Chapter Text
Приблизительно 14 лет назад
Он существовал раньше всего, что умело дышать, плыть, падать, расти. Даже раньше света, который когда-то коснулся поверхности волн. Он не был богом — боги пришли позже. Он не был чудовищем — чудовища учились форме, наблюдая за ним. Он был тем, что моря называли по-своему: Хэимён — всепоглощающий, вечный, связующий все капли мира в одно бесконечное дыхание.
Иногда он двигался, как густой туман, который сжимался в силуэт гиганта, сотканного из брызг. Иногда его тело напоминало сплетение чёрных лент воды, бесконечных потоков, что скользили вдоль костяных хребтов океанских гор. Иногда — огромную тень, которая могла накрыть целое побережье, и люди думали, что это облако. А иногда — блеск чешуи, мгновенный, как вспышка среди ночи, будто сама тьма решила мигнуть.
Он плыл далеко, глубже всех трещин мира. Плыл между слоями реальности, как будто они тоже были водой, и только он знал, что за каждой тенью есть ещё одна глубина, и что в этой глубине всё принадлежит ему. Духи людей — маленькие вспышки — были для него интереснее самих людей. Люди жили коротко, быстро гасли, но их духовные тени рождались яркими, как искры, и горели так, будто пытались осветить целый океан. Он творил этих духов, не касаясь, просто выдыхая волны, из которых поднимались звери и птицы, рыбы и чудища, маленькие и огромные, отражающие всё, что было в сердце их носителей. Но также он и установил, что если умирал дух — умирал и человек.
Когда он поднимался к миру людей, мир дрожал. Но никто не видел его — только ощущали всплески, неровный шорох воды, дрожание глубины.
Вот сейчас он скользил под торговым судном — тяжёлым, пахнущим смолой, солью, древесиной. Паруса натянуты ветром, матросы ругались наверху, не подозревая, что под ними проходит тень, от которой могли бы погаснуть все фонари порта. Один из людей услышал внезапный плеск — чёткий, как удар ладонью по воде — и насторожился, но, увидев лишь гладкую поверхность моря, отвернулся.
Хэимён продолжил путь, медленно меняя форму на ходу, пока не почувствовал нечто, что остановило его впервые за много веков.
Боль.
Не звук. Не голос.
А плач духа, рвущийся наружу так отчаянно, что сама вода вокруг сжалась.
Он подплыл ближе к небольшому острову, где песок был белым, как высохшая ракушка, и время замедлило ход.
Хэимён увидел — безмолвную картину разрыва.
На песке лежало маленькое бездыханное тело мальчика — хрупкого, вырванного из жизни слишком рано. Над ним — другой мальчик, коленями в песке, пальцами, трясущими холодные, неподатливые плечи, будто пытался разбудить того, кто уже давно слышит другое море. Он плакал, но не кричал: голос его был слишком сломан, плач тихий, выжженный, как у того, кто уже понимает, что в нём ломается что-то навсегда.
Но Хэимён услышал не его слёзы.
Он услышал дух.
У мёртвого мальчика на груди лежала тусклая, почти растворившаяся тень — тонкая, как дыхание ускользающего света.
А вокруг живого… вокруг живого бился огромный синий кит, составленный из слёз, соли и света. Его тело мерцало, как кусок ночного неба, растворённый в воде. Он окружил мальчика, словно защищая, словно угрожая самому миру, и в отчаянии взбивал хвостом воздух — так сильно, что пыльный песок дрожал.
Хэимён замер.
И медленно, огромно, величественно — подплыл ближе, ощущая, как дух мальчика пытается разорвать пространство, чтобы вернуться к тому, кто лежит без дыхания.
Океан услышал всё — боль, виноватое дрожание сердца, страх, одиночество, любовь, это невыносимое, рвущее нутро желание спасти хоть что-то, хотя бы одно дыхание, хотя бы одну ниточку тепла, будто мальчик готов был отдать всё своё тело за один вдох другого.
Он скользнул ближе, и что-то, похожее на удивление, впервые рябью прошло по его бесконечной, тяжёлой поверхности. Мальчик поднял заплаканные чёрные глаза — такие тёмные, будто в них отражалась сама ночь, — и смотрел прямо на него.
На него.
На Хэимёна, которого никто никогда не видел. Потому что его нельзя было увидеть.
Он был ощущением воды, памятью глубин, тем, что течёт, меняется, растёт, исчезает, рождает. Его форма была огромна, переливчата, невозможна, чтобы человек смог удержать её взглядом. Его тело было одновременно из тумана и солёных брызг, из блестящих чёрных лент воды, что переплетались, будто узоры древних чудовищ.
Но этот ребёнок смотрел. Не ломаясь. Не пугаясь. Не моргая.
Он всхлипнул, судорожно втянув воздух носом, неловко, безобразно по-детски, и прошептал, дрогнув:
— Ты пришёл его забрать?
Хэимён словно распался на узоры — ленточные, переливающиеся, как если бы из глубины вынырнуло древнее морское существо, составленное из полос полупрозрачной плоти и шёлковых волокон воды. Что-то похожее на крылья медузы раскрывалось с каждой волной; длинные, словно бесконечные, струящиеся плавники, как у духа-угря, тянулись по воздуху; а сама морда была собрана из света, воды и тени — ни человек, ни зверь, ни рыба.
Но мальчик не испугался.
Он, наоборот, поднялся, выдохнув резко, как будто внутри него что-то щёлкнуло и стало твёрдым, схватил из песка палку — кривую, с обломленным концом, покрытую солью, сыростью и морскими ракушками — и перепрыгнул через тело друга, став перед ним щитом. Его руки дрожали, мелко, безостановочно, но в этом дрожании не было слабости — только решимость, не по возрасту тяжёлая.
И Хэимён впервые вдохнул так глубоко, что песок под ногами мальчика вздрогнул. Он вдохнул — и увидел.
Увидел весь путь, всю историю этого ребёнка: обрывистые, рваные картинки, одна за другой. Утренняя сырость в маленьком рыбацком домике. Низкий потолок. Прилавок с сетями и крюками. Огрубевшие руки отца, которые знали удары куда лучше, чем ласку. Страх, прячущийся под кроватью. Боль — серая, тяжёлая, тянущая. Но и другое — яркое, светлое, тёплое, огромное: любовь, доброта, способность защищать, от которой даже океан всколыхнулся.
— Нет, — протянул он, ощущая собственный голос больше волной, чем звуком. — Ты… его защищаешь даже сейчас?
Синий кит — огромный дух мальчика — вспыхнул вокруг него ярче. Он взвил хвост, и воздух вокруг залил брызгами. Соль висела туманом. Форма кита стала плотнее, тяжелее, как будто он сам готов был броситься на духа и умереть, лишь бы тот не прикоснулся к мальчику.
— Ты его любишь? — Спросил Хэимён, и это был не насмешливый вопрос. Скорее… удивлённый, тихий, благоговейный. — Как такой ребёнок вообще знает что-то о любви?
Мальчик топнул ногой в песок так резко, что сухая крошка разлетелась. Но он фыркнул, зло запрокинул подбородок, сжал зубы так сильно, что губа треснула и тонкая красная полоска стекла вниз.
— Знаю больше твоего, — прошипел он.
И это было настолько дерзко, настолько переворачивающе мир, что Хэимён даже изменил форму — словно смех прошёл по его безднам, тёмный, мягкий, глубокий.
— Как тебя зовут? — Спросил дух.
Мальчик вздохнул, сжав палку сильнее, будто она была мечом.
— Ху Мин, — выговорил он, и имя дрогнуло в воздухе, вода запомнила его.
Синий кит за его плечом рыкнул беззвучно, брызги взлетели ещё выше, и Хэимён почувствовал в этом духе не просто силу — нечто большее. Доброе. Огромное. Гулкое. Исключительное. То, чего он не видел в людях уже очень давно.
Он снова вгляделся в Ху Мина — и увидел, как умер второй мальчик, так близко, так ужасающе тихо, что даже вода вокруг на миг стала неподвижной.
И тогда Хэимён впервые за своё существование спросил:
— А ты бы хотел его спасти?
На мгновение даже волны перестали дышать.
В ожидании ответа Хэимён превратился — не исчез, а перелился в другую форму. Его тело вспухло тяжёлой тягучей волной, как горный поток, сорвавшийся со скал. Вода взбурлила вокруг, холодная, живая, как ледяная река, что несёт в себе древность и грохот тысячелетий. Пелена тумана вокруг мальчика дрогнула, и одним дыханием дух уже был вокруг Ху Мина — касался его щёки холодными водянистыми пальцами, скользил по волосам, ощупывал его сердце не прикосновением, а самой сутью воды.
Прикоснулся к мёртвому.
И ребёнок… резко, зло, будто защищая что-то единственное, что у него осталось, хлопнул по воде ладонью. Хлопок вышел звонким, будто он ударил не по воде — по самому океану. Брызги разлетелись, солёные, острые, как стекло. Мальчик прыгнул ближе и стал между ним и духом, дёрнулся вперёд, готовый броситься вгрызаться зубами в стихию.
Хэимён застыл.
Это крохотное человеческое существо — босые ступни на мокром песке, дрожащая грудь, разорванная ткань на плече — защищало мёртвого мальчика так, будто между ними стояли сами боги. И он впервые за свои бесконечные века слушал не просто голос — он слушал сердце. Стук. Глухой, неровный, бешеный. Слушал, как песок под босыми ногами шуршит, цепляясь за кожу. Как ткань рубахи мальчика трепещет от ветра. Как дыхание срывается на резкие вздохи — от страха, силы, веры, чего-то необъяснимо большого.
Синий кит взвыл низким, утробным голосом, звук которого не воздухом шёл, а глубиной самой земли. Он поднял воду вокруг — закружил её, будто поддерживая решение мальчика. Хэимён впервые удивился тому, как этот дух резонирует с ним, отвечает ему, будто две формы воды на миг совпали. И мысли дрогнули: может, судьба привела его сюда? Может, это — подарок?
— Ты его сможешь спасти? — Тихо, глубоко.
— Есть один способ.
— Я готов, — выдохнул Ху Мин так быстро, так искренне, что даже брызги воды вздрогнули.
Хэимён хмыкнул. Вода булькнула, пузырьки воздуха скользнули по его бесформенному чреву. Он снова менялся — в угря, что извивался из тумана; в стайку рыбы, вспыхнувшую серебром; в ленту водоросли, свивающуюся вокруг песка. Вода текла по нему, как будто он сам был рекой.
— Ты отдашь всё? — Спросил он, и каждая капля упала тяжёлой нотой. — Всё, без тени сомнений?
— Отдам всё, — сказал мальчик, и в его голосе не было ни страха, ни паузы. — Безоговорочно. Скажи только… что он будет жить.
— Ты его любишь? — Жёстко, почти требовательно повторил он.
Мальчик поднял голову, губа снова треснула от напряжения, но глаза… глаза были твёрдыми.
— Да.
Океан дрогнул.
Даже туман вокруг вспыхнул маленькими, едва заметными огоньками — словно ночное море, которое, когда смотришь в глубину, отвечает снизу тихими люминесцентными огоньками. Как будто сама тьма светилась от того, что внутри мальчика было что-то большое.
Невозможно большое.
Хэимён увидел… не образ, не воспоминание — само чувство. Тёплое, прозрачное, искреннее, как свет над водой. Редкое. Настолько редкое, что даже глубины замолкли.
— Его сердце уже не стучит. — Тихо сказал он. — Ты отдашь своего духа вместо его сердца?
— Да, — выплюнул Ху Мин. И это было не слово — это был прыжок в пропасть, без оглядки.
Синий кит словно пролился в воздух — огромная волна взвилась вверх, накрыв небо брызгами. Его готовность была такой же полной, как у мальчика: бескорыстное сердце, которое не умело беречь себя.
Хэимён на миг стал человеком — или чем-то человекоподобным. Ноги коснулись песка. Пальцы приобрели форму. Он опустился на корточки перед Ху Мином, как чудовище, что впервые пришло к человеческой границе мира. Его туманное лицо склонилось ниже. Пальцы — длинные, вытянутые из воды — подняли подбородок мальчика.
— Ты понимаешь, что это означает? Ты умрёшь. Твой дух станет его сердцем. Ты к этому готов?
— Готов, — сказал Ху Мин.
Сказал без дрожи. Без сомнений. Как будто он жил ради этого момента.
И океанский дух захотел совершить невозможное.
— Хорошо, — прошептал Хэимён. — Я это сделаю.
Он ощутил, что уже решил. Решил давно — с того момента, как увидел, как ребёнок хлопнул по воде и стал грудью впереди смерти. За свои эпохи существования, за время, что тянулось с рождения самой материи, он ни разу не хотел помочь человеческому существу так сильно, как сейчас.
— И за твою благородность… За твоё бесстрашие… — Голос его стал глубже. — Я могу сделать ещё кое-что. Что ты пожелаешь. Оставить ему что-то на память… Хочешь?
Мальчик не смотрел на него. Он смотрел на лежащее тело друга. Долго. До боли. До пустоты.
Потом поднял глаза.
— Сделай так, чтобы он меня забыл.
Вода вокруг сжалась. Волна сломалась пополам. Туман дрогнул.
— Почему? — Спросил он, слишком тихо для океана. — Почему ты этого хочешь?
Ху Мин отвёл взгляд.
— Тогда он не будет знать обо мне, — сказал он. — И будет спокойно жить.
Молчание между ними не упало — оно разлилось, медленно, как густая тёмная вода, расползаясь по пространству, затуманивая воздух между их телами, как будто мир проваливался в собственную глубину. Хэимён не моргнул, не дрогнул, но сама тишина вокруг него изменилась: туман на его плечах стал тяжёлым, плотным, налегающим, как коралловые пластины древнего зверя, сомкнувшего челюсти. Чёрные водяные ленты вокруг его тела дрогнули от тяжёлого восхищения, от непрошенной боли, от поражённого, почти недоверчивого чувства, что решение этого маленького сердца оказалось слишком большим для мира, в котором оно живёт.
И он медленно, как будто боялся разрушить само мгновение, поднял руку и коснулся волос мальчика. Пальцы прошли через пряди — мягко, глубоко, как вода проходит сквозь песок, — и он зарывался в них дальше, будто хотел удержать не только это прикосновение, но и самого мальчика, весь его пульс, весь его отчаянный, слепой, безоговорочный выбор, который тряс всю реальность, как хрупкий жемчуг на дне океана.
Ху Мин поднял взгляд — тёмный, мокрый, но твёрдый, упёртый, решительный. Он не отпрянул, не зажмурился, не дрогнул. И именно это заставило океанского духа задержать дыхание — если бы духи вообще умели дышать.
Судьба жестока к тебе, маленький, — подумал он, чувствуя, как внутри него что-то смещается, как будто глубинные пласты океана двинулись. Если бы у меня было сердце — выдуманное людьми, пульсирующее, нуждающееся — оно бы сейчас разорвалось.
Он улыбнулся — сдержанно, неровно, как далёкий всплеск в безбрежной темноте.
Он не отпустил волос мальчика, как будто это касание было якорем, и, поднимаясь, двигался плавно, будто скользил по морской глади. Он сделал шаг к телу второго — к тому, чьё сердце уже молчало, чья жизнь висела на тонкой, мокрой, почти стёртой ниточке.
Ху Мин дёрнулся — рефлексом, страхом, болью — и, не думая, перескочил через песок и камешки, словно его тело само решило всё за него. Он упал на колени возле головы мальчика, раскинув руки, маленький, смешной, отчаянный заслон перед существом, перед которым нельзя было стоять. Но он стоял.
Хэимён остановился — полностью.
— Как его зовут? — Спросил он, но так, что песчинки на земле замерли.
— Бэк Джин, — выдохнул Ху Мин, и голос его сорвался, будто где-то внутри него порвалась жила, тонкая, горячая, до последнего державшая весь его мир.
Дух кивнул… и опустился.
Он коснулся раны — холодной, глубокой, тяжёлой, как трещина в скале, той, что уже не болела, потому что тело медленно уходило. Он почувствовал запах крови, соль воздуха, тепло, которое быстро ускользало. И вместе с этим — всё, что жило в этом мальчике: тёплое доверие, тихая преданность, странное внутреннее сияние, вытягивающееся к Ху Мину, как свет сквозь воду. Он понял, за что это маленькое сердце умерло.
Судьба жестока, но я... хуже.
Он положил ладонь на лоб Бэк Джина. Потом на его нос. На губы. На грудь. И вторую руку — поверх духа Бэк Джина, словно закрывая круг.
И мир изменился.
Вода поднялась — не волной, не рывком, а целой стеной. Тихой, безмолвной, огромной. Она поднималась из земли, словно весь остров вздохнул и перевернулся. Свет внутри неё переливался глубинным сиянием, синим, плотным, как сон под толщей океана.
Ху Мин вскрикнул — потому что всё вокруг стало водой. Всё. Песок исчез. Небо исчезло. Даже воздух исчез — его слёзы оторвались от ресниц и пошли вверх, плавно, как светящиеся капли, растворяясь в водяной ткани кокона, превращаясь в яркие, дрожащие искры.
Он моргнул — и в этой глубинной тишине увидел, как его синий кит растворяется, расползается по воде, кружит, удары хвоста расходятся мягкими кольцами. Кит остановился прямо напротив его лица, глянул своими синими глазами глубоко, так, будто видел его насквозь.
И легонько коснулся лбом его лба.
У Ху Мина перехватило дыхание. Словно весь океан вошёл в его маленькую грудь, и там стало тесно, горячо, мучительно.
Кит замер ещё на миг — и нырнул прямо в грудь Бэк Джина, растворяясь в нём, как утренний лунный свет растворяется в волнах.
Сердце дёрнулось.
Раз.
Второй.
Третий.
Рана исчезла. Кровь исчезла. Следы боли исчезли.
И память — тоже.
Дух, что был в руке Хэимёна, засверкал — ярко, оглушительно — и начал менять форму. Он вытянулся, закрутился, сложился и стал лисой. Тонкой, гибкой, прекрасной до невозможности — сотканной из огненно-рыжего света и глубоких синих, ночных оттенков океана. Она дышала светом. Она жила. Она подняла мордочку, посмотрела на своего создателя, потом на Ху Мина, потом на Бэк Джина. И невесомо, нежно, коснулась носом ладони мальчика.
У Ху Мина дрогнули пальцы.
Он жив.
Он действительно жив.
Ху Мин поднял глаза на Хэимёна — блестящие.
— Спасибо тебе, — сказал он. — Я готов.
Хэимён улыбнулся — настоящей, человеческой улыбкой, которой у него никогда не было.
— Я знаю.
Он поднялся и протянул Ху Мину руку.
— Тогда… пошли.
***
Наше время
Сначала была капля.
Одна.
Тяжёлая, солёная, стекающая по перекладине над штурвалом — та самая капля, что рождается из дыхания моря, когда оно приподнимается и говорит с кораблём. Капля дрожала, собирала в себе цвета двух океанов, потому, что воды вокруг здесь никогда не были одинаковыми: то слева синь была густая, глубокая, ночная, с бликами тускло-фиолетовых жил; то справа море вспыхивало зелёно-янтарной прозрачностью, как будто в глубине кто-то перевернул солнечный сосуд.
И корабль, огромный торговый корабль «Хванно», слушал их обоих.
Он жил на разнице.
Его корпус — тяжёлый, добротный, выструганный из древесины, будто пропитанной чужими ветрами, — держался уверенно, как зверь, знающий собственную силу. На носу — резная фигура льва с растрёпанной гривой, позолота на которой облезла от соли, но оставалась гордой, как память о сухопутной роскоши.
Паруса, тугие и выцветшие от бесконечных дорог, были цвета позднего кремового золота, с широкими полосами мутно-розового — так торговцы обозначали свою принадлежность к дальнему союзу купцов. Канаты, перехваченные узлами, стонали под тяжестью ветра, туго натягивались, словно жили на грани того, чтобы петь.
Флаг над мачтой — длинный, трепещущий, сделанный из нескольких сшитых полос: огненно-рыжей, пепельно-серой, чернильно-синей.
Он хлопал — низко, глухо, как дыхание огромного существа, запертого в воздухе.
Палуба тоже дышала.
Она гудела — низко, протяжно, отдаваясь под ногами матросов, бегущих туда-сюда.
— Чжихо, подтяни правый! Быстрее! — Кричал боцман Ёнму, тянущий канат через блок.
— Тяну! — Отзывался матрос с обветренным лицом, уже наполовину покрытый солёной пеной.
— Левый борт держите ровно! — Бросил кто-то из старших.
Юнга Мёнсу пробегал между бочками, едва не падая, но ловко удерживаясь на ногах, как кот, выросший на качке. Он таскал верёвки, подтирал воду, ухитрялся слушать всех сразу.
А у штурвала стоял капитан — Чон Хванджэ, широкоплечий, спокойный, как крепкий дуб. Он держал рукоятки крепко, словно держал саму судьбу корабля, и лишь изредка бросал взгляд на море — не на волны, а на то, как они дышат.
И с ним находился тот, кого звали лишь по необходимости.
Лоцман.
Ши Ин.
Он был молодой — слишком молодой для человека, который знал воды лучше, чем собственное имя. Лицо у него было спокойное, глаза внимательные, он сидел не рядом с капитаном и не в стороне — он сидел там, где море звучало громче всего: возле правой части штурвала, на маленькой скамье, к которой был прикреплён старый медный компас, постоянно дрожащий, будто в нём билось маленькое железное сердце.
Ши Ин склонился над картой, но не смотрел на неё — он смотрел сквозь неё, как будто видел путь, которого не было на бумаге. Его пальцы едва заметно водили по краю скамьи, отсчитывая ритм волн, будто он разговаривал с ними — уважительно, уверенно.
Палуба вздрагивала под ногами. Канаты пели натянутыми жилами. Паруса вздувались, как лёгкие гиганта. Воздух был наполнен солью, ветром, предчувствием.
И именно в этот момент — между одной качкой и другой — откуда-то сверху, с наблюдательной площадки матроса Чжуна, раздался крик:
— Корабль за правым бортом!
Голос прокатился над волнами — острый, звонкий, рвущийся, как канат, который вот-вот сорвётся, — и воздух над палубой дрогнул.
И они увидели его.
Корабль, который шёл на них слишком быстро, как будто не резал море, а рвал его когтями.
И это море было уже другим — песочно-жёлтым, тёплым, но тревожным, с полосами мутного оранжевого света, будто под поверхностью движется раскалённый металл. Солнце отражалось от волн вспышками — резкими, болезненными для глаз, как если бы сама вода пыталась предупредить.
Корабль вырастал перед ними стремительно — огромный, длинный, с бортами цвета приглушённого янтаря, заляпанного старой грязью, ржавчиной соли и следами чёрных пожаров. Его паруса были цвета выжженного персика и мрачного угля — широкие вертикальные полосы, словно следы пламени и дыма, застывшие в ветре.
А на самом носу… не лев.
Не птица. Не дракон.
А лохматое чудовище, собранное из водорослей, погрызенных костей и выцветшей смолы. Грива его свисала жуткими клочьями, зубы торчали криво, как будто их ломали настоящими штормами. Это существо не было похоже ни на одно морское животное, и именно поэтому было страшнее — оно принадлежало фантазиям тех, кто видел слишком много смертей в море.
«Хванно» содрогнулся под ногами. Матросы словно вросли в палубу.
И вдруг — БУМ!
Первый пушечный выстрел. Ядро — огромное, чёрное, гладкое, круглое, как ночь, пережатая в кулак, — взвилось в воздухе и пронеслось над мачтой «Хванно», оставив за собой глухой свист, будто кто-то проводил ногтями по небесной кости.
— Предупреждение… — Прошептал Мёнсу.
Второй выстрел.
Ещё один чёрный шар пронёсся по прямой траектории, угрожающе ровной, — специально так, чтобы перекрыть курс торгового судна. Чтобы дать понять: вы не повернёте, вы не сбежите, вы будете пойманы.
«Хванно» качнулся, как зверь, попавший в петлю.
— Пушки заряжены… Это же… Они действительно… — Пробормотал старший матрос Тэ Хён, хватая своё оружие так, будто оно впервые показалось ему нужным.
— Готовятся к бою, — сказал капитан Чон, глядя на пиратский корабль.
Но он увидел главное. Не пушки. Не носовое чудовище. Не грязные янтарные борта.
Он увидел флаг.
И сердце, спокойное до этого, вдруг рванулось, как волна во время скрытого подводного толчка.
Флаг был чёрным — не просто чёрным, а цветом глубины, куда не проникает свет, и на этом фоне белело нечто такое, что хотелось не разглядывать, а отвернуться.
Череп.
Но не человеческий — вытянутый, с широкими скулами и длинной линией челюсти, словно принадлежал существу, которое могло жить на дне.
Через пустые глазницы черепа проплывали щупальца.
Не разрисованные — а будто живые, переливающиеся серо-синим. Они извивались, переплетались, проходили прямо сквозь глазницы, как если бы чудовище пронизывало череп изнутри, сжимало его, пожирало.
Это был символ Союза.
Пиратского союза, который объединил три океана.
И даже выше, над этим флагом, висел ещё один — личный.
Разорванный по краям, цвета затуманенного золота и чёрной пятнистой пены, с нарисованным когтистым знаком — будто огромная лапа оставила царапину прямо на полотне.
— Чёртов… — прошипел капитан Чон рядом с Ши Ином. — Чёртов Союз. Даже в этих водах?
Ши Ин моргнул — впервые за всё время, пока смотрел на приближающийся корабль.
— Союз? — Переспросил он. — Я слышал рассказы. Но они…
— Не заплывали сюда, — закончил за него боцман Ёнму, нервно проверяя клинок, так будто надеялся, что металл сам попросит о пощаде. — Они не должны были. Они… Господи…
Капитан резко схватил штурвал, будто хотел удержать не корабль — а жизнь.
— Против Союза мы не устоим, — сказал он глухо, с горечью. — Не сопротивляйтесь.
— Нас будут брать на абордаж? — Выдохнул Мёнсу.
— Да, — ответил капитан. — Но…
Он посмотрел на каждого.
Тяжёлым, яростным взглядом человека, который уже пережил несколько штормов.
— Убьют не всех.
И пиратский корабль, весь в янтарной грязи, в чёрных, как обугленный шёлк, парусах, в жутких флагах, в пламени своего бешеного хода шёл к ним — быстро, неумолимо, словно целиком созданный из свиста ветра и зловония моря.
Ши Ин, как и все остальные, прошёл вглубь палубы, машинально, будто ноги сами знали, куда их несёт страх. Лязг, топот, крики — матросы уже открывали ящики, взламывали подпорки, расщёлкивали тяжёлые люки к грузовому трюму.
Это было настолько стыдно, что Ши Ин сжал губы так сильно, что почувствовал металлический вкус крови.
Не то чтобы он прожил слишком мало — наоборот, слишком много видел, слишком многое понял заранее.
Он специально пробрался на этот корабль. Специально придумал причину. Специально решил бежать — прочь с острова, прочь от того ужаса, который стучал в его спину.
Он рассчитывал соскользнуть где-нибудь в тихой бухте, где торговое судно должно было бросить якорь; рассчитывал перебраться на другой корабль, менять маршруты.
Но сейчас…
Сейчас, видя, как янтарные крюки летят, вращаясь, к ним через воздух, как грязные железные челюсти; видя, как они — хруст, скрежет — вцепляются в поручень палубы; видя, как канаты, жилистые, вросшие в солёную воду, натягиваются — Ши Ин понял, что бежать больше не нужно.
Крюк ударил в борт. Дерево завыло. И он услышал, как капитан — ровный, спокойный, громкоголосый — впервые зашипел, будто железо впились не в дерево, а в его собственную грудь.
Его плечи — широкие, крепкие, выстроенные годами морей — взгорбились, будто морской ветер стал слишком тяжёлым.
Потому что если у Ши Ина или у боцмана ещё был шанс выжить… То у капитана — нет. Капитанов, по слухам, по сказкам, по ночным историям — убивали сразу.
Без разговоров.
Без выкупа.
— Я… Хотя бы одного… — Прошипел кто-то из матросов, хватая абордажный тесак. — Убью… Хоть одного…
— Не сметь. — Голос капитана пролез сквозь зубы, как тонкий нож. — Если мы будем сопротивляться Союзу — они убьют всех. И бойся не того, что будет со мной. Бойся того, что, если ты убьёшь кого-то из них… Они спустятся на берега. Они найдут любую хижину. Они вырежут всех, кого посчитают твоими.
— Да мне всё равно, если я… — Начал матрос.
— Тихо. — Капитан даже не повернул головы.
И в эту тишину — глухую, солёную, как вода под килем — врезался следующий крюк. Канаты натянулись. Доски скрипнули. Палуба качнулась, как будто океан сам передвинул волну.
Из-за борта прыгнул первый пират.
Ши Ин увидел его до того, как тот выпрямился. Сначала — босые ноги, чернее грязи, с пальцами, похожими на крючья, впивающимися в рейлинг. Потом — щиколотки: тонкие, как тростинки, все в ссадинах. Штаны — рваные, вытертые до серых нитей. Зубы — жёлтые, кривые, как будто ими грызли металл.
— Они точно из Союза? — Хрипнул боцман.
Эти пираты были как янтарные огрызки солнца, смешанные с грязью, солью и безумием.
И в этот момент, когда первый пират уже распрямлялся, кто-то из матросов, стоящий ближе к носу, сорвался на визг:
— Ребята… второй! Со второй стороны! По противоположной палубе. Прямо по курсу.
Ещё корабль!
И ужас толстой волной прошёл по палубе.
Ведь второй корабль был тоже пиратским.
Но — другим.
Совершенно другим.
И он шёл не сбоку, не в стороне — он шёл строго по курсу, так идеально, так прямо, так изящно управляясь с ветром и подводными течениями, что казалось, будто его ведёт сам океан.
И пиратский янтарный корабль видел его, конечно видел, но не мог повернуть — слишком поздно, слишком рискованно, слишком большая вероятность попасть пушечным ядром в торговое судно.
Ши Ин буквально замер, глотая воздух, потому что такого корабля он никогда не видел.
Высокий. Трёхярусный. С палубами, сияющими чистым деревом, словно каждую доску только что смазали маслом.
Паруса — красные, как раскалённый металл, но прорезанные полосами индиго, таким глубоким, что казалось: они вбирают в себя весь океан.
Каждый порыв ветра раскрывал паруса так, что цвета переливались, смешивались, и казалось, что корабль движется на крыльях рассвета.
Канаты — тёмные, крепкие, как жилы гигантского зверя. Цепи — звенели так чисто, так резко, что казалось, будто сама жизнь бежит по ним.
На носу корабля — символ, флаг красно-чёрный, с перевернутой черепушкой, которая — вместо пустой гримасы — улыбалась, как будто знала любую тайну моря.
А под этой черепушкой — эмблема синего кита, глубокого, мощного, огромного, как сама глубина океана. Кит словно нёс череп, поддерживал его, сталкиваясь с волнами, со светом, со всем миром.
Корабль шёл так ровно, так величественно, так неслышно-мощно, что вода будто подкидывала его, несла на ладонях, и казалось, что под килем действительно плывёт синий кит — огромный, живой, потусторонний, тот, что способен одним своим поворотом вызвать тишину в каждом сердце.
И капитан, не моргая, выдохнул — будто сам был готов утонуть:
— Это… вольные.
— Вольные кто? — Ши Ин искренне не понял.
— Вольные, Ши Ин. Пираты… но не такие, как эти. — Голос капитана звучал, как дерево, переламывающееся внутри. — О боже… нас сегодня просто убьют. Всех.
Он выдохнул это с разочарованием, болью, той глубиной, в которой слышно было и бессилие, и знание судьбы, и страх, скрытый в каждом морском шраме.
Но Ши Ин — не почувствовал страха.
Почему-то — наоборот.
Он смотрел на этот корабль, на этот благородный символ кита, на эту силу, гладкую и огромную, как прилив. Он смотрел на своих — мельтешащих, спрятавших глаза. И увидел их духов.
У каждого человека был дух. Всегда. Но в этом мире духи могли прятаться, исчезать, растворяться, если человек этого хотел.
И сейчас — перед угрозой — половина экипажа попрятала своих. Штурман, матросы, боцман — все спрятали, стянули их внутрь себя. Их тени, их сущности, их вторая жизнь — исчезли.
У капитана был дух орла. Сильного, гордого.
Но сейчас орёл растворился, спрятался в его груди, оставив человека стоять одному.
У Ши Ина дух был спрятан так далеко, будто он закопал его на дне своего прошлого. Но сейчас — этот дух, тихий, скрытый — отозвался.
Всколыхнулся. Резонировал.
Резонировал с синим китом, с его мощью, с его безмолвной глубиной. С каждым вздохом приближая Ши Ина к странному ощущению: что этот корабль — не смерть. Не гибель. Не проклятье.
Он не знал — что. Но чувствовал — другое.
Но несколько янтарных пиратов уже были на их борту.
— Быстрее убейте их всех! — Орал один, махая широкой саблей.
— Чёрт возьми, да это… Это же он!
— Ты уверен?!
— Да глянь на эту ржущую рожу!
Крик, метал, топоты. Пираты заряжали оружие, размахивали кривыми саблями, кто-то хрипел, кто-то шипел:
— Разграбим!
— Если их не…
И в этот момент — как будто кит нырнул.
Глубоко.
Так глубоко, что даже воздух замер. Корпус корабля ушёл вниз, в волну, а затем — выплыл резким, мощным подъёмом.
Красно-синий корабль подплыл так близко, так чётко, так дерзко, что пространство между судами стало ровно тем расстоянием, на которое можно было бросить абордажный крюк.
Первый крюк полетел. Второй. Третий.
И вдруг — голос .
Голосу был дан резонанс, как кувалде по листу стали:
— Всем стоять!
Ши Ин застыл.
По-настоящему.
Его тело подчинялось этому голосу раньше сознания. Пираты, которые уже тянули руки к горлам матросов, те, кто прыгали, кто хотели вонзить ножи — все застыли.
Это был не просто голос. Это была сила. Она шла оттуда — с палубы красно-синего корабля.
И Ши Ин поднял голову на этот голос и разглядел — как на поручнях чужого корабля, на тонкой линии борта, которая будто парила над слепящим солнцем, стоял парень: молодой, сильный, крепкий, широкоплечий, но не грубый, вся форма тела — гибкая, отлично собранная, точная, балансирующая между взрывом и покоем. Тёмные волосы, в которых солнце ломалось живыми переливами, скользящими всполохами, будто там, в этих прядях, отражалась не вода, а расплавленное золото горизонта. Глаза — плотные, глубокие, живые, уверенные. Улыбка — широкая, вызывающая, самонадеянная для человека, который стоит на краю чужого мира. В руке что-то округлое, большое, тяжёлое, но Ши Ин не смог разглядеть — свет мешал, тень мешала, да и собственное сердце ударило так громко, что он на миг оглох.
Ши Ин забыл дышать — настолько забыл, что не почувствовал даже холодного ствола, приставленного к его затылку, не уловил ни запаха ржавчины, ни влажного металла, потому что весь мир сузился до того, как этот парень оттолкнулся от палубы своего корабля и взлетел.
Не прыгнул — взлетел, как птица, как дух моря, как одушевлённый кит, чья мощь скрыта в воде, но иногда поднимается к солнцу.
Траектория — плавная, идеальная, будто вычерченная циркулем в живом воздухе; половина круга, половина судьбы, половина неба. Всё растянулось — медленно, неспешно, как если бы время само расплавилось под жаром его рывка.
И только тогда, когда он был уже в полёте, целостным, собранным, острую линию тела направив к точке удара, Ши Ин увидел — что в руке у него было пушечное ядро.
Целое ядро.
Один парень. Одна рука. Одно движение.
Это было невозможное. Невероятное.
Сила в чистом виде, вылепленная из мира не людей.
Он падал вниз, нет — опускался, с точностью клинка и весом целой стихии, и ударил ядром по тому пирату, что держал ружьё у его головы.
Удар был такой, что звук прошёл сквозь палубу, сквозь воздух, сквозь кости — разнёсся, как вспышка, как рычание штормовой волны, ударяющей в камни.
Пират отлетел назад, рухнул, как треснувшая доска.
А парень — приземлился мягко, руками опираясь о доски палубы, поднялся, стряхнул с ладоней пыль, провёл пальцами по волосам, и солнечные лучи, запутавшиеся в тёмных прядях, вспыхнули, будто отвечая на его движение.
Ши Ин видел всё.
И не видел ничего — не чувствовал своих ног, не понимал, дышит ли, жив ли. Мир был только этим парнем.
Тот широко улыбнулся, словно всё, что происходило — игра, и протянул руки в стороны, показывая голые ладони:
— Я предупреждал…
И пират, который секунду назад собирался перерезать кому-то горло, понял, что у вольного нет оружия. Он только моргнул — и на него уже летели двое других.
Кровь, порох, крики, звон металла — всё смешалось.
А молодой парень, вольный, двигался так, будто его тело было соткано из чистой реакции.
Сила. Скорость. Гибкость.
Чистая, необузданная мощь.
Он бил не в лицо, а в корпус — коротко, рывком, точно, так что воздух трескался от удара. Он отскакивал от палубы, будто палуба сама толкала его назад, помогала, принимала вес и возвращала силу.
Он перехватывал запястья, швырял людей плечом, сбивал локтем, уводил шаг, уходил от выстрелов так, будто видел пороховой дым ещё до того, как вспышка случилась.
Запах серы, жар, плотный воздух, удары тел о доски — всё переплеталось в единой волне.
И матросы торгового судна, увидев, что он за них, вдруг перестали быть просто торговцами. Тот, что прятал тесак за поясом, шагнул вперёд и подставил плечо, прикрыл, ударил рядом, — встал в одну линию с незнакомцем.
И тогда пришла его команда.
Команда чужого корабля — того самого, который Ши Ин назвал про себя «Синий кит», потому что иначе объяснить их появление было невозможно. Это было как взмах одной огромной, несущей силы, прошедшей по палубе. Пираты взлетали, как будто их поднимала буря.
Другие — пираты синего кита — отражали удары чисто, точно, без излишней жестокости.
Они были ловкие. Они никого не убивали.
Ши Ин понял это резко, как будто кто-то ударил по его собственным рёбрам: эти люди с «Синего кита» владели силой, но не брали жизни. Хотя у пиратов-нападавших мелькали странные мелкие вспышки — лёгкие, короткие, как подживающие искры — духи, или почти духи, осколки чего-то нечеловеческого.
И все, что видел Ши Ин — это как этот парень, в красных парусиновых шароварах, в простой обтянутой футболке, в чистом, сильном, собранном теле, был центром всего боя, огненным ядром, вокруг которого вращались удары, крики, воздух, свист канатов, всплески крови, запах пороха, дрожь палубы.
Яркий. Мощный. Невозможный.
И Ши Ин уже знал, — не потом, не через годы, — прямо в эту секунду, когда увидел его и его команду, увидел их движения, их силу, их чистую выученную гармонию, — что от этих людей, от этого парня, будут такие легенды, о которых будут говорить шёпотом.
Огромные. Невероятные. Нереальные.
Потому что матросы их торгового судна — тихие, запуганные, уставшие — буквально поддались его силе, как будто он двумя руками, которыми он так и не взял ни одного оружия, прогнул всю их линию, весь корабль, весь ритм боя, переправил его сквозь шторм человеческих тел и хрипов.
Это было не чудо — это было движение.
Движение, которому подчинялись даже те, кто не понимал, почему подчиняются.
Ши Ин потом никогда не признается — даже самому себе — что он не понял, как этот парень снова, тем же взмахом, той же выверенной мощью перебросил своё тело на пиратский корабль Союза и начал там бить, так же легко, так же уверенно, так же сильно, как если бы поверхность воды сама выталкивала его в воздух.
Пираты отскакивали от него, как от неподъёмной волны. Падали. Выдыхали. Теряли оружие. И среди них стоял кто-то, кто, возможно, был капитаном… но Ши Ину даже не хотелось называть его капитаном, потому что капитан здесь был явно один — этот парень, эта сила, этот огонь, эта плотность.
Он двигался, как капитан.
Он командовал, как капитан.
Он дышал, как капитан.
Он был капитаном.
Абсолютно. Неоспоримо.
И воздух вокруг него был настолько густым, плотным, что казался горячим, вибрирующим, переломленным от жара его движений.
Абордаж закончился не просто быстро — он закончился за пару его мгновений, будто время отступило, испугалось и решило не мешать.
Ши Ину не пришлось доставать спрятанное оружие, не пришлось даже сдвинуться — он стоял, он видел, он впитывал эту силу, как и каждый, кто находился на палубе.
Когда пираты были окончательно скручены, он тоже помогал — хватал руки, завязывал, тянул, прижимал. И его руки не дрожали — потому что он слушался команды, чёткой, звонкой, уверенной.
И он только позже поймёт, что даже их капитан торгового судна — старше, тяжелее, крепче, с лицом камня — тоже слушался.
Он кивал. Он отходил. Он держался на почтительном расстоянии.
Потому что рядом был кто-то, кто словно был не человеком, а водой.
Водой, которая растекается по камням и не замечает их.
Они сталкивали пиратов Союза в центр палубы их корабля, звали, кричали, собирали. И когда один из матросов выдохнул:
— Баку!
Ши Ин аж поперхнулся — странное имя, слишком простое для такого человека, но странным образом точное, ловкое, как клинок, который идеально ложится в руку.
И он увидел, как этот Баку — этот Баку, имя которого он запомнит на всю жизнь — подошёл к связанному старику, снял с него шляпу и, хихикнув, нахлобучил её на голову пузатого матроса:
— Ты теперь временный капитан этой чёртовой колымаги.
Матрос стоял ошарашенный, как будто ему вручали корону.
Баку приподнял подбородок:
— Отведёте их в море. Подальше. Как закончите — скажешь.
Он махнул рукой, легко, уверенно, будто море было его слугой.
— Через духа передашь. Мы подберём.
— Хорошо, так и сделаю. Как всегда подальше от торговых путей?
— Именно.
И только после этого Баку наконец развернулся к ним.
Прямо. Ровно.
С жаром солнца в волосах и силой шторма в теле.
Он шагнул к ним — и кивнул капитану, как будто это была не благодарность и не прощание, а простое, почти дружеское: «Всё».
Но его взгляд метнулся выше — туда, где в воздухе, над плечом капитана, мягко дрогнула тень.
Ши Ин моргнул. И понял — да, действительно, орёл уже был здесь.
Он проявился не вспышкой, не рывком, не криком, а переливом, плотным, густым, как свет на чернильном стекле: полосы чёрного, вкрапления синего, обводка тёмно-янтарная, и перья — одно к одному, ровные, сильные, каждое с острой, настоящей структурой, будто вырезанные из ночи.
Кончик каждого пера — тонкая серебристая линия, будто на него легло дыхание луны. Глаза — стальные, цепкие, как будто видят сквозь кости, сквозь страх, сквозь намерения.
Орёл расправил крылья медленно, уверенно, тягуче, как живой прилив, и перелетел — не просто перелетел, а опёрся на воздух, как на плотную поверхность, как на стекло, и мягко опустился прямо на руку Баку.
Это движение было настолько невозможным, настолько диким по красоте, что капитан Чон поперхнулся, шагнул вперёд, будто его грудь сделала то, чего разум не хотел, и только выдохнул:
— Осторожно… когти…
Но он хотел сказать что-то другое.
Сказать «вы», сказать «он», сказать «это»…
Но всё смешалось.
Баку фыркнул, дерзко, как будто его развеселила сама идея:
— Господи, он же дух. Он мне ничего не сделает.
Орёл щёлкнул клювом, мягко ударил крылом воздух, и в этом крыле был такой вес, такая плотная линия силы, что сама палуба дрогнула в ответ.
Ши Ин заметил, как переливаются духи вокруг — у каждого по-своему: у одного — выверна, тихая, мягкая; у другого — кузнечик, искристый, нервный.
Все они были живыми, красивыми, разными — и кто-то специально держал их внутри, боялся показывать, стеснялся своей сущности. Но духи всё равно проступали — в бликах, в оттенках кожи, в жестах, в микроскопических вспышках света.
Капитан Чон собрался, нашёл голос:
— Мы вам… благодарны. И… мы отдаём весь товар вам.
Баку вскинул бровь, переспросил тоном «не смешите»:
— Ой, поверьте. Он нам не нужен.
— Но… вы нас спасли. Вам нужен… корабль?
У капитана голос упал, прямо сердце провалилось в эту дыру — слышно было, как.
Баку ухмыльнулся шире, положил руку ему на плечо — легко, сильно, тепло. Орёл растворился, будто его ветром вынесло за край неба.
— Расслабься. Мы просто дали подзатыльник Союзу. Вы здесь ни при чём. Забудьте, что вы видели.
— Да тут фиг забудешь. — Пробормотал какой-то матрос, глядя на тех, кто пришёл с «кита».
— А вы берёте кого-то в команду? Возьмите меня!
Ши Ин повернул голову — и увидел дух матроса.
Летучая рыбка.
Маленькая, светлая, переливчатая, прыгающая в воздухе, искрящаяся от восторга. Такая радостная, такая живая, что даже Ши Ин почувствовал — этот малыш сейчас от счастья лопнет.
— У тебя ж дети, куда собрался? — Кто-то шепнул ему.
— Дети-то дети, но это… Вы даже никого же не убили! Пожалуйста! Возьмите!
Баку пожал плечами и двинулся назад к своему кораблю:
— Мы себе никого не ищем.
Но путь ему переградила пантера. Синяя. Гладкая. Массивная. Тягучая. Она ступала по палубе, это её корабль, её море, её люди.
— Но, есть то, что нам нужно, — один из вольных пиратов подошёл ближе к Баку и остановился рядом, прямо по правую руку, кивнул капитану Чону. — Единственное, чем вы можете нам помочь. Дайте нам карту. К бухте Хваёндо.
Капитану Чон нахмурился.
— Простите, — он действительно просил прощения у пиратов. — У нас такой карты нет.
Ши Ин увидел, как Баку нахмурился и выдохнул:
— Я знаю путь туда. Без карты.
Баку повернулся к нему. Посмотрел прямо, глубоко, ровно в центр груди, будто нащупал его дух.
Пальцами, взглядом, самой силой.
И улыбнулся — широко, по-настоящему.
— Добро пожаловать на палубу.
***
Корабль дышал под ногами — длинно, глубоко, Баку стоял у борта, глядя вниз, куда мерцала глубина: под прозрачными, ломкими слоями воды проскальзывали тени — длинные, ленивые, серебристые, словно отлитые из расплавленного стекла рыбы; дальше — крупные парящие существа, похожие на медленных, тяжёлых скатов, но с прозрачными боками, где проступали синие точки, как россыпь звёзд.
Ветер пах солью и жаром. Солнце играло в разрывах облаков — мягкими золотыми иглами, которые скользили по воде, вспыхивали на гребнях и снова исчезали.
Баку щурился, подставляя лицо теплу, и слушал, как под ним перекатываются брёвна палубы, как корабль отвечает океану — низким, ворчливым, почти человеческим звуком.
За их спиной уже стихли крики с пиратского судна, которое они оставили позади. Там ещё ругались — тонко, визгливо, неуклюже, будто собравшиеся на палубе мартышки.
Но никто не рискнул поднять оружие.
Не перед командой Баку.
Он опёрся о борт ладонями, чувствуя, как дерево тепло пружинит под пальцами. Почувствовал как рядом, будто вырос из воздуха, упёрся локтями Готак.
Баку обернулся и улыбнулся краем губ.
— Хорошая была заварушка, — заметил он, будто речь шла о приятном чаепитии, а не о переговорах с пиратами.
Готак зло — по-настоящему зло — фыркнул, так что воздух у борта дрогнул.
— Тебе только бы заварушка. Я даже не знаю, что нам теперь ждать от этого Союза.
Баку повернулся к нему и облокотился на перила, глядя на своего первого помощника, не скрывая довольства.
Между ними мягко, как вода, просочилась пантера. Она села между ними, вытянула лапу и начала лениво вылизывать её, в полглаза наблюдая за обоими.
Где-то выше хлопали паруса — тяжело, округло, собирая ветер. Канаты натягивались с тихим, поющим дребезжанием. Матросы бегали по палубе — Чхун, коренастый и вечно недовольный, споткнулся, расплескав ведро солёной воды прямо под ноги другому; Хёнсу выругался, но лишь мимоходом; другие носились как стайка испуганных чаек.
На приподнятой платформе, возле рулевого, сидел Ши Ин. Он отдавал указания короткими, спокойными жестами, почти не говоря вслух — только рука, только взгляд. Ветер путал его волосы, но сам он оставался неподвижным, будто встроенный в саму архитектуру корабля.
Баку посмотрел на него:
— Что ты думаешь о нём?
— Пока не знаю, — ответил Готак честно. — Тихий. Спокойный. Умный взгляд. Единственное хорошее — временный. Он останется в бухте, а мы поплывём дальше. Это всё, что мне сейчас надо знать.
Баку хмыкнул, скользя пальцем по перилам.
— А мне кажется, он у нас задержится.
Готак вскинул бровь:
— Думаешь?
— Знаю, — Баку улыбнулся уголком губ.
— Боже, нам никто больше не нужен.
— Ну, не подумай. Нам ещё кока бы нормального.
— Тебе не нравится стряпня Ёнбина?
— Не очень.
Они оба засмеялись — тепло, как будто вечер сам подталкивал к этому.
***
Солнце оседало к горизонту.
Вода меняла цвет — от яркого лазурного до медного, потом — до густого, тёмного синего. Течения под кораблём шептали, плескались, шумели, как будто каждый слой океана говорил на своём языке.
Готак краем глаза изучал профиль Баку, его расслабляло это. На этом корабле было трудно найти что-то настоящее, но Баку был именно таким.
И именно в эту мягкую, тёплую тишину раздался едва слышный шорох.
Баку вздрогнул и резко обернулся.
— Твою ж... — прошипел он.
Потому что на перила палубы опустилась птица.
Огненная.
Её оперение переливалось всеми оттенками синего океана — от прозрачного бирюзового до почти чёрного индиго. Каждый пёрышко — как вырезанное из стекла, с тонкой огненной кромкой по краю.
Крылья — длинные, резные, будто в них были спрятаны языки пламени. Хвост — из нескольких длинных, гибких перьев, похожих на след кометы. От неё поднималось тепло — мягкое, живое, словно она действительно горела, но без дыма.
Глаза — хитрые, лисьи, янтарные. А клюв — изогнутый, тонкий, будто вырезанный из старого драгоценного металла.
В её клюве был цветок, и крохотная связка клаптиков бумаги, перевязанная тонкой бечёвкой.
Баку зашипел ещё раз — уже больше от неожиданности.
Птица наклонила голову — совсем по-лисячьи хитро — и медленно опустила цветок на палубу. Потом клювом подтолкнула его к руке Баку.
Почти заботливо. Почти вызывающе.
И Готак отдал бы себе язык на сечение, когда увидел, как щёки Баку, чуть пухлые от природы, вдруг вспыхнули цветом — глубоким, густым, как оттенок последней полосы заката, когда солнце уже ушло, но небо ещё держит тёплый алый свет.
Он стал похож на сам этот цветок — вырванный из закатного жара и принесённый огнём.
Это было неправильно. Непозволительно. И раздражающе красиво.
Готак почувствовал, как внутри поднялась злость — тяжёлая, старая. Потому что он знал, что это означает.
Знал каждую деталь. Знал каждое предвестие.
И подтвердилось это сразу же:
— Прямо по курсу — корабль! — Прокричали.
Баку фыркнул — коротко, будто ему сообщили о завтрашнем дожде.
Он знал.
Конечно, знал, кто это.
Готак даже ругнуться не успел: да, это тот самый союз.
Та самая головная боль.
Та самая кровь.
— Вот и догнала нас твоя заварушка. — Проворчал он.
Баку, не реагируя, развязал тонкую бечёвку на маленьком свёртке. Бумага была плотная, хорошая, пахла дорогим чернилами и едва заметным дымком — его почерк, его стиль.
Готак следил за лицом капитана.
А у Баку лицо было живое — слишком живое, чтобы скрывать: сначала — туманное ожидание, потом — вспышка узнавания, потом — раздражение, и напоследок — то самое упрямое, яркое «да чтоб тебя», которое всегда предвещало беду.
— Ох, чёрт возьми. — Выдохнул в голос Баку и, даже не думая, бросил бумажку в воду.
Птица возмущённо фыркнула, прыгнула — и прямо в прыжке растаяла, как огонь в ветре.
На палубу приземлилась лиса.
Лиса огненная, с шерстью, что переливалась всеми оттенками вечернего пламени — от малинового до глубокого ультрамарина, с тонкими прожилками синего, будто по ней текли искры океана. Лапы мягкие, как дым. Хвост — густой, гибкий, будто собранный из живых языков огня.
Она покрутила ушами, самодовольно фыркнула и, не стесняясь, прошлась по лапе пантеры — чёрной, синеватой, с сиянием ночного неба в глазах.
Пантера коротко щёлкнула зубами, пытаясь цапнуть огненную, но ухватила только воздух. Лиса хмыкнула, отскочила в сторону, оставив за собой тонкую линию тепла.
Готак мельком глянул на Баку — а потом на горизонт.
И увидел корабль Бэк Джина.
Он шёл быстро, уверенно, как боевой механизм, прорезающий волну. Чёрные паруса — совершенно чёрные, матовые, без единого отражения, будто укутанные в ночь. Они вздувались от ветра, как массивные крылья. Чёрный киль, длинный, резкий, словно лезвие. На носу — фигура: не бог, не зверь, не символ — просто рваный силуэт, который будто разрывает воздух вперёд себя.
Страшное в своей простоте. Сильное. Неумолимое.
Канаты — тяжёлые, пропитанные смолой, чернёные, будто пережили пожар. Цепи — звенели низко, стально; сбоку висел косой парус, добавлявший кораблю стремительность.
На мачте развевался флаг Бэк Джина: глубокий тёмно-синий фон с чёрным кругом в центре, через который проходила тонкая серебряная линия — как отметина от ножа. Резкая, аккуратная, идеальная. Рядом — флаг Союза, а под ними, ниже, привязанный к рейке, висел маленький череп с перекрещенными костями, но нарисованный точно, словно вручную, чьей-то одержимой рукой.
Не для угрозы — для честности.
Готак стоял, зная всё.
Баку — за его спиной — выдохнул:
— Он просто хочет поговорить.
Готак прижал губу, чувствуя, как в груди поднимается то самое раздражение.
— Знаю, как он хочет, — процедил.
Он буквально видел, как первые чёрные, смолянистые крюки перелетели промежуток между кораблями. Они впились в борт — стремительно, нагло, но… мастерски. Так, что доски жалобно скрипнули, но не треснули. В них было что-то точное, аккуратное, чтобы быть вандализмом.
И именно это бесило сильнее всего.
Баку поморщился так, будто по зубам ему провели железом.
Ещё один крюк — звон цепи, сухой, выверенный.
Ещё один. И ещё.
И вот они, чертовы матросы Союза.
Форма. Форма, мать её.
Бэк Джин заставлял своих людей носить форму, и вся эта выправка, эти завязанные рубашки, одинаковые штаны, чёрные пояса… Готаку хотелось просто развернуться и уйти, чтобы не видеть этой идеальной паскудной дисциплины.
Он рычал про себя — беззвучно, яростно.
Потому что знал: это не просто порядок.
Это почерк Бэк Джина.
Трап опустился. Широкий, безопасный, словно приглашение.
И наконец, Готак увидел его.
Бэк Джин стоял не у штурвала — нет.
Он выбрал место ближе к середине палубы, там, где тросы пересекаются тенью, откуда виден каждый шаг Баку, каждая деталь его походки, каждое движение его плеч. Он стоял так, как стоит человек, которому нужно встретить не просто гостя, а добычу или приз — и он сам ещё не решил, что именно.
Баку хмыкнул — так, словно запах Союза ему попал прямо под нос.
Матросы Союза, разумеется, не держались в рамках приличия: один показал средний палец,
другой что-то выкрикнул неприличное, третий — и вовсе спустил штаны, блеснув тем, чем точно никто не хотел любоваться.
Шум, гогот, бешеная наглая радость толпы.
Но всё это было только бурой пылью вокруг одного факта: Баку шагнул на трап.
И лиса — эта огненная, тонкая, синепереливчатая наглец-дух — шмыгала рядом, ныряла под ногами, пропуская каждый его шаг идеально синхронно.
Демонстративно.
Владетельно.
Так делает дух, который не принадлежит Баку — а показывает, кому принадлежит Баку.
Готаку стало холодно.
Потому что это видели все.
А Бэк Джин…
Бэк Джин предлагал себя. Он предлагал идею, союз, связь. Он тянул Баку туда, где тот не хотел быть.
Делал это нагло, хищно, но — чёрт подери — умно.
Их игра была бесстыдной.
Тонкой. На грани.
И именно поэтому она сводила Готака с ума.
Первый помощник Бэк Джина, Сонджэ, встретил Баку взглядом — долгим, оценивающим. Он провёл глазами по его фигуре сверху вниз, будто проверял товар на аукционе.
Баку остановился, показал ему средний палец — спокойно, лениво.
Сонджэ прыснул смехом.
Готак почувствовал, как у него внутри что-то оборвалось — потому что вдруг показалось, что сейчас трап сорвётся, что Баку окажется уже там, на чужой палубе, в чужой власти, в чужом свете.
И он не позволил этого.
Он прыгнул на трап, резко, поспешно, едва не сбив Баку плечом.
Баку поднял бровь.
Бэк Джин зло сжал губы — коротко, будто прикусывая слова, которые хотел сказать.
На тебе, чёртова лиса, подумал Готак. Хрен тебе, а не Баку на блюдечке.
Сонджэ хмыкнул, как будто знал всё.
Баку посмотрел на Готака:
— Ты чего это?
Готак выдохнул:
— Не хочу оставлять тебя одного.
Слишком честно. Слишком просто.
Но Баку это принял — просто кивнул и шагнул дальше.
А палуба «Чёрной Волны» была…
Чёрт.
Идеальной.
Доски промаслены — свежо, ровно, так, будто их только что прошлись кистью. Каждый гвоздь — на одном уровне. Каждый узел — аккуратный, симметричный. Каждый канат — смотан, как будто шёл на проверку комиссии.
Матросы уже стояли рядами — чистая форма, блестящие пряжки, одинаковые сапоги.
Будто не пираты.
Больше — как элитный отряд.
Готак хмыкнул под нос.
Конечно.
Конечно, этот засранец прихорашивался перед приходом Баку.
Как иначе?
***
Баку проклинал себя с каждым шагом.
Не вслух — внутри, короткими, злыми толчками, как если бы сердце билось не кровью, а раздражением. Эти вылизанные, одинаковые матросы. Эта чёртова выправка. И особенно — эта проклятая лиса, огненная, наглая.
Он скучал по ней.
И именно поэтому бесился. Потому, что этого он не позволял себе ни при каких водах, ни при каком ветре.
Бэк Джин стоял и рассматривал его откровенно. Не прикрываясь ни уважением, ни делом. Как всегда — прямо, неприлично, будто имел на это право.
Баку глубоко вдохнул. Слишком глубоко. Морской воздух резанул грудь. Он сделал шаг — и даже зло хмыкнул, когда Бэк Джин просто протянул руку, не касаясь, и коротким движением показал: за мной.
И Баку пошёл.
Палуба под ногами была чужой — не потому, что доски другие, а потому что ритм другой. Здесь всё было выверено. Шаг — скрип. Шаг — тишина. Он смотрел Бэк Джину в спину. Чуть выше его. Чуть ровнее. В таком же чёрном, строгом облачении — без лишних деталей, без игры. И, чёрт возьми, это ему шло.
Баку фыркнул носом. Ему не нравилось, что это ему нравится.
Они дошли до каюты капитана.
Бэк Джин, как проклятый пиратский джентльмен, открыл дверь и отступил в сторону, пропуская его вперёд.
Зубы Баку скрипнули. Он бросил на него взгляд — острый, предупреждающий. Он мог зайти и без этого спектакля. Бэк Джин лишь кивнул — невозмутимо, ласково. Глаза — хитрые, прищуренные, сосредоточенные.
Баку вошёл первым. И почувствовал этот взгляд между лопаток. И ниже.
Капитанская каюта была тише, чем он ожидал.
Шире, чем у него самого. Чистая. Спокойная. Пунктуальная до болезненной правильности. Стол — ровный, без пятен. Два стула — расставлены симметрично. Карты разложены не в беспорядке, а слоями, как дыхание маршрута. Навигационные инструменты лежали так, будто их только что коснулись — и тут же убрали на место.
Дальше — кровать, встроенная в корпус, с цепями и направляющими, чтобы не бросало на волне. Всё было продумано. Всё — под контролем.
В своих красных парусиновых шароварах Баку был здесь как солнечный всполох в чёрной воде.
Лиса тут же шмыгнула вперёд, запрыгнула на подушку, вытянула лапы, уложила мордочку — и замерла, довольная, как будто это место было её по праву.
Бэк Джин мягко обошёл Баку. Когда проходил — коснулся спины. Лёгко. Почти случайно.
Баку никогда бы не признался, что вздрогнул.
Потом рука легла ему на плечо, направляя к столу. Не толкая. Просто зная, что он сядет.
И он сел. Как будто так и должно быть.
Бэк Джин опустился напротив. Уверенно. Обдуманно. Баку откинулся в кресле — вальяжно, нарочито.
— Какого чёрта тебе надо? — Бросил он, не повышая голоса, но вкладывая в слова весь жар.
Бэк Джин улыбнулся. Неброско. Как всегда.
— Хочу, чтобы ты перешёл в Союз.
Баку коротко усмехнулся — без веселья.
— Я тебе уже раз сто отвечал.
— На самом деле, — спокойно продолжил Бэк Джин, — мне интересно, почему.
Он чуть сдвинулся, положил руки на стол. Ладони — открытые. Поза — зеркальная. Он словно копировал Баку, наслаждаясь этим.
— Почему ты поколотил моих ребят?
— Ох, да? — Баку приподнял бровь. — Как-то быстро вы об этом узнали.
— Я был неподалёку.
— И что ты мне скажешь?
Бэк Джин склонил голову.
— Вы побили моих людей. И даже не разграбили торговое судно. Вы вообще пираты или кто?
— Мы вольные, — резко ответил Баку. — А вольные делают то, что хотят.
— Нет такого понятия как вольные пираты, — Бэк Джин хмыкнул. — Чтобы быть правильным пиратом, тебе нужно в Союз.
— Правильным? — Баку усмехнулся. — Тем, кто гоняется за мнимыми сокровищами?
Бэк Джин пожал плечами.
— Эти сокровища будут нашими. И они не мнимые.
— Мне это неинтересно, — отрезал Баку. — Ни Союз. Ни ваше сокровище.
Бэк Джин наклонился ближе, опёр локти о стол, переплёл пальцы и положил на них подбородок. Свечи рядом дрогнули, отбрасывая тёплый свет.
— Тогда почему именно твой корабль и твоя команда всё время оказываются в тех водах, где ищут их? — Тихо спросил он. — Ты ходишь по следу. Просто не хочешь этого признать.
Баку отвёл взгляд.
— Сокровище — это то, что нас окружает. Вода. Люди. Путь. Больше мне сказать нечего.
Бэк Джин выдохнул. Зло. Почти незаметно.
— Тогда я передаю тебе предупреждение. За то, что ты поколотил моих людей. Нам дали добро ответить.
Баку вскинулся. Тело напряглось. Пространство в каюте вдруг стало тесным.
— Так вот зачем ты меня сюда затащил? — Бросил он. — Чтобы потянуть к главе Союза? Потому что мы слишком буйные?
Бэк Джин не моргнул. Он смотрел снизу вверх. Невозмутимо. Пристально. Слишком близко.
— Нет, Баку. Не переживай. Я тебя не трону. Ни я. Ни моя команда. Никто не тронет твоих людей.
— О, я так тебе благодарен, — сухо ответил Баку.
Он наклонился вперёд через стол, нависая, не заботясь ни о картах, ни о линиях маршрутов — его ладони легли прямо на пергамент, смяли углы, придавили компасную розу, будто ему было плевать на любые направления, кроме одного. Ему хотелось схватить Бэк Джина за шкирку, вдавить в спинку кресла, в этот чёртов стул, в эту — чёрт бы её побрал — кровать, потому что злость была не словом, а движением, которое уже пошло по телу и не спрашивало разрешения.
Мышцы под кожей напряглись, вены на предплечьях вздулись, плечи налились тяжёлой, горячей силой. Он чувствовал это — как тело готовится, как собирается в удар, в толчок, в рывок.
И именно в этот момент Баку проклял себя.
Потому что Бэк Джин посмотрел.
Не на лицо — ниже. По рукам. По предплечьям. По ключицам. По линии шеи вверх.
Откровенно. Без стыда.
Его взгляд был не голодным — изучающим. Внимательным. Губы Бэк Джина дрогнули. Он едва заметно облизнул сначала нижнюю, потом верхнюю губу — жест машинальный, неосознанный.
И Баку замер, очарованный.
— Ты ещё скажи, что я тебе теперь что-то должен. — Он выдохнул это сквозь зубы. — И за то, что ты не тронешь моих людей, я тебе теперь обязан.
Бэк Джин поднял на него взгляд. Спокойный. Прямой.
И в этом спокойствии было что-то опасное.
Лиса поднялась с подушки. Медленно посмотрела на Баку — жёлто-огненные глаза вспыхнули — и одним плавным прыжком оказалась на столе между ними. Не встала стеной. Не ощерилась. Она просто коснулась его ладони — вспышкой тепла, лёгким, ласковым касанием.
Баку вздрогнул и посмотрел на неё.
— Да, — сказал Бэк Джин ровно. — Я хочу увидеть твоего духа.
Слова упали, как сброшенный якорь.
— Что? — Баку отступил назад.
Корабль качнулся. Или это качнулось у него внутри — он не понял. Что-то осело в груди, тяжёлое, глухое. Он посмотрел Бэк Джину в глаза, потом — ниже, туда, где он знал ответ.
— С какого перепуга мне показывать тебе своего духа?
— Ты знаешь моего, — ответил Бэк Джин. — И мне тоже нужно это знать.
— Эта плата должна быть за что?
— За предупреждение.
Баку фыркнул, зло.
— Справимся сами.
— Возможно, — согласился Бэк Джин. — Но я всё равно хочу увидеть его.
— Нет.
— Ты единственный капитан, — продолжил Бэк Джин, — у которого дух спрятан.
Баку положил руки на пояс.
— И какое тебе до этого дело?
Бэк Джин выпрямился на стуле. Его спокойствие стало плотнее, жёстче.
— Я знаю тебя давно.
Слова резанули.
— Два года, четыре месяца и семнадцать дней, — добавил он спокойно.
У Баку перехватило дыхание.
Эта точность была безупречной — не из-за цифр, а из-за того, что она значила.
Бэк Джин встал и начал прохаживаться по каюте, будто между делом, будто просто меняя положение, но каждый его шаг мягко смещал Баку от двери. Тот сначала не заметил. Потом заметил — и не поверил. Он отступал на полшага, на полдыхания, всё ещё не желая признавать происходящее.
— И всё это время, — продолжил Бэк Джин, — ты не показал мне своего духа.
— Зачем тебе его видеть? — Глухо спросил Баку.
— Хочу знать, какой ты, по-настоящему.
— Это тебе ничего не даст.
— Мне и не нужно, чтобы давало.
Баку усмехнулся криво.
— Делай что хочешь. Но духа я тебе не покажу.
Он развернулся и пошёл к выходу.
Ему нужно было выйти. Сейчас. Немедленно.
Но у двери он остановился, повернулся и ткнул пальцем Бэк Джину в грудь — жёстко, точно.
— А знаешь, что я тебе ещё скажу? — Голос был низкий, сжатый. — Я тебе не портовая девка, чтобы ты ухлёстывал за моей юбкой.
Слова дались невыносимо. Каждое — как через горло, ободранное изнутри.
— Прекрати всё это. — Он махнул рукой — не жестом, а взглядом: на корабль, на Бэк Джина, на себя. На эту нелепую, утомительную, тянущуюся между ними линию. — Это бесполезно. Ничего не будет.
— Почему же? — Лениво отозвался Бэк Джин. — Я бы посмотрел на тебя в юбке.
И откровенно опустил взгляд. На бёдра. Ниже. Потом обратно вверх — медленно, без тени стыда, будто пробуя на вкус саму мысль.
— Прекрати, — зашипел Баку.
Он запнулся на следующем слове, ненавидя себя за это, чувствуя, как щёки предательски наливаются теплом.
— Прекрати присылать цветы.
Выдох вышел резкий, яростный. Он развернулся и ушёл, не добавив того, что никогда, ни при каких ветрах, ни в каких водах, не сказал бы вслух:
Если пришлёшь ещё — я всё равно буду рад.
Потому что эти чёртовы «два года» на самом деле не были двумя годами. Они были цепью мгновений, которые не складывались в календарь.
***
Готак видел, как за Баку закрылась дверь капитанской каюты.
И ему захотелось стать кем угодно.
Мышью. Крысой. Ветром. Тенью между досок. Просочиться. Протечь. Вырвать Баку оттуда — не руками, а самой плотью пространства.
Он сделал пару шагов к каюте.
И тут же понял — поздно.
Сонджэ был уже здесь. Как всегда — вовремя. Как всегда — змеёй, подколодной и гладкой.
Он даже успел заметить, как он — ещё секунду назад — провёл языком по внутренней стороне губ, прежде чем наклониться так, что пройти мимо стало невозможно.
— Не советую тебе идти за ними.
Готак хмыкнул, не отрывая взгляда от закрытой двери.
— Почему он всегда закрывает её от нас?
Сонджэ усмехнулся краем рта.
— Потому что всегда пытается отделить Баку от команды.
Это было уже больше, чем одержимость. Это было болезнь. Тягучая, тихая, пожирающая.
Готак никогда бы не признал, что в тот день, на острове с разбитыми кораблями, ко дну пошёл не только их корпус — но и корабль Бэк Джина. Целиком.
Сонджэ откинулся к борту. Без очков. В бандане. Чёрная футболка липла к сильному телу, чёрные штаны подчёркивали движение. Он выглядел молодым.
Готак раздражённо выдохнул и прикрыл глаза.
За его спиной возникла пантера — синяя, плотная, огромная. Рядом — змея Сонджэ.
Чешуйка за чешуйкой. Каждая — как кусочек ночи, как будто змея проглотила луну и теперь носила её под кожей. Свет скользил по ней, ломался, исчезал. Язык мелькнул — серебристый, тонкий.
Готак смотрел — и понимал: это не его настоящий дух.
— Хитрый ты, — пробормотал он.
Пантера его уже сидела у двери каюты — нагло, по-хозяйски. Синие глаза прищурены. Она смотрела на змею пристально, лениво.
Змея подползла ближе. Обвила лапу пантеры. Пантера клацнула зубами, почёсывая чешую — не кусая, а мягко клыками прикасаясь.
— Чего улыбаешься? — Спросил Сонджэ.
— Думаю, насколько ты неправильный.
— Я всегда правильный.
Готак усмехнулся.
— Так почему мне туда не стоит идти?
Сонджэ пожал плечами, глядя на море.
— Пусть утолят свой голод. Их напряжение сводит корабль с ума.
Готак фыркнул.
— Ты серьёзно?
— Боже, ты что, не видишь? — Сонджэ повернулся к нему. — Между ними такая искра, что если она вспыхнет — мы сгорим раньше, чем увидим воду.
Он усмехнулся, но правда в словах была чистой.
— Иногда, — добавил он лениво, — мне хочется их просто запереть.
Готак нахмурился.
— Ты хочешь сказать, что Бэк Джин переспит с Баку и отбросит его?
— Он так делает всегда, — спокойно ответил Сонджэ. — Кто-то интересен. Потом — пробует. Потом — отпускает.
Он сделал паузу, короткую, лукавую.
— Единственное — на этот раз он сам сказал, что ваш капитан долго сопротивляется. Очень долго. Но потом, не переживай, он всё равно поддастся. Под чары нашего лиса. Прогнётся. И мы наконец-то будем жить спокойно.
Готаку это не понравилось. Совсем.
— Я не думаю, что Баку так просто сдастся.
— Может, ему понравится то, что приготовлено, — усмехнулся Сонджэ. — Я знаю, что приготовлено.
— Господи… — Готак скривился. — Откуда ты вообще это знаешь? А нет, не продолжай. Не хочу знать.
Сонджэ фыркнул.
— Потому что я первый помощник своего капитана. Как и ты. И знаю его лучше всех.
Он придвинулся ближе, вплотную, и неожиданно рассмеялся — приглушенно, глубоко.
— Ты только представь. Они остаются там. Закрытая каюта. Качка. Свечи. И Бэк Джин… я настолько хорошо его знаю, что могу представить каждое его движение. И поверь, это будет… крышесносно.
Готак сжал челюсть.
— А может, будет наоборот.
Он приподнял подбородок.
— Может, именно это утянет их в глубину. Может, они не разойдутся, как корабли в море. Может, они… останутся.
Сонджэ рассмеялся.
— Идея хороша. Смелая. Но не похоже на Бэк Джина.
Он снова наклонился ближе.
— Представь лучше другое. Они там. А мы с тобой… Я капитан. Ты — мой первый помощник
Готак фыркнул.
— Фиговая идея.
— Это ещё почему?
— Потому что если такое и случится, — голос Готака стал тише, ниже, — капитаном буду я.
Слова повисли.
Сонджэ распахнул глаза — едва заметно. Его крылья носа расширились, он вдохнул глубже, губы растянулись в улыбке, будто он собирался что-то сказать… что-то важное.
Но он так и не успел.
Дверь капитанской каюты глухо стукнула.
Баку вышел — словно из пасти чудовища, которое его проглотило и всё-таки выплюнуло.
Готак ощутил гордость — мгновенную, острую. Он видел покрасневшие щёки капитана. Видел, как тот выровнял дыхание уже на втором шаге от двери.
— Не знаю, — бросил Баку, оглядывая их, — не хочу вам мешать, но… Гого, пошли отсюда.
Готак кивнул Сонджэ и развернулся за Баку.
Они прошли по трапу, обратно, шаг за шагом, возвращаясь на свой корабль.
Спускаясь, Готак бросил взгляд вниз — в глубину. Глубина звала. Когда он обернулся, Бэк Джин уже стоял у борта — как всегда вовремя. Смотрел. Рассматривал Баку.
Баку подошёл к штурвалу.
— Раскрепляемся. Отшвартовываемся.
Матросы задвигались. Крюки снимали. Канаты тянули. Трап убирали с той стороны. Но всё происходило мучительно медленно — будто чёрный глубинный монстр не хотел отпускать добычу.
Будто корабль Бэк Джина не просто держал Баку — он оплетал его. Крюки, хоть и кинутые мастерски, будто вросли в борт. Канаты неохотно отпускали древесину, как пальцы, которые не хотят разжиматься.
Это было… интимно. Опасно близко.
Готак видел, как у Баку слегка дрожат пальцы. Как в нём искрит нетерпение. Как ему нужно движение, срочно, сейчас.
— Чёрт, почему они так медленно?! Может, помочь? — Баку обернулся, показал на нож. — Перережем всё к чёрту?
— Успокойся, — хмыкнул Готак. — Уже отчаливаем.
Баку выпрямился и крикнул через воду:
— Счастливого пути, Бэк Джин. Надеюсь, увидимся не скоро.
Он махнул рукой и сквозь зубы добавил, уже тише:
— Надеюсь, действительно не скоро.
Но маршруты — штука упрямая. Они всегда сходятся. Всегда стекают в одну воду.
И в ту секунду Готак ещё не знал, насколько скоро они встретятся снова.