Work Text:
— Сюда, — Лань Ванцзи был как всегда немногословен, и даже Вэй Усянь никак не комментировал ни его слова, ни его действия, просто покорно шёл следом.
А вот Цзян Чэн не затыкался. Он прошёлся по плохой обороне клана, по необходимости слепо доверять непонятно куда ведущему их второму молодому господину Лань, по тому факту, что сейчас они — горстка напуганных юных заклинателей — вынуждены спасаться бегством. Конечно, Цзян Чэн понимал, что попытаться вступить в схватку значит обречь себя на верную смерть, но всё равно вся ситуация была ему неимоверно противна. Как и шагающий рядом Павлин. Как и плетущийся где-то сзади Не Хуайсан. И даже то, что он не ныл, а шёл спотыкаясь, но молча, раздражало ещё сильнее! Словно в бесконечном нытье и причитаниях Незнайки о невзгодах было что-то постоянное, привычное и правильное, а отсутствие этого наводило ужас, делая случившееся с ними по-настоящему, полностью, невыносимо ужасным.
Яньли с ними не было — утром Лань Цижэнь отправил по одной девушке от каждого клана в город. Он выдал им какое-то поручение в лавке тканей, и теперь Цзян Чэн никак не мог решить, хорошо это или плохо. С одной стороны, вряд ли Вэни будут сжигать обычный город и убивать простых жителей, всё-таки их цель — подчинение заклинателей. С другой, компания из почти десяти девушек в клановых одеждах — хорошая мишень. Может быть, Яньли повезёт, и Вэни разминутся с ними, стремясь в Облачные Глубины.
Не повезло. Не разминулись.
Они уже почти достигли своей цели — неприметной ровной площадки где-то на высоте, располагающейся после крутого едва заметного подъёма в скале, — как внизу раздались довольные крики: Вэни заметили их спины. Цзян Чэн обернулся, и его сердце ухнуло вниз: среди омерзительных вэньских рож виднелась стайка испуганных плачущих девушек. Видно было как на ладони: чистый, мать его, горный воздух. Рядом взметнулось что-то чёрно-красное, и Цзян Чэн просто на инстинктах успел поймать Вэй Усяня прежде, чем тот сиганул вниз прямо с площадки.
Возможно, один бы Цзян Чэн с ним и не справился, но с другой стороны
Вэй Усяня схватил Лань Ванцзи.
Они боролись молча, пока, наконец, Вэй Усянь не прокричал им прямо в лицо сквозь злые слёзы:
— Я обменяю её на себя! Пусть делают со мной что угодно, а её отпустят!
— Даже Вэни не опустятся до того, чтобы вредить девицам кланов, — сказал какой-то рассудительный адепт Ланей сбоку .
Вэй Усянь повернул к нему перекошенное яростью лицо.
— Я не хочу проверять это ценой моей шицзе! — прошипел он и нечеловеческим усилием вырвался из их хватки, снова рванувшись к краю площадки.
Цзян Чэн не успел схватить даже накидку, а Лань Ванцзи сделал вслед Вэй Усяню какое-то неуловимое движение, и вот уже не чёрный вихрь спускался вниз с этого странного места, а величественный чёрный лебедь с ослепительно-красным клювом парил в потоке воздуха на огромных мощных крыльях.
— Это… почему? — Цзян Чэн понимал, что задал глупый вопрос, но других формулировок в голову не приходило.
— С этой площадки только лебедем, — пояснил Лань Ванцзи, а потом подтолкнул его самого к краю, снова делая это своё неуловимое движение рукой.
Цзян Чэн ощутил привычный восторг в горле, какой всегда захлёстывал его при взлёте, но потом всё стало новым, руки словно выкрутило, а потом, после ослепительной вспышкой боли, выпрямило в огромные белые крылья.
— Не смейте спускаться ниже! — крикнул Павлин. — Вас просто подстрелят. Обоих. У неё на глазах.
Судя по тому, с каким шипением Вэй Усянь заложил вираж, уходя выше от площадки, именно это он и собирался сделать, но внял голосу разума.
Вэни внизу, на мгновение ошалев от происходящего, стали орать вдвое громче. Кто-то из них нашёл проход в скале, и первые захватчики уже протискивались в него, ругаясь и угрожая.
Лань Ванцзи ускорил отправку соучеников в лебединый полёт; адепты клана Лань справлялись сами.
Вскоре высоко над землёй, печально выкрикивая слова прощания, кружилось двенадцать лебедей: среди всех ослепительно белых один был чёрным, словно настоящая тьма.
Когда преследователи добрались до площадки, там не было даже ни одного упавшего пера, только сиротливо валялся искусно расписанный веер. Он сгорел вместе со всей площадкой: Вэни просто подожгли её, чтобы птицам больше некуда было вернуться.
***
Дождавшись, чтобы все соседки по комнате уснули, Цзян Яньли осторожно выбралась из кровати. Сейчас предстояло самое сложное: выскользнуть за дверь, не попасться на глаза страже, добраться до оврага, куда сбрасывали тела погибших пленных, а потом успеть вовремя вернуться.
Ей осталось собрать совсем немного крапивы, и можно будет приступать ко второй части плана.
Когда в прошлом месяце они с Мянь-Мянь, едва живые после тяжелого трудового дня, встретили странную старуху, то даже не думали получить какую-то выгоду за свою помощь: просто помогли ей дойти до нужного перекрёстка, а дальше, по словам подопечной, она уже и сама могла спокойно дойти, её дом был близко. Правда, за свою доброту они получили кнутом от надзирателя, но Цзян Яньли утешала себя тем, что Вэй Усяню от её матери и больше доставалось, но он всё равно предпочитал улыбаться и делать вид, что всё хорошо.
Следующим утром они встретили старуху на том же перекрёстке. Девушки испугались, что она так и просидела тут всю ночь, но та прошамкала им вслед, что пришла утром. Хотела, мол, посмотреть, как они идут на работу. Да вот незадача, забыла еды с собой взять. Яньли и Мянь-Мянь, не сговариваясь, протянули ей по маньтоу — то единственное, что было у них с собой на целый день. Старуха схватила булочки крепкими узловатыми пальцами и сразу же с аппетитом вгрызлась в одну из них.
— Что вы там опять копаетесь! — раздался оклик, и девушки поспешили вернуться в строй идущих на работу пленных.
Вечером старухи на перекрёстке не было, и Цзян Яньли с Мянь-Мянь подумали, что больше никогда её не увидят, однако та встретила их на этом после работы на следующий день.
Старуха поманила их пальцем, и они подошли, оглядываясь и пытаясь понять, заметил ли их отсутствие надзиратель.
— Чтобы птица стала человеком, — сказала старуха едва слышно, — нужно сплести рубашку из крапивы, которая на могилах растёт. И накинуть на птицу. Собирать надо голыми руками, никакими тряпками не обматывать.
Если бы Мянь-Мянь её не подхватила, Цзян Яньли от захлестнувшего её чувства облегчения и и огромной радости прямо там на колени и упала бы.
— Опять застряли! — удар кнута ожёг спину, а когда Цзян Яньли сумела выпрямиться, никакой старухи перед ней и не было.
А вот смысл жить дальше снова был.
Сегодня была ночь Цзян Яньли: они с Мянь-Мянь ходили собирать крапиву по очереди, потому что скрыть отсутствие в комнате сразу двоих человек было сложнее.
Они терпеливо собирали крапиву — им казалось что огрубевшие от работы руки не будут чувствовать жжения, но всё оказалось не так, и жгло немилосердно! — потом развешивали её в укромном уголке на заборе. Собирали подсохшую, сучили нити, сматывали в мотки. Сейчас мотков было одиннадцать, и оставался ещё один.
Цзян Яньли выскользнула из здания, дождалась, пока пройдёт сторож и пробралась к той части забора, где было две плохо прибитых доски.
Осталось совсем чуть-чуть, и они начнут плести рубашки. Мянь-Мянь уже изготовила из веток грубые спицы, так что им оставалось совсем немного.
Как они сообщат лебедям, что всё готово к их спасению, девушки предпочитали не задумываться.
***
Людьми они становились только по ночам, в час быка. Разминали руки и ноги и быстро, страстно переговаривались: и чтобы не забыть человеческую речь, и чтобы обменяться новостями.
Адепты клана Лань и Не Хуайсан отвечали за убежище: обеспечивали едой, пригодной и для лебединой, и для человеческой ипостаси, следили за безопасностью. Раздобыв какие-то обрывки бумаги и чернила, записывали хронологию их волшебного существования и результаты поисков пленённых девушек.
Как-то естественно вышло, что в своих поисках они разбились по парам: Цзян Чэн летал с Павлином, а Вэй Усянь с Лань Ванцзи. Поначалу было не так, но Лань Ванцзи и Цзинь Цзысюань не могли договориться ни в каком виде: просто не понимали друг друга и не стремились понять, Цзян Чэн же быстро нашёл с Павлином общий язык, став вожаком их двойки. Вэй Усяню и Лань Ванцзи говорить почти и не требовалось — иногда Цзян Чэну казалось, что в виде птиц они клекочут друг другу больше, чем в виде людей. Если от Лань Ванцзи такое молчание было ожидаемым, то молчаливость Вэй Усяня настораживала. Цзян Чэн предпочитал не думать об этом, опасаясь за сохранность собственного и без того пошатнувшегося рассудка.
В то утро они с Павлином сообщили, что улетают на несколько дней: собирались расширить область поисков. Они уже знали, что главы кланов, потерявшие детей, оправились от первого удара, и постепенно готовились к войне — права на ошибку не было, только полный разгром и победа над кланом Цишань Вэнь. И лебеди понимали, что возвращение хотя бы дочерей очень сильно поднимет моральный дух кланов в этой борьбе, тем более, девушки рассказали бы родителям, что и сыновья не погибли, лишь не могут вернуться в человеческий облик. Самим являться родным и дожидаться ночи, чтобы показать своё лицо, не хотелось никому: слишком тяжело было бы после этого снова оказаться не способной ни в чём помочь птицей.
Вторую из четырёх запланированных ночей они провели в каком-то овраге: Павлин умудрился повредить крыло, и Цзян Чэн испытывал только глухое бешенство, но ничего ему не говорил, ведь тот и так чувствовал себя виноватым. Когда стало понятно, что овраг, куда они доковыляли уже в сумерках, является скорее могильником, чем просто изгибом ландшафта, искать новое место для ночёвки было уже поздно. Цзян Чэн попал лапой в крапиву, и теперь раздражённо шипел, как и положено самому настоящему лебедю. Крапива тут была странная: со срезанными верхушками, словно её кто-то специально собирал, причём делал это аккуратно и тщательно.
Вдалеке послышались лёгкие шаги: к оврагу кто-то крался. Павлин от неожиданности метнулся в сторону, попал в крапиву и тоже зашипел. Цзян Чэну захотелось переломать ему ноги, но вместо этого он только шикнул в ответ.
— А-Чэн! — Цзян Яньли бросилась к нему, не замечая, что падает в проклятую крапиву. Цзян Чэн растопырил крылья, сдержал рвущийся из груди счастливый клёкот, обвился шеей вокруг плеч сестры.
Павлин скромно стоял в стороне, пока Цзян Чэн, наконец, не кивнул милостиво в его сторону. И, не сдержавшись, потянул за раненное крыло. В злобном шипении Павлина Цзян Чэну отчётливо послышалось «Предатель!».
— Молодой господин Цзинь! — ахнула Цзян Яньли, неведомым образом сразу узнав в этой изгвазданной усталой птице своего бывшего великолепного жениха. — Что у вас с крылом? Вы совсем не можете летать?
— Может, — сказал Цзян Чэн мрачно, сидя посреди крапивы: час быка, как обычно, подкрался незаметно. — Но плохо и недалеко.
Время, наполненное радостью от встречи, пролетело незаметно. Цзян Чэн, поминутно кривясь, рассказал, что Вэй Усянь вместе с Лань Ванцзи нашли возможность управления энергией с помощью песни лебедя. И,хотя ни самому Лань Ванцзи, ни Цзян Чэну это не нравилось, Вэй Усянь полагался в будущих победах над марионетками Вэней именно на эту возможность. Когда заклинатели снова стали птицами, Цзян Яньли перемотала повреждённое крыло, наложив целебную мазь, которая всегда была у неё с собой: Вэни разрешали работницам иметь некоторый набор лекарств.
Лебеди собирались отсидеться в овраге день и переночевать ещё одну ночь, чтобы окончательно набраться сил, а потом отправиться обратно, чтобы сообщить остальным радостную новость. Днём всё было благополучно, а ночью в овраг пробралась Мянь-Мянь, с радостным рыданием повисшая на шее своего господина — сначала в виде лебедя, а потом и человека: условия встречи позволяли отринуть все приличия.
***
Цзян Яньли была в ужасе. Мало того, что кто-то из девушек в комнате узнал об их с Мянь-Мянь ночных отлучках и, глупо надеясь на улучшение своей доли, сдал надзирателям, когда уже почти все рубашки были сплетены, так теперь и Ван Линцзяо, установив посреди двора небольшую жаровню, собиралась сжечь в ней все их труды, а до того заклеймить их обеих гербом клана Вэнь. Ван Линцзяо носила с собой клеймо на длинной ручке, небрежно им поигрывая, и кто-то из девушек уже испытал на себе её дурной нрав.
Прямо сейчас она стояла перед Мянь-Мянь, которую удерживали с двух сторон те самые девицы, рассказавшие о них. Ван Линцзяо неумолимо приближалась со своим клеймом, и мерзкая улыбка на её губах не оставляла сомнений: мучительница сделает то, что задумала. Цзян Яньли закрыла глаза, пытаясь сообразить, как спасти хотя бы рубашки.
Хлопанье двенадцати пар огромных крыльев вспороло повисшую над двором тишину. Девицы бросили Мянь-Мянь, пытаясь закрыться руками от бьющих клювов, а единственный чёрный лебедь теснил Ван Линцзяо дальше от Мянь-Мянь и жаровни. «А-сянь!» — Цзян Яньли, отмерев и воспряв духом, бросилась к драгоценным рубашкам и стала набрасывать их на тех лебедей, которые оказывались ближе. Вскоре к ней присоединилась Мянь-Мянь, а потом и другие девушки, сообразившие, что происходит. Вэй Усянь остался единственным лебедем и всё ещё гнал Ван Линцзяо, когда та исхитрилась и прижала своё клеймо к его груди. В воздухе запахло палёными перьями, и большая чёрная птица кулём свалилась на землю. Ван Линцзяо визгливо захохотала.
Лань Ванцзи оказался перед лебедем одновременно с Цзян Яньли. Он положил руку птице на грудь и сосредоточенно зашептал что-то, а потом, подняв глаза на девушку, помотал головой, показывая, что Вэй Усяню пока рано сбрасывать птичий облик. Цзян Яньли провела рукой по крыльям Вэй Усяня, и тот поднялся на ноги, громко и торжественно клекоча.
За забором послышался лязг мечей.
— Хватит валяться, — Цзян Чэн возвышался над ними мрачной фиолетовой статуей, а потом нагнулся и подхватил сестру на руки, жутковато улыбаясь. — Сейчас мы их всех наконец победим, и будем обниматься. Слышишь вэньские вопли? Это мама прибыла.
Он поставил Цзян Яньли на землю, кивнул черному лебедю, и их странная троица двинулась вперёд: двое молодых заклинателей и птица.
Цзян Яньли обернулась, чувствуя на себе чей-то внимательный взгляд. Цзинь Цзысюань смотрел на неё, несмело улыбаясь. Она опустила глаза на его руку, вопросительно подняв брови, и он, поняв вопрос, сделал выпад, словно с мечом. Цзян Яньли улыбнулась, а когда Цзинь Цзысюань, повинуясь тычку кого-то из Ланей, отправился следом за всеми, двигаясь спиной вперёд и продолжая глядеть на неё, прижала руки к щекам, а потом заплакала. Мянь-Мянь обняла её, и так они и стояли, пока за забором бились с их мучителями стоящие бок о бок братья и родители, друзья и возлюбленные, главы кланов и простые адепты. Над битвой взлетела торжествующая песнь лебедя, ей вторил откуда-то взявшийся гуцинь. Рёв марионеток Вэней становился всё тише, а потом захлебнулся окончательно, а песня всё длилась, всё лилась с небес, омывая собой поле битвы, воюющих и тех, кто их ждал.
И когда песня наконец умолкла, потому что смолк и звон мечей, Яньли вышла из ворот, нашла чёрного лебедя, бессильно лежащего на руках молодого заклинателя с лентой клана Лань на лбу, и накинула на него последнюю крапивную рубашку.