Work Text:
Таким становится их союз: Ин Хо удерживает, спасает, заботится. И его это полностью устраивает.
Однако въедливая, настырная мысль не даёт покоя.
Она плавает в его сознании, иногда скрываясь, а иногда показываясь. Вспархивая и там, и здесь. Проникает во сны, где видоизменяется, оборачиваясь то сладким миражом, то кошмаром — и никак не отпускает.
Их перемирие столь шаткое, столь прозрачное. Но есть способ, которым можно его закрепить.
И хотя Ин Хо понимает, что Ки Хун вряд ли понесёт, это само собой не значит, что он должен смириться. Уверенность не останавливает — напротив, будто подстёгивает сильней.
И каждый раз становится таинством. Брачной ночью; ночь за ночью, и ночью, и ночью он молится, что чудо произойдёт.
—
Первый раз случается спустя долгие месяцы ожидания.
Ин Хо больше не вводит Ки Хуну препараты — море успокаивается само. На поверхности лишь рябь, но оно такое же бездонное и тёмное, если нырнуть глубже.
Он знает, что никогда не приручит Ки Хуна по-настоящему, но он и не стремится. Достаточно того, что Ки Хун больше не отворачивается, не прячет от него лицо. Что в их доме — их гнезде, — наконец царит не тоска, что лёд между ними треснул.
Наконец, в Ки Хуне видно отражение не столько собственной ярости, того, кем он был когда-то, сколько чего-то более тонкого. Беззащитного. Своих страхов и помыслов. Неутолимой потребности в другом.
Дальше нет ничего сложного: просто трение. На поверхности, вперёд-назад, потом — внутри. Ин Хо аккуратен, внимателен. Таблетки, которую он разводит для Ки Хуна, хватает, чтобы тот пролежал целый час.
Ин Хо вдоволь его изучает. После первого раза происходит второй, третий. Ночь за ночью он учится различать вдохи, когда больно, а когда приятно, подолгу вчитывается в тени от чужих ресниц. Ночь за ночью складывается тонкий скелет приязни, а на скелет уже нарастает привязанность, постепенное привыкание Ки Хуна. К запаху, к голосу, к прикосновениям. И, в конце концов, к узлу.
Сейчас Ин Хо может сдерживаться, продлевать это состояние. Стыдно признаться, но когда они соединились с Ки Хуном впервые, от всплеска гормонов Ин Хо излился в него мгновенно, досуха, и долго не мог прийти в себя.
Теперь всё происходит неторопливо и чувственно. У основания члена набухает, и ощущение растяжения вырывает из Ки Хуна стон. От прилива обожания по спине взбегают мурашки. Они соединяются накрепко, словно сшиваясь — Ин Хо наваливается, подтягивается и одной рукой поправляет ортопедическую подушку под спиной Ки Хуна: комфорт омеги всегда превыше всего.
Ки Хун отвык от подобного. У него не было близости, насколько Ин Хо мог судить, пять, а то и больше лет.
Не хочется думать об интрижках после развода, но Ин Хо знает, что в период поисков острова Ки Хун был одинок. Поскольку Ин Хо пристально следил за ним, невозможно было что-то упустить.
Главное, что сейчас Ки Хун с ним, и Ин Хо успешно привязывает его, в каждом смысле.
И он замирает, просто обнимая Ки Хуна, растворяясь в минуте. Он размышляет о том, что мог бы провести в таком положении годы, быть до конца дней запертым в его теле. Чтобы они стали завершением друг друга. Чтобы стёрлись всякие границы, и невозможно было разобрать, где кончается один и начинается второй.
Ки Хун тяжело дышит, его ноги разведены, чтобы принять Ин Хо. Это так же правильно и незыблемо, как то, что вода уходит в землю, а из земли растут цветы.
Альфа внутри воет и ликует, но исход такой, какой и ожидается.
Земля выжжена и пуста. Обглодана и окроплена кровью. Свет Ки Хуна нежит, греет — но ростки по-прежнему не всходят.
—
Они не пара в обычном смысле. Хотя Ки Хун больше не борется, днём он до сих пор пугающе отстранён.
Впервые он оживает, когда слышит, что Чжун Хо нашёл хорошую приёмную семью для новорождённой девочки, и что Ин Хо лично следит за её благополучием. А потом — когда Ин Хо достаёт флешку и открывает ноутбук: «Сейчас кое-что покажу.»
Записи свежие. Работа его людей. Пока Ин Хо оформлял счёт на её имя и клал туда остаток от выигрыша Ки Хуна, они успели запечатлеть её возле школы. Она много жестикулирует и пылко обсуждает с друзьями экзамены, её английский беглый и певучий, словно бы она говорила на нём всю жизнь. Совсем взрослая, бойкая, жизнерадостная девочка, так сильно похожая на папу.
Ки Хун плачет. Кончики пальцев касаются экрана столь трепетно, словно он вправду мог до неё дотронуться, вот так, сквозь километры. Это первый раз, когда лицо Ки Хуна озаряет улыбка. Он пересматривает видео, повтор за повтором, забывая моргать, пока Ин Хо не приносит ему ужин и не растирает затёкшее плечо.
Потом, в постели, он сцеловывает слёзы с его щёк и долго гладит за ушами, нашёптывая, что Ка Ён жива и здорова. И она любит его, что бы он ни думал.
— И ты тоже жив, — напоминает Ин Хо. — И я тоже тебя люблю.
Ин Хо держит его, уложив руку на живот, рассеянно поглаживая старые следы растяжек и старый глубокий шрам. Живот плавно приподнимается и опускается в такт дыханию Ки Хуна — как лучшая музыка.
Когда Ки Хун проваливается в сон, Ин Хо бодрствует и гадает, сумел бы другой, второй ребёнок исцелить Ки Хуна? Вдохнуло бы материнство в него жизнь? Он так отчаянно защищал чужое дитя, конечно, он бы воспрял духом ради собственного.
Он представляет его, вынашивающего Ка Ён. Наверняка это было тяжело — может, даже неподъёмно для той бедной семьи, какая была у него в браке. Но он точно был счастлив, Ин Хо знает.
Как он терпел и радовался, ожидая. Ин Хо готов поклясться: тот много говорил с ней и мечтательно посмеивался, и может, чуточку, но не всерьёз ругался, когда дочь сильно пиналась изнутри.
И вот, в чём дело — это не только о способе скрепить связь, но и о том, чтобы спасти Ки Хуна.
Если бы у них вышло — если бы Ин Хо достаточно постарался, он мог бы дать Ки Хуну возможность прожить это счастье заново. Чтобы свет разгорелся, уже не тем тусклым угольком, что едва удерживал Ки Хуна в сознании, а яростно, согревая каждую клеточку тела, даруя извечный смысл.
Они не пара — пока — но Ин Хо очень-очень любит, очень-очень старается. Заботится. Наполняет его, забрав от смерти, понемногу выстраивает союз. А самый верный путь освятить его, древний, как сам мир, — привести потомство. Самая чувствительная ниточка внутри Ки Хуна, за которую можно потянуть, чтобы оживить — глубинный материнский инстинкт.
Так что Ин Хо не сдаётся. Он будет увлажнять и подпитывать столько, сколько понадобится.
—
Зима кончается. Идёт февраль.
Это их ноктюрн. Какой-нибудь фа-диез минор. Неспеша, нота за нотой, они постепенно соединяются в аккорд.
Ин Хо выучивает привычки Ки Хуна. Какие блюда ему нравятся, какую температуру предпочитает для сна.
Стресс и глубокие травмы — как физические, так и душевные, — оставили неизгладимый отпечаток, и Ин Хо кажется, что он добирает больше воздуха в лёгкие, когда Ки Хун оттаивает. Когда тянется к книгам, смеётся над похабной шуткой в фильме, когда к нему возвращается аппетит.
Вначале он не мог удерживать пищу, волосы выпадали комками, и после вновь пережитого ужаса (и очередных смертей близких) хронические болезни обострились, а заодно принесли с собой новые. Врачи разводили руками: пациенту нужна когнитивная терапия и покой.
Ин Хо создаёт покой, насколько это возможно. Теперь, когда Ки Хун не пытается с ним подраться и разворотить их спальню («клетку», как он выражался), на полки возвращается мелочь: то, что делает дом домом. Не функционально, но уютно — статуэтки, картины, цветы.
Ин Хо покупает комфортную одежду. Ки Хун удивительно волнующе смотрится в обычных безразмерных вещах. В нём меньше огня и больше тишины — таинственной, в которую Ин Хо заходит, как в ледяное озеро, чтобы омыться с ног до головы.
Ночь за ночью они сливаются всё плавнее и благозвучнее — будто Ки Хун инструмент, чутко настроенный под Ин Хо. И каждый раз похож на первый. Ки Хун замирает, когда Ин Хо входит, выдыхает, и они вместе раскачиваются. И впаиваются. Друг в друга, вплоть до общего на двоих дыхания, до узла.
Давление внутри нарастает. Они сцепляются уже без возможности разорвать связь. Тонкие пальцы Ки Хуна в волосах Ин Хо, потом на шее, на плечах. Ин Хо целует его лоб, нос, губы. Берёт; смотрит ему в глаза.
Он представляет, как в это мгновение что-то перестраивается, дробится и собирается в нечто новое внутри. Как их аккорд отзывается, как эхо рождает чистый, совершенный звук.
—
Через пару недель Ки Хуну становится дурно — после обеда, на прогулке. Ин Хо прошибает пот.
Оказывается, кто-то из персонала не уследил за сроком годности продуктов. Он едва сдерживается, чтобы не прикончить виновного на месте, но вместо этого с треском увольняет, вышвыривая, как собаку, на плот.
—
И если вкратце, Ин Хо не знает, чего боится больше.
Вероятно, он одинаково боится и того, и другого. Что это всё-таки не сработает. Или (каким-то немыслимым образом) сработает — и выносливое тело Ки Хуна понесёт.
Может, это излечит Ки Хуна. Может быть, это его убьёт.
В последние месяцы Ин Хо сделал немало, чтобы Ки Хун почувствовал себя лучше. Ему удалось добиться того, что Ки Хун начал, изредка и тихо, но разговаривать, немного набрал вес. Рельеф скул смягчился. Он выглядит здоровее, хотя по-прежнему напоминает высохшее дерево, с которого промозглый ветер пообрывал листву.
Ин Хо помнил, как любовь его жизни объявила, что не станет жертвовать ребёнком. Такая безрассудная и упрямая. И порой Ин Хо пробуждался в холодном поту, пробегая взглядом по очертаниям Ки Хуна в темноте. Целовал, вдыхал запах волос и, убедившись, заключал в объятья. Просто, просто сны.
Из раза в раз снилось худшее. Ки Хун умирает, в родах или преждевременно. Подвернув ногу из-за тяжести, поскользнувшись, сломав бедро, или медленно угасая — потому что изношенный организм не справился и начал отторгать плод.
Сны перемешивались с другими. Там Ки Хун умирал тоже, но по-другому.
На улицах, забитый до смерти коллекторами.
В своём старом доме — от голода и холода, не в силах оторвать беспомощное тело от постели и существовать.
В Розовом отеле, застреленный грабителями, или корчась в ванной от выпитой горсти таблеток, в луже собственной рвоты на полу.
Не сумев выжить во вторых играх (Ин Хо стоял над ним, наблюдая, как из тела вытекает кровь).
То, что у них не получалось зачать, было и проклятием, и благословением.
Ин Хо желал, чтобы у них был ребёнок. Отчаянно. Безумно — какое это было бы красивое продолжение любви. Её живое доказательство на груди Ки Хуна. И втайне надеялся, что Ки Хун справится. Будь у них шанс, Ки Хун обязательно бы его выносил, Ки Хун всегда справлялся, всегда шёл до победного, даже если иссякал последний запас сил.
Вместе с тем Ин Хо боится. Они не молоды, а Ки Хун ещё старше. Познакомься они чуть раньше — допустим, что-то около сорока…
Его жена была куда, куда моложе. И хотя Ки Хун не болел ничем серьёзным, возраст сам по себе был приговором — но Ин Хо бы сделал всё.
О, как бы он старался. Иногда Ин Хо глубоко погружался в эту мечту.
Вот Ки Хун сидит у окна или в саду, изящные пальцы держат корешок книги. Его живот заметно круглый: Ки Хун побледнел и вновь истончился, он почти доносил срок. Ребёнок движется, и другая ладонь поглаживает его через кожу любящим, успокаивающим жестом. Ки Хун чуть вздрагивает, улыбаясь (Ин Хо обязательно представляет, как он улыбается, едва чувствует маленькие толчки).
Это и завораживает, и устрашает. Растянутые связки слабы, и оттого живот не упругий, а слегка опущенный и сильно выдаётся. И Ин Хо всегда бы подавал руку, чтобы помочь подняться. Поддерживал, как бы перенимая тяжесть на себя.
Он выводил бы его только на короткие прогулки. Никаких нагрузок, никаких тревог. Он и сейчас следит за мельчайшими нюансами — от влажности воздуха до того, насколько тёплые у Ки Хуна носки. И будь внутри Ки Хуна ребёнок, забота Ин Хо стала бы оплотом. Витамины, совместные тренировки, доверенные опытные врачи.
Он бы растирал ему ступни, как растирает сейчас, чтобы снять отёк. Он бы наносил масло на каждую растяжку и целовал шрам, ощущая под губами пинки. Он бы носил Ки Хуна на руках, потому что это было бы его призванием.
—
Ничего не меняется.
Ребёнка нет.
Когда Ки Хун становится совсем послушным, Ин Хо увозит его с острова — у него есть неприметный домик в горах Сокчхо. Там нет связи и нет интернета, исключая провод, который ведёт в его закрытый кабинет.
Зато много зелени и с побережья долетает успокаивающий бриз.
Вдали от городского шума хорошо. На материке Ки Хун меняется ещё больше, и Ин Хо позволяет себе помечтать, что может однажды он увидит того смешливого, наивного Ки Хуна, каким он был когда-то. Надежда призрачна, но Ки Хун в самом деле становится мягче. Рассеянней. Словно теперь, вдалеке от острова, сознание нарочно вытравливает воспоминания, которые способны причинить боль.
Можно вообразить, что в эти дни, спустя полгода, лёд между ними не просто трескается, но потихоньку тает.
Ин Хо не заикается о работе, просто исчезает порой, оставляя Ки Хуна под присмотром, и возвращается. Поцелуй в лоб, в висок, в губы — Ин Хо никогда не надевает при нём серого и уверенно лавирует между темами, отсекая то, что не касается их семьи. За ужином он спрашивает, как прошёл день Ки Хуна, что он посмотрел сегодня нового, прочёл.
Это становится вариацией в середине. Теперь мажор, темп тише, вкрадчивей. Серебрятся триоли, орнаментом дополняющие аккорд. Засыпая, Ин Хо представляет, как дом наполнится новыми звуками, переливчатыми, совсем нежными, как мелодичный хрустальный звон.
Время, проведённое под одной крышей, делает своё дело. Кажется, волей-неволей Ки Хун бесповоротно привязывается, привыкает. Их связь логична, думает Ин Хо, всё же они удивительно похожи.
Несмотря на разные жизненные обстоятельства, они походят на две стороны одной и той же монеты, тем самым дополняя друг друга. Выброшенные за борт, ненужные ни себе, ни миру. Разница в том, что Ин Хо освоился, нашёл нишу — Ки Хун же метался, лелея пустую надежду спасти кого-то, когда сам нуждался в спасении намного больше других.
Они катаются на теплоходах, а вечерами Ин Хо водит его в дабан. В основном, вокруг такие же пары. Мужчины и женщины, иногда двое женщин, реже двое мужчин. Супружеские пары, прожившие вместе годы, которые сделали их неуловимо одинаковыми. В жестах, в поведении, даже внешне.
Пары ведут тривиальные беседы. О счетах, об окончании отпуска, о детях, которые обещали их навестить. Ин Хо чувствует укол зависти, но переключает внимание на Ки Хуна. Тот по-прежнему ощущает себя не в своей тарелке, это видно по линии сжатых губ. Ин Хо накрывает его ладонь своей и заказывает второй десерт, улыбаясь работнику: «Для моего супруга.»
После они гуляют; в редкие выходные выбираются в заповедники, дендрарии, на пляж. Устраивают пикники, и Ин Хо даже разрешает Ки Хуну курить, когда тот просит.
А как-то утром Ки Хун уговаривает, насаживаясь на него, сонного, сверху:
— Пожалуйста… — и этот хриплый низкий шёпот. Непонятно, что действеннее: этот голос, манящий взгляд Ки Хуна или ощущение мокрых стенок вокруг члена.
Ничего удивительного, что Ин Хо поддаётся и в следующую рабочую поездку берёт его с собой.
Это ошибка.
Они в столице, у могилы матери Ки Хуна. Ин Хо не знает, что сказать, и нужно ли говорить что-то, просто даёт Ки Хуну пространство. У колумбария он стоит поодаль, наблюдая, как тот опускается на колени и тайком вытирает глаза. Если прислушаться, можно различить обрывки. Ки Хун извиняется, говорит, что любит и скучает. Признаётся, что не справился, — что так и не вернул Ка Ён.
И скелет надламывается, обрушивается кость за костью. Как бы Ин Хо ни хотелось, забвение не может длиться вечно, и надежды разбиваются, звонко — тоже как хрусталь. В висках стучит и звон искажается, становится резким синим шумом: «Отпусти меня.»
«Подонок.»
«Ты убил их.»
Одно-единственное колебание, но оно подобно сдвигу в тектонических плитах. Всё сотрясается, приходит хаос. Но ведь не было никаких предпосылок. Пожалуй, Ин Хо забылся, слишком поторопился. Мелодия мрачнеет, и первая тема возвращается, в лучших традициях классицизма.
В другой жизни Ин Хо бы разжевал, как маленькому ребёнку, и объяснил на пальцах. Это был их выбор. Ин Хо не несёт за это ответственности. Единственный, кто виновен из них двоих — Ки Хун.
Но сейчас он отодвигает эти мысли. Важнее то, что его любимый расстроен. Рассудок Ки Хуна помутился — опять, опять, опять. И Ин Хо ругает себя, гнев внутри клокочет.
Это долгий, бесконечно долгий разговор.
Некоторые раны не заживают, сколько ни бейся. Они нарывают, открываясь, и сочатся, и нет средств, нет слов, которые могут обратить этот процесс.
Но они семья; две прикипевшие друг к другу души. Они бродили по земле, чтобы однажды встретиться, он знает, — и однажды друг друга исцелить. И препятствия — лишь лёгкий штрих горечи.
В номере, где они остановились, Ки Хун бьётся и вырывается, точно умалишённый. Затихает, вскоре выбившись из сил. Адреналин сходит и оставляет тремор.
Он вновь похож на загнанного, потерянного Ки Хуна, который разбивал всё, что попадалось под руку, но ничего не добивался — только ранился. И Ин Хо латал его, раз за разом. Он латает его и сейчас.
Ин Хо заламывает ему руки и ставит на четвереньки, глубоко вгрызаясь в шею. Ки Хун кричит, пытаясь извернуться, и укусить его, и наверняка убить — но трепыхается ещё от силы минуту, прежде чем обмякает. Он совершенно вымотан после истерики. Он порывался избить Ин Хо, едва они вернулись, но Ки Хун слабее другого, здорового мужчины, и попытка закончилась тем, что Ин Хо свалил его на постель.
— Всё может быть по-другому, — заговаривает Ин Хо, отпустив тонкую кожу.
И — тебе станет легче.
И — твои слёзы бессмысленны.
Слезами никого не вернуть.
Ин Хо знает это, потому что сам прошёл этой дорогой. Но он держался, он сумел остаться на плаву. Ин Хо раздвигает Ки Хуну ноги, стаскивая одежду, и перехватывает под животом. И держит. Входит. Узко. Туго. Ки Хун сжимается. Влажный вход до боли обнимает член.
Ин Хо толкается. Ночь за ночью, нота за нотой. Плечи Ки Хуна вздрагивают.
В голове гул, на который накладываются хриплые просьбы: остановиться, задушить его, застрелить его прямо здесь, прямо сейчас.
— Мне жаль, — Ин Хо шепчет, покусывая кончик влажного уха. Целует метку. У других она часто выглядела уродливо. След затёкшей крови, видимый из-под платков.
Но эта — эта, безусловно, прекрасна. Даже учитывая, что физиологически это лишь участок повреждённой ткани. Когда омега принадлежит кому-то, гормоны не дают синяку заживать.
— Мне жаль, что ты не нашёл покоя. Никто не должен проходить через кошмар, — Ин Хо прерывается, теперь целуя плечи. — Но всё можно исправить, начать с начала, обещаю. Дай мне, пожалуйста, помочь.
— Н-нет! — Ки Хун ахает, когда его придавливают. Извивается. Изящный профиль в полумраке — как картина. Из-под руки того, кто был влюблён в своё творение до слёз.
— Вот здесь, — бормочет Ин Хо, проводя сухой ладонью по линиям на животе Ки Хуна, словно запоминая его кончиками пальцев. Каждую напряжённую мышцу, каждую извилинку продолговатого шрама, под которым, во влажном и красном, они должны соединиться в одно.
В какой-то мере это обижает. Ин Хо понадеялся, что после курса медикаментов и долгих, наполненных нежностью ночей Ки Хун принял его, подстроился. Что ныне между ними штиль. Но стоило ослабить бдительность, и море почернело.
Это нижние, гулкие октавы.
В известной степени такое деликатное дело, как любовь, всегда требует терпения. А чего-чего, но терпения у Ин Хо — бездна. Потому долго он не обижается. Не получилось, значит нужно пробовать опять.
Ин Хо подкладывает под таз Ки Хуна подушки, задирая, и гладит по спине с выступами позвонков. Хорошо, что безотказно работает способ утихомирить омегу, просто его повязав.
После Ин Хо вылизывает, от промежности до члена, заталкивает пальцы, не давая сперме вытечь, потирает дразнящими движениями между ягодиц, пока не убаюкивает.
—
По пробуждении Ин Хо заводит новый разговор.
Он старается быть мягким и тактичным, не отпуская ни единого неправильного слова. Кладёт перед Ки Хуном папки. Какие-то из них набиты до отказа, какие-то — лишь наполовину. Записи и фото, упорядоченно. Неделя к неделе.
— Честно говоря, я им сочувствую, — делится мыслями Ин Хо. — Мы, корейцы, отличаемся завидной нравственностью. Нам трудно свыкнуться с чужой культурой — как будто кругом дикари.
Слеза падает на лицо Ка Ён, застывая на прозрачной плёнке файла, и Ин Хо беззаботно стирает её к краю.
Ки Хун всегда плачет беззвучно, всё старается делать тихо. Тот Ки Хун, каким он был, угадывается только по чертам. Те же треугольные брови, те же губы, те же лучики-морщинки вокруг глаз. Только редкие вспышки, как вчера, напоминают огонь, который и обжигает, и увлекает.
Но лучше, когда всё спокойно.
В отдельной папке — четыре года с момента, как Ки Хун становится победителем. От безобразия, в которое тот превратил себя, до звонка. Его встреча с Чжун Хо и с Кимом, и год за годом жалкое барахтанье, которое ни к чему не приводило, пока Ин Хо сам не вышел из тени.
Ин Хо поджимает губы. Он сидит позади Ки Хуна, обняв за талию, и помогает перелистывать, держа его ладонь в своей.
— Ужасно, что они отобрали у тебя дочь, — ладонь с талии перемещается, теперь Ин Хо гладит его по животу. — Несправедливо. Я приглядываю за ней — она очень на тебя похожа. Такая же… целеустремлённая. И умная. Её ждёт светлое будущее впереди.
Кроме записей о его бывшей альфе и Ка Ён, там собраны заметки о семьях друзей Ки Хуна. Ин Хо рассказывает о них поочерёдно. От файла к файлу рыдания Ки Хуна переходят в безудержную икоту, и Ин Хо убирает его отросшие кудри за уши, нежно гладит по лицу.
— Посмотри внимательно. Они все живут и радуются. И ты тоже можешь, для тебя ничего не закончено, Ки Хун. Мы могли бы пожениться, быть счастливы. Отмечать праздники, вместе навещать Ка Ён. Помнишь, я пытался отпраздновать с тобой твой день рождения осенью, но ты расцарапал меня и побил посуду? — о, это и злило, и будоражило: с каким вдохновенным отчаянием Ки Хун сметал соусницы и бокалы, как клялся убить Ин Хо, как опрокинул свечи и чуть не устроил поджог. — Кстати, мой день рождения был в начале февраля, — говорит Ин Хо и добавляет, как бы невзначай: — Знаешь, я не праздновал его десять лет подряд.
Ки Хун не знает. Ничего не знает. Его улыбки, обращённые к Ён Илю, остались для Ён Иля. Ин Хо же интересовал его как винт, который необходимо выкрутить, в надежде, что это что-то изменит, положит долгожданный конец.
Он слишком подвержен эмоциям. Ин Хо тоже когда-то прошёл через это — но ему хватило разума понять, что есть потоки, против которых бессмысленно пытаться плыть. В Ин Хо нет столь наивной ребяческой веры в справедливость. Хотя вера, как и рвение Ки Хуна защищать жизни, конечно, восхищают.
Они вылетают из Сеула и к вечеру возвращаются в Сокчхо.
Ин Хо думает обо всём и ни о чём сразу. Проматывает варианты.
Вот Ки Хун никогда не попадал на игры, и неизвестно, что с ним произошло. Он остался обычным омегой, должником, неблагополучной матерью. Ещё одним номером в страховой, ещё одной табличкой в колумбарии. Вот они встретились, когда Ин Хо ещё не стал Ведущим — это самые нелепые мечты.
Правда в том, что Ин Хо желал бы Ки Хуну никогда не узнать горя. Работать автомехаником или держать крошечную закусочную (обязательно вдвоём с кем-то, кто помог бы разумно распределить траты, чтобы бизнес не прогорел); самому воспитывать дочь.
Не исключено, что там бы они могли встретиться тоже. Столкнуться, как метеориты, и в безвоздушном пространстве вновь возник бы взрыв.
Сотни, тысячи миров. И одно осталось бы неизменным: Ки Хун всегда бы обращал Ин Хо к свету.
Но в этой, текущей развилке всё глубоко печально. Ки Хун увяз в одной из самых несчастливых перипетий, куда однажды попал и Ин Хо. Живёт просто — чтобы жить, готовый пожертвовать собой ради ничего. Во имя идеи. Во имя совести.
Ин Хо всего лишь пытается показать ему противоположный курс, без этого ненужного трагизма.
Вот у них получается. Ки Хун держит на руках ребёнка.
Его жизнь продолжается, потому что Ки Хун заслуживает этого как никто другой.
Ребёнок даёт ему иную идею, становится течением, гольфстримом, который впадает в море и делает его теплей (Ин Хо здесь — ветер, который запустит течение, направит и будет продолжать вести).
В постели Ин Хо рассказывает ему про жену, про то, как жил в маленькой каморке, как хотел стать призраком, исчезнуть, и так ненавидел весь мир. Как на каждый свой день рождения оставлял вентилятор включенным на ночь. Как люди в один момент превратились для него в движущиеся тени. Числа: без судеб, без имён, без лиц.
И что возможность встретить кого-то достойного выпадает настолько редко, что это подобно тому, как наткнуться на жемчужину в раковине, которые он частенько искал по берегу с Чжун Хо.
И что Ки Хун встретит старость счастливым, окружённым заботой. И, может, застанет, как их ребёнок вырастет, выберет, куда пойдёт учиться, как женится.
Таким становится их ноктюрн.
Они снова соединяются, и Ки Хун обнимает Ин Хо, больше не отталкивая. Ин Хо вспоминает, как подчас Ки Хун украдкой выплёвывал таблетки (пока Ин Хо не начал разводить их в воде). И пытался вырваться. Искал лазейки, учинял неприятности, не оставлял попыток сбежать — куда бы он пошёл?
Хорошо, что теперь есть Ин Хо. И пускай Ки Хун запутался, пускай по-прежнему бродил во мгле, где бы он ни оказался, и куда бы его ни завело — Ин Хо всегда протянет руку. Покажет, что существует путь не борьбы, не жертвенной бесславной смерти. И что Ки Хун создан, чтобы его оберегали. И внутри может быть не пустота — а жизнь.