Chapter Text
За низеньким подслеповатым оконцем — два бревна выпилили, вставили раму и застеклили, — завывала вьюга. Карлито чудилось, что она напевает похоронный марш.
А ведь как хорошо все начиналось! Зимний Излом они провели в Ноймаре — на этом настояли герцог Ноймаринен с супругой. «Если есть возможность, Зимний Излом надобно отмечать с семьей!» Монсеньор делал вид, будто недоволен, но Лито не обманешь: он видел, как ему все это нравится. Все эти домашние обычаи, все эти подарки под подушкой, и пышный бал с дамами непременно в белом и танцами до полуночи, и праздничный пир, где почему-то все было сладкое, даже печеные гуси, и те в сладком соусе... У них Зимний Излом отмечали совсем иначе — что в Кэналлоа, что в Надоре... а хотя у них в Надоре никаких изломных обычаев и не осталось, и когда они один раз зазимовали на севере, не успев вернуться в Кэналлоа, папа с отцом все семейные обычаи насочиняли заново. Но праздновать Излом в Ноймаре Лито тоже понравилось. К тому же ему льстило, как все удивляются, что он вовсе не боится морозов и уверенно кружит на коньках по только что замерзшему пруду, под гулкое пение молодого льда.
— А вы думали, я южанин? — смеялся он, с размаху ухнув в сугроб на берегу. — А вот и нет, я наполовину надорец!
Фрейлины герцогини хихикали и строили ему глазки, и Лито напропалую с ними заигрывал. Герцогиня Леона хмурила брови, но Лито прекрасно понимал, что это только для виду: флиртовать с омегой весело и совершенно безопасно, на это всегда и все смотрели сквозь пальцы, кроме самых уж записных ханжей — а герцогиня Леона была кто угодно, только не ханжа.
Хотя при своем монсеньоре Лито с девицами не заигрывал. Не потому, что монсеньор ханжа и осудит, а потому, что при нем Лито было не до девиц. Ему нравилось, как Рудольф на него смотрит, как провожает взглядом, точно кошка прыгающую за окном пичугу, как расширяются у него ноздри, когда Лито подходит ближе — и Лито ловил себя на том, что нарочно встряхивает распущенными волосами, чтобы запах разлетелся подальше... никогда и ни с кем он так не делал, и всегда считал эти омежьи уловки глупостями, а сейчас вот сам себя вел ровно так же, и только потом спохватывался: да что ж я делаю?.. — но ему нравилось, как у Рудольфа темнеют глаза и как он стискивает губы, силясь сделать вид, будто ничего не происходит.
Так было хорошо. Так было правильно. Оба они понимали — и все кругом понимали, — что они с Рудольфом предназначены друг другу. Но пока Лито пьет свои травы, пока его запах еле слышен и не дурманит голову альфам, пока сам Лито владеет собой и может вести себя как обычный мужчина, между ними ничего не будет. Пока они просто соратники, Лито его оруженосец, Рудольф его монсеньор и наставник. Если хотите, это испытание такое. Возможность приглядеться друг к другу и передумать. Убедиться, что оба они не ошиблись и между ними есть что-то еще, кроме наваждения, звериного желания, навеянного дивным, редким слиянием ароматов.
Когда Лито сравнялось тринадцать, он впервые потек. В принципе, это не было для него неожиданностью, папа еще лет в восемь объяснил ему, как и что будет, и почему он не может драться на равных с альфами и ему придется использовать разные уловки, которым папа его со временем научит. Лито и обиделся, и огорчился — но папа ему сказал, что всякий должен уметь играть теми картами, какие ему сдали. У альфы свое оружие, у омеги свое. И Лито пораскинул мозгами и решил, что быть как папа, пожалуй, тоже неплохо. Ну папа же лучший, да? И то, как отец на него всегда смотрит... наверное, Лито тоже хотелось, чтобы на него так смотрели. Как будто он бесценное сокровище, единственное в мире. Нет, его родители тоже любили, и его, и старших братьев — но ни на кого, кроме папы, отец никогда так не смотрел.
Но после первой течки папа впервые стал разговаривать с ним на равных, как со взрослым.
— А почему ты мне этого раньше не говорил? — спрашивал Лито.
— А раньше ты бы не понял, — отвечал папа. — Есть вещи, которых не поймешь, пока не почувствуешь. Тем более ты.
— Почему я?
— Потому что ты слишком гордый и умный. Если бы я сказал, что наступит момент, когда ты забудешь себя и полностью подчинишься желаниям тела, ты бы мне просто не поверил. Нет, только не ты, с тобой такого быть не может и никогда не будет.
— Ты тоже так думал, да? — догадался Лито.
Папа кивнул.
— Ну и вот, ты на себе испытал и убедился. Вот теперь с тобой можно говорить.
— А это что, каждый раз теперь так будет?!
— Не совсем. В первый раз это было пробуждение тела, оно само еще толком не знало, чего хочет. С каждым разом это будет все очевиднее, а когда ты совсем созреешь... наверное, годам к пятнадцати... твое тело окончательно все поймет, и тебе придется всерьез беречься. Потому что оно будет звать к себе альфу, и все альфы вокруг захотят откликнуться на твой призыв.
Лито вообразил себе виденную на улице собачью свадьбу и поежился.
— Хорошо, что мы все-таки люди! — сказал Лито.
— Это как раз то, о чем я с тобой и хотел поговорить, — кивнул папа.
— О чем?
— Вокруг тебя всегда будут альфы. Много альф. И часть из них будет видеть в тебе омегу и только омегу. Того, кто может дать — или не дать, того, кому можно присунуть — или нельзя присунуть. И только.
Лито передернуло от отвращения, и он укоризненно посмотрел на папу. Вот чего он никак не ожидал, это того, что его папа станет говорить такими словами. Такими... гадкими, пошлыми. Грязными. Которые и самого себя, и все, что с ним происходило сейчас, заставляли чувствовать пошлым и грязным.
Папа кивнул, и Лито понял, что он это так не случайно сказал, а нарочно.
— С этим ничего не поделаешь, мой мальчик. По молодости меня это злило до белого каления, я буквально на стенку лез, пытаясь доказать, что я не только омега, что я тоже человек, что я ничем не хуже альфы, что я лучше любого альфы!
— И ты доказал? — спросил Лито.
— Доказал, — хмыкнул папа. — Я дрался лучше всех, я осмеливался на такое, на что не решались самые отчаянные альфы, я первым кидался в битву, я рисковал головой... И вот что я тебе скажу, Лито: все это было зря. Потому что эти люди по-прежнему видели во мне всего лишь омегу. Ну вот такого отчаянного, сумасшедшего омегу. Но не равного себе, нет. Поэтому, Лито, мальчик мой, не надо никому ничего доказывать. Если видишь, что ты для него не человек, а просто омега, который не даёт — по возможности повернись и уходи. Благо, ты из такой семьи, что можешь себе позволить не связываться с теми, с кем не стоит иметь дела. Нет, конечно, бывает и такое, что уйти нельзя — но, по крайней мере, такого человека можно не подпускать к себе близко, только и всего. По молодости трудно бывает выбрать верно, и кажется, будто всякая случайная связь — любовь на всю жизнь, не иначе. Это нормально, тут ничего не поделаешь, это надо просто пережить и перерасти, пока не отыщешь того, с кем в самом деле стоит остаться вместе, — тут папа рассеянно потер метку на шее, и Лито улыбнулся. — Но вот с такими — даже не пробуй. Выбирай тех, для кого ты прежде всего человек, а потом уже омега.
И этот разговор Лито запомнил накрепко. Хотя вообще-то у него все было не так, как у папы. Просто папа, наверно, очень уж долго искал того, с кем стоило остаться вместе. А у Лито никаких случайных связей не было. С девушками он целовался, и не только целовался — многие девицы предпочитали впервые попробовать с омегой, потому что это безопасно, в подоле не принесешь, и никакой ветропляски не надо. Но с альфами он не пробовал ни разу, и даже не хотел — чужие запахи скорее отталкивали, чем притягивали. А потом была Лаик, а после Лаик его взял себе Рудольф. И вот тут Лито вспомнил тот давнишний разговор с папой, и изо всех сил старался убедиться, что он для Рудольфа не просто сладкий омега. Потому что в глубине души чувствовал, что если он останется с Рудольфом, то это будет навсегда — и ему отчаянно не хотелось быть для него омегой и только. И чем дальше, тем больше Лито убеждался, что, похоже, выбрал верно. Рудольф держался подчеркнуто ровно и вежливо, вел себя как наставник и всячески избегал лишних прикосновений. Лито мог бы даже решить, будто он ему противен — но чутье омеги заставляло понимать верно: Лито так ему нравился, что Рудольф опасался подходить ближе, чтобы не забыться. И да, так было правильно: Лито и сам опасался подходить ближе, чтобы этот сильный, головокружительный запах не свел его с ума. Сходиться, как альфа с омегой, было еще рано: если они хотят остаться вместе навсегда, как папа с отцом, надо сперва как следует подружиться.
А после Зимнего Излома они собрались и уехали сюда, в горы на границе с Дриксен. Мирный договор, заключенный с новым кесарем после Великого Излома, пока еще держался, но все сходились на том, что он, похоже, доживает последние месяцы и снова будет война. И здесь, на границе, это ощущалось сильнее, чем где бы то ни было. Сюда они приехали еще весной, провели тут все лето и осень. Лито уже успел привыкнуть и к армейским порядкам, и к субординации, и к суровому армейскому быту; освоил нехитрые обязанности оруженосца, сдружился со своим денщиком, с денщиком монсеньора и с порученцами генерала Кальперадо, при котором состоял его монсеньор. Поездка в Ноймар на Излом была чем-то вроде отпуска — а после возвращения капитана Ноймара с его ротой отправили стеречь небольшой перевал на границе с Дриксен, в верховьях Доннерштрааль. Поначалу зима лишь подкрадывалась, но к концу Зимних Скал наступила всерьез. Один снегопад следовал за другим, все горные дороги и тропы замело начисто. «Ну все, — сказал как-то раз пожилой канонир, глядя со стены форта туда, где еще неделю назад была каменистая дорога к перевалу, а теперь белела ровная пуховая перина, — теперь до весны дриксов можно не ждать». Лито не понял, о чем он, но немного погодя неосторожно сошел с утоптанной дорожки, сделал шаг в сторону — и ухнул в свежий снег, как в болото, выше пояса. Чуть было не утонул прямо посреди двора. Теньент Гельбраузе, которому Лито как раз любезно уступил дорогу, и шедший с ним корнет, радостно гогоча, вытянули оруженосца из сугроба. Лито и сам заливался хохотом — но урок усвоил. Без дороги сейчас ходу нет, а дороги торить некому. Бергеры подоставали из чуланов снегоступы: здоровенные овальные штуковины, оплетенные кожаными ремнями или полосами лыка, смахивающие на великанские ракетки для игры в волан. На этих снегоступах можно было ходить по снегу не проваливаясь — но это было довольно утомительно, и ходить в них быстро все равно не получалось. Ну, и коней в такое, понятно, не обуешь — даже если получится поставить пушки на сани. В самом деле, до весны, пока не сойдет снег, опасаться нападения не приходилось.
Жизнь маленького гарнизона вошла в размеренную зимнюю колею. Существование отмерялось сигналами горна, от подъема до отбоя. Главными событиями дня были утреннее построение, завтрак, обед и ужин. Солдаты с нетерпением ждали положенной вечерней порции касеры, собирались у огня, резались в кости и травили байки — Лито иногда приходил послушать, а иной раз даже и сам рассказывал что-нибудь, слышанное в детстве от папы. Солдаты покатывались со смеху и в целом относились к оруженосцу как к любимому младшему братишке. Особенно когда стало известно (не от самого Лито — он бы, конечно, про такое болтать нипочем не стал, еще подумают, будто он хвастается!), что этот барчук не просто чей-то там барчук, а сынишка САМОГО Рокэ Алвы. Офицеры, в сущности, занимались примерно тем же, разве что с поправкой на бóльшие возможности. Пили вино (вино из гарнизонных запасов, впрочем, выдавали понемногу, чтобы хватило до весны), касеру, тюрегвизе, играли в карты, музицировали, целомудренно ухаживали за дочками бергера-коменданта, девицами бойкими, но суровыми, которые благоразумно любезничали со всеми, но никого особо не привечали. Любители чтения обменивались книжками — сейчас любое, самое нудное чтиво было на вес золота; сборник Барботты выучили наизусть и перебрасывались цитатами; Лито, который по совету папы привез с собою целый тюк романов, пьес, гальтарских поэм и военных трактатов, взлетел во всеобщем мнении до высот недосягаемых. В целом было скучно, но спокойно.
Пока Лито не разбил бутылку.
Когда кончилась очередная порция омежьего отвара, Лито перебрал свои мешочки с травами и выяснил, что последней порции должно хватить примерно до конца Зимних Молний. По уму, стоило бы разделить их пополам, сварить вдвое меньше, а оставшееся использовать потом. Но Лито, честно говоря, поленился. Отвар он всегда варил сам — папа приучил: «Есть вещи, мой мальчик, в которых ни на кого полагаться не стоит, чтобы сделать как следует, надо делать самому». И дело это, по правде сказать, было нудное донельзя. Довести до кипения, сдвинуть на самый край, чтобы вода не бурлила, а еле-еле играла, всыпать первую порцию трав, размешать, прочитать с выражением одиннадцать сонетов Веннена (обычно время отмеряли чтением молитв, но папа, как всегда, все делал по-своему), всыпать вторую порцию трав, прочитать еще три сонета... и это даже не середина процесса! Готовому отвару надо было дать настояться в печи до утра, пока все не остынет, и потом уже перелить в бутылку.
И вот эту-то бутылку, в которой хранился весь его запас омежьего снадобья, горького, вонючего пойла, позволяющего жить без течек и чувствовать себя человеком, а не сукой в охоте, Лито и разбил. Выронил. Упустил. Кокнул о каменный пол и остался стоять, тупо глядя на россыпь осколков и зеленоватую лужу, неторопливо впитывающуюся в щели между плитами. Пока Эдди, денщик Рудольфа, не заглянул зачем-то в чулан, не увидел лужу и не сказал: «Да вы ступайте, барчук, я тут все приберу».
Тогда Лито ушел. Делать все равно было нечего. Идея собрать тряпкой хотя бы часть разлившегося ему, конечно, в голову приходила, но он от нее отмахнулся сразу — отвар растекся ровным слоем на пол-чулана, смешался с мусором и пылью, и того, что удалось бы собрать и процедить от осколков и прочей дряни, не хватило бы даже на один прием. Цепляться за соломинку было бессмысленно. Это была катастрофа.
Лито начал пить снадобье заранее, за полгода до Лаик, и теперь, получается, принимал его уже два года с лишним. Не слишком долго, но не так уж и мало. После отмены его ждала бурная, мучительная течка, когда изголодавшееся тело будет отчаянно требовать своего. Требовать альфу. И альфа... альфа будет рядом. И что сделает Рудольф? Удержится ли? Устоит ли?
Сознаться Рудольфу он не решался до последнего. Перед течкой, как всегда, сознание плыло, настроение сделалось неровным — то внутри бурлило беспричинное веселье, тянуло прыгать и беситься, то вдруг накатывала дурацкая плаксивость, глаза были на мокром месте, хотелось рыдать от любого пустяка, то вдруг охватывала раздражительность, все кругом злило и хотелось что-нибудь разбить или заехать в морду кому-то, все равно кому... И когда однажды утром Лито ни с того ни с сего вдруг наорал на денщика, и вот только что в ухо не съездил, за спиной вдруг раздался спокойный голос монсеньора: «Ступайте, Петер. Можете быть свободны. Ступайте, ступайте». И Лито испуганно притих, как будто его застукали за какой-то недозволенной шалостью. А Рудольф дождался, пока денщик затворил за собой дверь и его шаги в коридоре затихли, и так же спокойно спросил:
— Карлос, вы ничего не хотите мне рассказать?
И вот тут Лито разревелся. Позорно, как маленький, навзрыд, до соплей, уродливо кривя губы. А придя в себя, обнаружил, что Руди прижал его к себе и гладит по спине, говоря:
— Все в порядке, мой хороший. Все в порядке. Все будет хорошо. Не бойся. Я с тобой. Мы справимся.
Глупо же, да? Глупо. Это же просто слова. И тем не менее Лито как-то сразу отпустило. И катастрофа перестала быть катастрофой. И неминуемая течка перестала казаться концом света: ну подумаешь, течка, в первый раз, что ли. И то, что с ним будет альфа, и то, что альфа его, конечно же, обязательно повяжет, и тогда... Это все тоже перестало быть ужасным и неизбежным. Лито как будто бы спрыгнул с дерева — но не просто так, а на руки к отцу. Падать совсем не страшно, когда уверен, что тебя непременно поймают. И эта невыносимая, неподъемная ответственность за все, что будет дальше, которая давила его все эти недели, вдруг взяла и исчезла. Рудольф перехватил ее и взял на себя. Омега не обязан, никогда не обязан заботиться о себе во время течки. Это неправильно, такого быть не должно. Альфа заботится обо всем, альфа все решает — и именно альфа отвечает за то, чтобы течка миновала благополучно. И за то, повяжет ли он омегу и будет ли у них ребенок, тоже отвечает альфа.
И когда пришла первая жаркая волна, накрыла с головой и поволокла куда-то на глубину, лишая опоры, сильные руки держали его, не давая уйти на дно, и уверенный, добрый голос говорил на ухо:
— Не бойся. Не бойся, радость моя. Все будет хорошо. Я знаю, что делать.
И когда Лито снова очнулся и повернул голову, пытаясь угадать, сколько же времени прошло, он обнаружил, что лежит в постели, а рядом спит Рудольф. Волосы у него были растрепаны, лицо осунулось, под глазами залегли синяки — так, будто он не спал неделю. Может, так оно и было? Может ли течка длиться целую неделю?
Лито прислушался к себе. Ощущения были подзабытые, но привычные и знакомые. Опустошенность и истома, как в детстве после болезни, когда несколько дней подряд валялся в жару и наконец-то пришел в себя. И еще... еще слегка саднило там, сзади. Лито осторожно пощупал — нет, отверстие по-прежнему казалось тугим и сомкнутым. А впрочем... он все равно не сумеет определить, повязали его или нет. Пока сам не испытаешь - не поймешь. Он осторожно поднялся — на нем была рубашка, и рубашка, между прочим, сухая и чистая, а не жеваная, в пятнах пота и омежьей влаги. Значит, Рудольф, прежде чем свалиться спать, распорядился его переодеть... может быть, даже и сам его переодевал... Лито вдруг стало жалко, что он совсем ничего не помнит. Он сполз с кровати, пошатываясь, подошел к ночному столику, отхлебнул прямо из кувшина — вода в кувшине была разбавлена брусничным отваром, и оттого заманчиво пахла Рудольфом, Лито аж повело, пришлось ухватиться за столик, пережидая сладкие спазмы в животе. Ого, как его... Он отхлебнул еще, потом налил в кружку с краями — и услышал за спиной:
— И мне тоже... налей, пожалуйста. Пить хочу, умираю.
Голос у Рудольфа был хриплый, точно сорванный, и от этого почему-то снова повело. Наверно, Лито просто вело от всего, что связано с Рудольфом, от одной мысли... Интересно, у папы с отцом так же?
Он подошел к кровати, сел, отхлебнул из кружки, чтобы не расплескать — больно уж руки тряслись, — протянул кружку Руди. И сказал:
— Спасибо тебе.
Рудольф ответил не сразу — сперва присосался к кружке, словно конь к ведру, и опустошил ее чуть ли не одним глотком.
— За такое не благодарят, радость моя, — сказал он. — Тебе было плохо, а мне надо было, чтобы тебе было хорошо.
— Совсем хорошо? — поинтересовался Лито, искоса взглянув на альфу.
— Совсем хорошо, — Руди слегка улыбнулся. — Иначе бы тебе не полегчало.
— Значит, ты меня... — он не договорил, слегка поерзал на кровати. Ноющий зад снова напомнил о себе. Ну что же, сделанного не вернешь. Значит, через десять месяцев...
— Нет, не значит, — возразил Руди. — Разные есть способы обмануть природу.
— Руками? — спросил Лито.
— Руками, да. Я вижу, ты и так все знаешь.
— Папа рассказывал, — кивнул Лито. В предыдущие разы, когда жажда становилась невыносимой, он помогал себе сам — но это было не особенно приятно. А вот если Руди... Лито опустил глаза. Руди положил ладонь ему на колено и погладил, слегка приподняв подол рубашки. Лито сам не заметил, как раздвинул колени шире. Потом спохватился, смутился и провел рукой по шее. На шее ничего не было.
— Нет, конечно, я тебя не пометил, если ты об этом, — сказал Руди, наблюдая за ним из-под полуприкрытых век. — Я предпочел бы отложить метку до свадьбы... если получится, конечно.
Лито подумал немного, наклонился и осторожно поцеловал альфу в губы. Нет, он не собирался навязываться... но ничуть не удивился, когда могучие руки обхватили его и притянули ближе, укладывая на грудь. Не удивился и возражать не стал. Предположим, его тело уже получило свое — но сам-то Лито имеет право на капельку удовольствия?