Work Text:
bibite ex hoc omnes
Graecia capta ferum victorem cepit. Hor.
Пленённая Греция покорила своего грубого победителя. Гораций.
Они условились встретиться после обеда. Сегодня был важный день: Наполеон собирался сообщить прусской чете своё решение по их землям. «Их» — потому что во время долгих аудиенций с Талейраном днём и ещё более долгих чаепитий с Александром ночью он всё-таки позволил уговорить себя не уничтожать Пруссию до конца.
И тем сильнее его злил тот факт, что они безмерно опаздывали. С того момента, как они с Александром переступили порог этой залы, прошло уже десять минут и его нога начинала нервно подёргиваться от раздражения. В воображении сами собой вырисовывались сцены, как он саблей разрубает карту Европы, на которую он успел вдоволь насмотреться за эти дни, и отсекает от Пруссии гораздо больше, не сверяясь ни с планами, ни с берегами рек.
— Вы пыхтите.
Александр отложил их общие заметки и, повернувшись к Наполеону, устремил на него взгляд, приправленный лёгкой укоризной. Наполеон фыркнул, но дышать действительно стал спокойнее. Это, впрочем, не помешало ему выплеснуть поток своего возмущения:
— Какая наглость — заставлять меня ждать! И вас, между прочим, тоже. А вы ведь так меня торопили, — Наполеон ехидно покосился на стоящих около двери гвардейцев и понизил голос, — «Ох, пожалуйста, давайте не сейчас, мы ведь опоздаем, это неприлично…» Теперь вы довольны?
Александр слегка порозовел, услышав свои слова в таком оригинальном пересказе, но ответил с прежней безмятежностью:
— Да. А вот вас, кажется, снедает нерастраченная энергия.
Александр положил ему руку на колено, вынуждая его перестать дрожать от нетерпения.
— Уверяю вас, у Фридриха и Луизы наверняка гораздо более уважительная причина для задержки чем то, что предлагали мне вы. К тому же этих жалких десяти минут всё равно не хватило бы, — он тоже опасливо обернулся на гвардейцев, но продолжил как ни в чём не бывало, — ни на что. Но если вы желаете, мы можем отложить всё это на завтра…
Его ладонь будто сама поползла выше. Наполеон свёл ноги, поймав её ровно посередине между коленом и пахом, и тяжело вздохнул.
— Чтобы испортить их обществом ещё один день? Наоборот, я бы хотел расправиться с этим побыстрее. У меня есть множество других, более приятных дел.
Он самую малость расслабил ляжки, и Александр, правильно поняв намёк, медленно двинул руку дальше, с силой оглаживая внутреннюю сторону его бедра.
— Это невыносимо! Если они не явятся сюда сию же секунду, территория Пруссии может стать ещё меньше!
К концу фразы голос Наполеона стал демонстративно громким, будто он ожидал, что Фридрих и Луиза подслушивают под дверью и тотчас появятся, ощутив его нетерпение.
Однако Александр ещё сильнее наклонился к его лицу и прежним интимным шёпотом обжёг ухо Наполеона:
— Не стоит так горячиться. Вы же договаривались о судьбе Пруссии не с ними, а со мной. Разве я давал вам повод для возмущений? Напротив, я бы хотел попытаться скрасить время вашего ожидания, а может и подсластить процесс расставания с немецкими землями. Как вы думаете, у меня получится?
Александр мягко ткнулся губами в висок Наполеона и тут же отстранился, зато его пальцы игриво проскользнули между бёдер и легли прямо на член, постепенно начинающий твердеть.
— Что вы хотите сделать?
За дверью наконец-то послышались торопливые шаги, но они, ещё минуту назад способные обрадовать Наполеона до чёртиков, внезапно потеряли для него всякое значение. Александр, тоже заметивший эту перемену, торжествующе ухмыльнулся и спросил, с вызовом посмотрев ему в глаза:
— Просто скажите: да или нет?
Наполеон недоумённо нахмурился и всё-таки ответил:
— Да.
В следующий миг произошло сразу несколько вещей. Гвардейцы распахнули двери, впуская в залу опоздавшую прусскую чету. Наполеон, всё ещё озадаченный предложением Александра, поднялся, чтобы их поприветствовать. А Александр исчез. Только скрипнули по паркету ножки его стула, да взметнулся угол скатерти.
Ошеломлённый этим загадочным происшествием, Наполеон даже забыл отчитать новоприбывших, и когда они все расселись за столом, напрочь прослушал так волновавшую его ранее причину их задержки. И Фридрих, и Луиза выглядели изрядно запыхавшимися. Вдобавок к этому у Фридриха на щеках горел багровый румянец, и вид его был не таким несчастным, как всегда. У Луизы из причёски выпала фривольная прядь, а взгляд, которым она его одарила, столь отличался от её обычных, пылающих ненавистью и оскорблённым достоинством, что, вероятно, достался Наполеону по чистой случайности. В его голову закралось подозрение, что Александр ошибся, защищая их. Но тут Наполеон увидел ошарашенное лицо гвардейца, и его мысли вновь вернулись к таинственному исчезновению царя.
Наполеон поддержал светскую беседу (кажется, спросил у королевы об её впечатлениях от повторного посещения Тильзита), а сам, пытаясь нащупать под столом Александра, осторожно двинул ногой и чуть не вздрогнул, когда за неё ухватились чужие пальцы.
Происходящее вдруг стало похожим на сон, привидевшийся от излишка вина. Он чувствовал, как Александр шевелится под скатертью, стараясь устроиться поудобнее, то и дело касаясь его ног. Всё это словно было детской игрой — и Наполеон её поддержал: когда Александр случайно задел пустой стул, он нахмурился так, будто ударился об него сам.
Прусская чета, кажется, приняла это за выражение его гнева: их вопросительные взгляды вновь синхронно обратились к двери, а затем вернулись к Наполеону. Они, очевидно, ждали появления четвёртого участника переговоров, но — абсолютно тщётно — ведь именно в этот момент он настойчиво раздвинул колени Наполеона, а его руки устремились к пуговицам штанов. Игра, безусловно, больше детской не была.
Наполеону хотелось издевательски потянуть время, дать им ложную надежду на прибытие их заступника, а затем окончательно растоптать её, однако ловкие пальцы Александра уже расправились с его нижним бельём и требовательно обхватили член. Наполеон каким-то образом уловил желание Александра, чтобы он в своей речи перешёл к делу, и он… послушался.
— Наш брат, император Александр, почувствовал себя плохо и не сможет сегодня присутствовать. Он просил передать вам свои глубочайшие извинения.
Фридрих снова помрачнел, Луиза растерянно вздохнула и даже гвардейцы после этой реплики недоумённо уставились на отодвинутый стул рядом с Наполеоном, на котором ещё пять минут восседал абсолютно здоровый Александр. И только Наполеону не было дела до того, как прозвучали его слова, потому что ладонь Александра в награду за послушание дважды прошлась по всей его длине, поддерживая его возбуждение, хотя, видел бог, в этом уже не было никакой нужды. У Наполеона стояло так, что было почти больно, и он поспешил перейти к условиям договора: чтобы получить ещё немного стимуляции — или чтобы побыстрее закончить и, вытащив Александра из-под стола, заставить его ответить за эту выходку.
— Я надеюсь, вы понимаете, что мы пригласили вас сюда отнюдь не для того, чтобы обсуждать с вами условия мира, а лишь чтобы их сообщить. И даже это только из моего уважения к императору Александру.
Пальцы пропали — Наполеон подумал, что царю пришлась не по нраву такая грубая подначка — и тут же вернулись, аккуратно направив его член вниз. Произнести ещё одну заготовленную издёвку Наполеон не сумел, потому что ощутил, как его головку на миг прижали к бархатной коже — вероятно, щеки, а затем провели ею по мягким и неровным губам (за эти несколько дней Наполеон уже успел тщательнейшим образом изучить и губы Александра, и его привычку их постоянно прикусывать). Головка проскользнула дальше, по горячей и влажной внутренней стороне губ к кончику языка, и вдруг всё замерло. Очевидно, Александр ждал, когда он начнёт перечислять условия.
— Прежде всего… Вы наверняка хотели бы узнать, какие территории я возвращу Пруссии?
Луиза холодно кивнула. Наполеон тоже ответил ей показательно недовольной гримасой, которая, однако, вышла кривоватой из-за того, что Александр, довольный направлением беседы, сомкнул губы вокруг его ствола и вобрал его в рот почти до половины, а затем медленно двинулся обратно.
— Но для начала примите к сведению, что вы будете обязаны присоединиться к континентальной блокаде и закрыть все свои порты для английских товаров.
Луиза снова молча кивнула, но по выражению её глаз, по наклону головы, по сцепленным пальцам было ясно, что соглашается она только для вида. Поэтому…
— И вывод французских войск с возвращённых территорий произойдёт только после выплаты контрибуции, о сумме которой мы договоримся позднее.
Королева побледнела и злобно сверкнула глазами, Фридрих вздохнул, и даже Александр замер, а его губы досадливо сжались вокруг головки. Однако это непроизвольное движение принесло совсем другой результат, и пока все в комнате осознавали размер подкинутой им свиньи, Наполеон старался скрыть, как мощно пронзили его тело искры удовольствия.
— Я не ставлю под сомнение вашу добросовестность, но будет ли кто-то выступать гарантом и контролировать выполнение этого положения?
Фридрих, кажется, впервые за сегодня смотрел прямо на него.
— Персона Александра вас устроит?
Царь подался вперёд, в этот раз насаживаясь на его член ещё глубже, чем в предыдущий.
— Да.
— Хорошо. В таком случае, — Наполеон резким движением придвинул к себе бумаги, на которых его мелкие буквы были перемешаны с карандашными пометками Александра, — вам остаётся правобережная часть герцогства Магдебургского.
Как бы сильно ему не хотелось раствориться в чувственных движениях тёплого царского рта, он нашёл в себе силы кинуть злорадный взгляд на Луизу, на лице которой на секунду отразилось осознание того, что выпросить Магдебург у неё не получилось. Но она мгновенно взяла себя в руки и приготовилась слушать дальше. На её мужа Наполеон даже не посмотрел, его взгляд сразу упёрся обратно в бумаги.
— Маркграфство Бранденбург кроме Котбусского округа.
Вместо пояснений, что этот округ перейдёт во владения саксонского короля, с уст Наполеона сорвался стон, тихий и короткий, но всё равно заметный. Он прикрыл глаза, притворившись, что это от усталости, от недомогания, от чего угодно другого… Но жар пополз по ушам и шее, и Наполеон понадеялся, что смуглость кожи сможет его скрыть. Шанс разоблачения был смехотворно мал: никто не стал бы даже предполагать, что они с Александром на встрече занимались таким. Но всё же он был, а Наполеон совсем не желал скандала, неловкой сцены и последующих экстравагантных слухов. Правда, стоило признать, что его репутация пострадала бы гораздо меньше, чем репутация Александра, но и подставлять его почему-то не хотелось.
Александр, очевидно, тоже понял, что перестарался с напором, а потому аккуратно соскользнул с его члена (Наполеон чуть не застонал повторно, когда представил эту картину) и легонько на него подул, давая им обоим передышку. Поток воздуха приятно охладил горячую влажную кожу и позволил Наполеону немного прийти в себя. Он открыл глаза, предельно сурово взглянул на прусскую чету (Луиза, кажется, подавила злорадную улыбку, но иного он от этой женщины и не ожидал) и, как ни в чём не бывало, продолжил перечисление.
— Герцогство Померанское и верхняя, нижняя и новая Силезия с графством Глац.
Александр, кажется, просто не мог сидеть смирно. Решив больше не рисковать, используя свой чрезмерно прекрасный рот целиком, он, судя по ощущениям, принялся быстрыми и невесомыми движениями языка оглаживать нежную кожу головки и борозду между ней и стволом. После некоторого недоумения (где он вообще этому научился и почему это так приятно?) Наполеона посетило подозрение, что пылкость Александра вызвана тем, что они так ничего и не решили по следующему пункту. Ещё вчера ночью, готовясь к этой встрече и в последний раз обсуждая условия, они опять до хрипоты спорили о том, какие территории от первого раздела Речи Посполитой должны остаться Пруссии. Александр, ползая по расстеленной на полу карте, добивался проведения границы по рекам, что дало бы королевству ещё три крепости, а вместе с ними и довольно большой кусок земли. Наполеон столь же настойчиво передвигал его руку на север. Александр взамен требовал свободной торговли на реках, протекающих в герцогство. Наполеон отвечал тем же в отношении всей Вислы, и последние два условия они даже согласились принять, но вот с городами так и не определились. За одним прикосновением последовало второе и третье, и стало уже как-то не до Пруссии.
И вот теперь Александр играл совсем нечестно. Наполеон не понимал, как к этому относиться. Сама идея вызывала в нём смех, а то, что Александр решился её воплотить — возмущение и одновременно восхищение его наглостью. Но нельзя было сказать, что она не сработала, сейчас Наполеону было так хорошо, что он был готов пойти на некоторые уступки. Однако Александр просчитался: ослабив натиск, он дал Наполеону возможность поразмыслить и понять, что он не может согласиться на всё — это откроет слишком явную возможность для манипулирования им (хоть и принесёт, вероятно, ещё много потрясающих мгновений). Нужно было определяться быстрее, несмотря на то, что Наполеон не отрывал глаз от границы, придуманной Александром, а также от своих предложений, написанных строчкой ниже, он чувствовал на себе нетерпеливые взгляды короля и королевы, которые даже представить не могли, от чего сейчас зависит их судьба.
Само это ощущение могущества вперемешку с умелыми и нежными прикосновениями языка к самым чувствительным местечкам в его теле подарило ему такое блаженство, что он решился. Герцогство Варшавское могло пожертвовать… одним городом, особенно если учитывать, что никакой реальной независимости Пруссии он предоставлять не собирался. Так что пусть пруссаки наслаждаются ещё одной крепостью, а он сегодня вечером насладится благодарностью за её возвращение, раз уж Александр сам перевёл их диалог в эту плоскость. Впрочем, тот, кажется, не будет возражать.
— Часть округа Нетц, лежащего к северу от большой дороги, идущей от Дризена к Шнайдемюлю, и от линии от Шнайдемюля к Висле через Валдово по границе округа Бромберг. Плаванье по реке Нетц и Бромбергскому каналу от Дризена до Вислы останется свободным и беспошлинным.
Наполеон почувствовал длинный и тёплый выдох Александра. Похоже, они поняли друг друга. Порхание, очень приятное, но недостаточное, прекратилось, вместо него Наполеон вдруг ощутил сильное давление обратной стороны языка: их уздечки соединились, и вся его сдержанность чуть не полетела к чёрту. Но Александр явно рассчитывал на то, что он сумеет не выдать себя, поэтому взгляд в текст — а дальше будь что будет.
— Помералия, остров Ногат и земли по правую сторону Ногата и до Вислы, Эрмерланд…
Голос сорвался, когда Александр с усердием провёл языком вокруг головки, а потом устремился вниз, старательно вылизывая весь его член.
— И королевство Прусское в тех границах, какие были на 1 января 1772 года.
Он поднял глаза на прусскую чету, чтобы навсегда запечатлеть этот великолепный момент в своей памяти.
— На этом всё.
Их реакция его не разочаровала. Луиза, до этого жадным взглядом сопровождавшая каждое его слово, будто натолкнулась на стеклянную стену: её лицо окаменело, и только задёргались губы в безуспешной попытке сделать новый вдох. Фридрих, кажется, всё это время беззвучно молился, чтобы Наполеон не заканчивал говорить, но теперь он бросил это неблагодарное занятие и, с вызовом посмотрев на Наполеона, взял жену за руку, успокаивая. Их переплетённые пальцы уютно устроились на столешнице, и Наполеон даже почувствовал какую-то завистливую досаду от такой демонстративной поддержки друг друга.
Правда, он тут же отбросил эту эмоцию: проигрывать, держа любимую за руку, было не для него. В конце концов, он мог взять за руку Александра, потом, когда они останутся наедине. От этой убогой, жалкой мысли по скулам пополз румянец стыда. В это время царь уже добрался до основания члена и прижал его к животу. Наполеон опустил взгляд и увидел, как из-под скатерти торчит его влажная и налитая кровью головка, а ухоженные ногти аккуратно зарываются в паховые волосы. Он снова пожалел, что не может увидеть всей картины целиком. В этот момент Александр коснулся своими мягкими и мокрыми от слюны и смазки губами его яиц, и тело Наполеона прошило токами удовольствия. Больше он ни о чём не жалел.
Пауза продлилась долго. Наполеону не хотелось отвлекаться от этой тягучей, сладостной ласки, начавшей ощущаться ещё ярче, когда Александр добавил к губам язык и деликатные посасывающие движения. У Наполеона не получалось думать ни о стоящих у двери гвардейцах, наверняка обеспокоенных его состоянием, ни о прусской чете, которой тоже требовалось время, чтобы оправиться от удара. Стало неважно, как это будет выглядеть. Он закрыл глаза и откинул голову, в самый последний момент проглотив рвущийся наружу протяжный стон. Ещё мгновение, ещё одно нежное движение языка и он сможет раствориться в дивной райской неге и забыть обо всём.
Но Александр, почуяв неладное, бережно выпустил его яйца изо рта. В этот момент он показался Наполеону самым жестоким человеком в мире. Он был готов дать ему столь многое, если бы Александр просто позволил ему пренебречь приличиями!
Но делать было нечего: волна экстаза постепенно отступила, снова затаившись в сгибе локтя и в кончиках пальцев на ногах, дыхание почти выровнялось, а вернувшийся здравый смысл подсказал, что закончить эту встречу нужно как можно скорее. Этой мысли вторил Александр: его пальцы выпутались из тёмных волос и с умеренной силой сомкнулись на основании члена. Больно не было, но Наполеон вдруг почувствовал себя ребёнком, оставленным без сладкого, и мстительно решил расспросить Александра позднее, откуда у него такие умения и таланты.
А пока он пододвинул к себе откинутые в пылу наслаждения бумаги и левой рукой незаметно нырнул под стол. Александр, заигрывая, тут же потёрся об неё щекой, а потом замер, прильнув к его ладони.
Наполеон прочистил горло, готовясь озвучить заключительные пункты. Его большой палец надавил на влажные податливые губы и Александр послушно распахнул рот. Наполеон подтолкнул его голову к своему паху и почувствовал, что он улыбается уголками губ. Его желание Александр разгадал без других подсказок и, не разжимая пальцев у основания, снова неторопливо вобрал в себя его член. Рукой Наполеон скользнул по полоске бакенбард вверх и, зажав кудри между пальцами, потянул его голову на себя, ещё сильнее насаживая его на пенис. Но не слишком глубоко: было бы неловко, если бы Александр закашлялся. Его головка остановилась около корня языка, и Александр покорно застыл в такой позе, повинуясь руке, давящей на затылок, и носом практически упираясь в собственные пальцы и тёмные завитки паховых волос. Они оба оказались в ситуации пата, весьма, надо сказать, пикантной, и только тогда Наполеон удосужился вернуть своё внимание прусской чете.
— Армия королевства будет сокращена до сорока тысяч человек.
Невыносимо хотелось дёрнуть бёдрами, толкнуться глубже, погрузиться в тугое горло и всё-таки заставить Александра расцепить пальцы.
— Будет установлено свободное плаванье по Висле, а также король Саксонский сможет беспрепятственно пользоваться военным путём через ваши владения для сообщения между королевством Саксонским и герцогством Варшавским.
Королева кивнула, смиренно приняв, наконец, свою участь, но голос внезапно подал Фридрих, кажется, решивший, что больше ему терять нечего:
— Не доставит ли создание герцогства Варшавского неудобств брату нашему Александру?
Наполеон не выдержал и немного толкнулся в рот, доставляя Александру неудобства совсем другого рода, и лишь затем произнёс:
— Он сам отказался от предложенных мною земель между Неманом и Вислой.
Александр в ответ, словно дразнясь или призывая Наполеона поторопиться, зашевелил языком, насколько это вообще было возможно в его положении.
— Город Данциг будет восстановлен в его независимости под покровительством короля Саксонского.
Язык Александра внезапно напрягся и с силой дёрнулся вверх, вместе с собой чуть приподнимая член, и одновременно Александр подался вперёд, проталкивая его ещё глубже. Головка упёрлась в заднюю часть нёба, а Наполеон подавился воздухом и осознал, что на сегодня это условие было последним. Понял он и что Александр добивается от него ещё одной уступки. Что ж, его методы ведения переговоров оказались чрезвычайно эффективными.
— И под покровительством короля Прусского. На этом всё. Остальные пункты мы передадим посредством наших представителей.
Встать, чтобы попрощаться с ошарашенной его резкостью прусской четой, Наполеон бы никак не смог. Его левая рука всё ещё удерживала голову Александра, не давая ему отстраниться от его члена пусть даже рефлекторно, а ноги подрагивали и разъезжались от предвкушения скорой разрядки. Стоило королю и королеве удалиться, Наполеон прикрикнул на гвардейцев:
— Вон!
И только после того, как за ними закрылась дверь, Наполеон задрал скатерть и уставился на Александра. Открывшееся ему зрелище было очень, очень красивым. Встрёпанные белокурые вихры, открытый лоб с капельками пота у корней волос, горящие пунцовым румянцем щёки, дрожащая челюсть, алые натруженные губы. Александр живописно разлепил влажные ресницы и поднял свои жадные, волнующие, ставшие почти прозрачными глаза. Его пальцы медленно отпустили член, руками он упёрся в разведённые бёдра Наполеона, как бы предоставляя ему полную свободу действий.
Он пару раз толкнулся в податливое горло, но поза была неудобной, а напряжение слишком сильным, почти болезненным, и он отступил. Разжал пальцы, позволяя Александру творить чудеса своим волшебным, искусным ртом.
Александр сомкнул губы и плавно отклонился назад, старательно собирая с члена лишнюю влагу. Головка выскользнула из его рта с отчётливым неприличным звуком, и пока Наполеон слушал его повторяющееся эхо в своей голове, Александр уже вновь втянул её в рот, снова насаживаясь на его член. Он двигался, с каждым разом наращивая темп, каким-то невероятным образом делая что-то своими щеками — Наполеон смотрел, как они надуваются и втягиваются внутрь и чувствовал, как в ушах нарастает шум прибоя.
Дышать стало тяжело, он только безрезультатно заглатывал воздух, и из открытого рта вдруг вырвался неожиданно высокий стон. Глаза сами собой закатились, но взгляд поднялся не к богу, а всего лишь к лепнине. Не в силах сопротивляться, Наполеон чертовски пожалел, что не увидит, как рот Александра наполняется следами его наслаждения. Впрочем, мелькнула совершенно не нужная в эту минуту мысль, может быть, Александр согласится на ещё один раз, и уж тогда он ни на секунду не отведёт от него своего взора… Но сейчас будущее было неважно, как и прошлое, да и настоящее в лице замерших за не такой уж толстой дверью гвардейцев отошло на второй план. Его выгнуло почти дугой, в последний миг он на ощупь сжал пальцы Александра на своём колене и с громким протяжным всхлипом кончил.
Когда тьма перед его глазами рассосалась, первым, что он почувствовал, было ласковое поглаживание по руке. Дыхание ещё не восстановилось, да и шевелиться совсем не хотелось, но он всё же опустил голову — и обнаружил на себе лучистый и заинтересованный взгляд Александра. Он так и не выпустил изо рта опавший член, а от уголка его губ к подбородку тянулся тонкий подтёк то ли слюны, то ли семени. Тепло рта и ободок растянутых губ вдруг сменились бережными очищающими прикосновениями упругого языка, и от этой заботы Наполеон внезапно ощутил таинственно приятный трепет в районе сердца.
Закончив, Александр помог ему застегнуть брюки и вылез из-под стола. Наполеон откинулся на спинку стула и всё ещё немного дрожащими руками притянул его к себе на колени. Александр приобнял его за плечи и облизнулся. Дотронулся кончиками пальцев до онемевшей челюсти. Слегка раздвинул ноги, явственно напрашиваясь на ласку. Наполеон залюбовался его лихорадочным румянцем и блестящими, возбуждёнными глазами, и губами, набухшими и приоткрытыми от коротких и частых вдохов.
Александр прочистил горло:
— Почему же вы не упомянули об амнистии? И разве вы не собирались перечислить территории, отходящие к Вестфалии и герцогству?
Это не было похоже на его обычное щебетание: голос звучал хрипло, а слова произносились медленно и с явным трудом. И взгляд — дразнящий, уверенный и бесшабашный, не содержащий в себе ни толики рассудка.
Наполеон поднял брови, сделав вид, что удивлён этому вопросу, но тут же не выдержал и ухмыльнулся.
— Не хотите ли вы мне напомнить перечень этих территорий?
Теперь настала его очередь издеваться. Ладонь Наполеона огладила обтянутое лосинами колено, скользнула выше по внутренней стороне бедра и остановилась — в миллиметре от цели. Александр гулко ахнул, попытался дёрнуться вперёд и получить столь желанное прикосновение, но Наполеон другой рукой сильнее прижал его к себе, удерживая на месте. Александр повернул голову и Наполеон с наслаждением увидел, как в его глазах проступает осознание, что он попался.
Однако Александр был слишком прекрасным, слишком открытым и трогательным, чтобы долго его томить. И слишком послушным: он оглянулся на стол, нашел взглядом заметки, убедился, что они слишком далеко и, кажется, действительно открыл рот, чтобы начать перечислять земли по памяти, но не успел ничего сказать — Наполеон принудил его к молчанию самым классическим (и, несомненно, одним из самых приятных) способом.
…На выходе из залы они честно попытались привести себя в порядок. И если довольный вид Наполеона особенных подозрений не возбуждал, то откровенно растрёпанный Александр рядом с ним своими карминовыми, вызывающе припухшими губами, даже не проронив ни слова, мог рассказать абсолютно обо всём.
Но ничего другого им не оставалось. Распахнув двери, Наполеон увидел, как вытягиваются лица гвардейцев, отлично помнящих, что они оставили его в одиночестве. Изумлённые взгляды метались между ним и царём, а повернув голову, Наполеон озадаченно заметил, как Александр игриво и совершенно бесстыже подмигнул одному из солдат. Всё выходило из-под контроля, даже его эмоции: смесь собственничества, гордости и внезапно накатившей нежности вдруг потребовала у него обнять Александра за талию, но он сдержался. Только схватил его за руку и почти волоком потащил за собой, одновременно раздумывая, стоит ли на всякий случай запомнить лица этих гвардейцев или лучше выкинуть их из головы. Александр скоро приноровился к его шагу и испустил тяжёлый горестный вздох: его фокус с исчезновением подошёл к концу, и теперь ему снова нужно было быть у всех на виду. Как это утомительно!