Work Text:
Этажом выше пожилой автомеханик всё никак не может добраться до ванной комнаты. Коридор его скромной квартиры длится и длится, и ни одна из дверей не ведёт в нужное помещение.
Телевизор в баре идёт помехами и начинает показывать прямой эфир матча в обратной перемотке.
Громкость музыки в круглосуточной кофейне напротив немного меняется с началом каждой новой песни.
Лёгкие, лёгкие перекусы. Можно сказать, диетические.
Оно делает ещё один глоток горького пива, выразительно морщится и откидывается на спинку стула, изогнувшись не совсем естественным образом. Дважды моргает, обнаружив, что мрачного вида незнакомка направляется именно к его столику.
В баре немноголюдно. Сонные работники разливают пиво и нерешительно извиняются за проблемы с сигналом. Девушка проделывает несколько уверенных шагов от стойки и размашисто опускается на стул напротив, каким-то чудом не пролив ни капли напитков. Она оставляет на своей стороне стола стакан с виски и отодвигает бокал с чем-то розовым. Оно моргает ещё раз, когда каждый сустав на её покрытой шрамами руке смотрит на него в ответ. Из напитка торчит веточка розмарина, на ободок насажен кусочек грейпфрута, а ещё сама жидкость блестит и переливается, составляя переменчивые узоры.
Красиво.
— Это вкуснее, — говорит незнакомка.
— Х-хорошо? — говорит оно, не успев осечься.
Субъектность отвратительна сама по себе, но социальные навыки Майкла Шелли? Хуже не придумать.
Девушка ухмыляется, наблюдая, как оно пьёт. Это… и правда гораздо вкуснее. Сладко.
— Дейра, — лжёт она.
Становится интересно.
Её подводка немного размазалась, а волосы у корней отчётливо рыжеватые, отросшие, но, похоже, её это не смущает. Она выглядит знакомо, но Майкл Шелли никогда её не встречал. Краткий экскурс в память — как нырок в липкую неприятную жидкость — даёт понять, что Майкл Шелли также ничего не смыслит в знакомствах в баре. Большое спасибо, Майкл Шелли. Оно ненавидит помнить, ненавидит знать, и оно думает, как приятно было бы свести Майкла Шелли с ума, разорвать на части и собрать неправильно, дать ему почувствовать это всё, но оно не может, как вода не может отомстить растворённой в ней соли. Майкл Шелли мёртв, и его кровь перекрасила наиболее отвратительным способом обои каждого коридора.
Не-Дейра самым бесцеремонным образом прерывает его экзистенциальный кризис.
— Слушай, — говорит она, — если я неправильно поняла твои взгляды, то это может быть просто угощением. Ничего страшного.
Оно моргает снова. Неправильно поняла взгляды, когда оно оценивало, кем здесь удастся подкрепиться?
Разговор становится сюрреалистичным, а не-Дейра — всё интереснее.
— А если правильно? — спрашивает оно, озадаченно обнаруживая, что его глупое человеческое лицо теплеет, — о! Майкл.
Оно ненавидит это имя, но сильнее ненавидит саму идею имени — омерзение свивается внутри при одной мысли придумать другое. Так или иначе, оно — Майкл, ложь и не-ложь одновременно, насмешка над идеей бинарной логики.
Оно задумывается над тем, насколько нужно быть невезучей, чтобы для знакомства в баре выбрать воплощение безумия, практикующееся в видимой человечности, сводящей с ума лёгкой, почти невесомой неправильностью.
— Ну… — не-Дейра барабанит пальцами по столу, затем вдруг хихикает, — я, конечно, не книга, но ты мог бы разложить меня на столе.
Пока оно переваривает это, не-Дейра несколько мгновений рассматривает жирные пятна на пластике.
— Но не на этом, — добавляет она твёрдо, — у меня, знаешь ли, есть стандарты.
Делано, вдруг понимает оно, Джеральдина Делано. Это воспоминание Майкла Шелли, на вкус как кислота с бензином, схожая форма лица, одинаковый разлёт бровей.
Майклу Шелли было бы больно, если бы дочь его коллеги заблудилась в коридоре. Это… весьма воодушевляет.
Она успела прикончить свой виски, так что оно старательно допивает сладкий коктейль.
— Тогда… найдём подходящий стол? — спрашивает оно.
Джеральдина ухмыляется. Похоже, это правильный ответ.
Она не останавливается возле двери — только хмыкает и заявляет, что её мотель не настолько далеко, чтобы запираться в подсобке. А потом отпускает насмешливый комментарий о канареечном цвете двери. Оно моргает ещё раз, и оно ненавидит познание в любой форме, и самоанализ ненавидит особенно, но это… это обидно особенным образом, не отпечатком глупых эмоций Майкла Шелли, а почти что искренним возмущением — в конце концов, оно не собирается выслушивать замечания касательно дизайна от человека с татуировками глаз, да ещё одетого в чёрный с головы до ног. Оно, конечно, об этом не говорит. Будут и другие двери. Однако Джеральдина бросает непонятный взгляд на него и ухмыляется снова.
— Милый и нетерпеливый, — тянет она, как будто дразнится.
Когда Джеральдина открывает перед ним дверь в номер, оно оказывается в комнате раньше, чем понимает, что даже не попыталось создать ещё одну дверь. Так… непрофессионально с его стороны. Оно хихикает неожиданно для себя, и это уже странно. Дело в Джеральдине? Что она сделала?
Оно запоздало вспоминает сладкий коктейль розового цвета. Это наследие Майкла Шелли, бесполезное и непрошенное, мешающее и неправильное. Оно злится, оно ненавидит, оно ощущает головокружение, а ещё оно заинтересовано тонкой полосой покрытой шрамами кожи, обнажившейся, когда Джеральдина стала что-то искать в своей сумке.
Ох.
Точно.
— Ты там не передумал? — спрашивает она с лёгким беспокойством.
— Н-нет, — отзывается оно автоматически, — я просто…
Какой-то предохранитель не даёт ему сообщить, что оно не уверено, как должны выглядеть человеческие гениталии. Обычно тем, кто теряется в коридорах, это не особенно интересно.
— Эй, — говорит она, подойдя ближе, — всё в порядке. Если что, я умею управляться с любым набором, что бы тебе ни досталось.
Она подмигивает, и оно, продолжая мысленно проклинать Майкла Шелли, неуверенно улыбается ей в ответ.
Джеральдина наконец вытаскивает из сумки фольгированный квадратик и одновременно мнёт в руке листок с крупными буквами «NHS» в правом верхнем углу. Головокружения, похожий на музыку шум, и больничные коридоры с одинаковыми белыми дверьми. Мило.
— Так мне искать ножницы, чтобы сделать салфетку? — спрашивает она.
— Это подойдёт, — быстро говорит оно.
— Славно, — откликается Джеральдина, и вдруг её татуированные пальцы оказываются очень близко — в его волосах, и оно прижимается к ладони виском, прежде чем обдумывает это. Оно не помнит, когда в последний раз кто-то касался его так.
— Здесь нет стола, — говорит оно.
Джеральдина хихикает. Оно чувствует её дыхание на своей шее.
— Такое упущение, — откликается она, — думаешь, кровать сможет послужить заменой?
Видимо, может, потому что оно оказывается именно там, успев лишиться рубашки. Оно помогает Джеральдине избавиться футболки, расстегивает её лифчик и ненавидит собственную вовлечённость в процесс. Ненавидит, пребывает в восторге, понимает и не понимает, оно никогда не станет таким же цельным, как до Майкла Шелли, но отчего-то сейчас испытывает наслаждение, острое, как игла. Джеральдина избавляется от штанов вслед за ним. Её вес, прижимающий его ноги к постели, не должен быть таким приятным, но это так, это так, и оно хочет, чтобы это продолжалось.
Оно выцеловывает спирали поверх шрамов, не обращая внимания на татуировки.
Похоже, оно ничего не напутало с гениталиями, если судить по реакции Джеральдины, и нет ни одной причины, по которой это должно беспокоить. Нет ни одной причины, по которой оно должно этим заниматься, но оно хочет, оно, блядь, так хочет, что неприкрыто трётся о бедро Джеральдины, и растворяется в том, как её волосы щекочут лицо и как пахнет алкоголем её учащённое дыхание.
— Ну-ну, — говорит она хрипло, — ты ведь потерпишь для меня ещё немного, милый?
Её голос что-то делает, что-то неправильное, как тот коктейль, потому что оно задыхается, не нуждаясь в воздухе.
Оно кивает, не доверяя собственному голосу.
Джеральдина раскатывает презерватив по его члену, и оно пытается толкаться в её уверенную руку, вызвав смешок.
— Пожалуйста, — шепчет оно.
Когда Джеральдина наконец опускается на него, мучительно медленно, оно задыхается снова.
Это горячо, влажно и тесно, скользко и неторопливо, и оно пытается вскидывать бёдра, ускориться, но Джеральдина не позволяет, задаёт ритм сама, и оно касается и принимает прикосновения, вырывающие из его горла неправильный, совсем человечный звук, и оно ненавидит это и хочет, чтобы это длилось вечно.
Джеральдина смотрит на него, пристально и сосредоточенно, и даже с закрытыми глазами оно чувствует этот взгляд.
Оно не хочет этого, не хочет быть познанным и видимым, и оно неуверенно касается её там, где смыкаются их тела, ведёт нелепыми человеческими пальцами выше, рисует фракталы поверх нежных складок, вновь и вновь возвращаясь к клитору, лишь бы заставить её зажмуриться.
Это не работает.
Она всё ещё смотрит, цепляется за него внимательным взглядом, даже когда по её телу проходит дрожь, и она сжимает его в себе, замирая, наваливаясь сверху. Оно чувствует на виске щекотные взмахи ресниц, когда она моргает.
Джеральдина касается его виска губами, а потом снова начинает двигаться, всё резче, сильнее и сильнее стискивая рукой его бедро. Ей удаётся добыть ещё несколько стонов, когда весь мир расправляется, расширяется вокруг него, остро-сладкий и неонововый, и он кончает, жадно глотая воздух.
Оно предполагает, что Джеральдина ждёт от него чего-то вроде объятий. (Или, может быть, этого ждёт его унаследованная от мертвеца человечность, но сама эта идея сбивает любой настрой, и оно игнорирует её — кто обвинит в самообмане воплощение лжи?)
В любом случае вместо этого оно вдруг чувствует холодное острое прикосновение на шее.
Она не сменила позицию, не отстранилась — оно всё ещё внутри неё — но успела достать откуда-то нож.
От неожиданности оно хихикает.
— Так и что ты такое? — спрашивает она ровно.
Оно рассматривает её лицо — лихорадочно блестящие глаза, окаймлённые размазанной косметикой, капли пота над верхней губой. Оно просто… продолжает смеяться.
— Единственный раз, — говорит она уныло, — единственный раз я решила расслабиться и переспать с симпатичным незнакомцем из бара, ведь не мог же он оказаться воплощением потусторонней жути. Конечно. Что ты такое, Майкл?
Вместо ответа оно наконец прекращает притворяться. Допотопное радио на тумбочке шумит статикой, узоры на простынях и обоях закручиваются в спирали. Брошенная где попало одежда исчезает в треске помех, освобождённая от существования. Оно всё ещё чувствует вес Джеральдины на себе, но больше не на уродливой человеческой форме. Оно всё ещё видимо, всё ещё ощутимо, но под прозрачной кожей двигаются и переплетаются острые фракталы, и оно улыбается Джеральдине, не отстраняясь от ножа. Оно держит руки на её талии, рассеянно поглаживая кожу скальпельно острыми пальцами — эхо недавних ласк. Оно чувствует мурашки.
Её страх восхитителен на вкус.
— Мне не нравятся вопросы, — говорит оно мягко.
— О, сходи нахер! Зачем тебе это было нужно?
Она боится. И всем своим видом лжёт, что не боится. От подобного угощения оно готово растечься лужицей блестящей ртути.
— Ты не вошла в мою дверь, — наконец говорит оно.
Почему это звучит обиженно.
Джеральдина недоуменно моргает, её страх рассеивается, это пряно и кисло, радость и потеря.
— Это какой-то эвфемизм или?..
Оно подумывает о том, чтобы открыть дверь прямо в смятой простыне и провалиться сквозь неё.
— Дверь в баре. Жёлтая, — поясняет оно сквозь смех и привычную статику, — Ты могла заблудиться, ты должна была заблудиться, ты…
— Ладно. Хорошо, — она устало вздыхает и свободной рукой убирает с влажного лба прядь волос, — я испортила вечер тебе, ты отплатил мне тем же. Что дальше?
— Слишком много вопросов, — говорит оно.
Оно не знает, что дальше.
В конце концов, оно отодвигается, ожидая, что Джеральдина попытается сделать… что-то с участием ножа и его горла. Или живота. Или коридора. У неё большой выбор.
Этого не происходит.
Джеральдина Делано просто смотрит на него, и это куда неприятнее, как будто она может увидеть мертвеца, в котором оно растворилось.
Сохраняя зрительный контакт до последнего, оно делает несколько шагов назад и исчезает за дверью.