Work Text:
Как известно, крутые парни шапок не носят. Даже в самые лютые морозы они остаются стойкими — держат лицо и соответствуют статусу, особенно когда снег комьями падает за шиворот и оседает на волосах белым пухом. Пальто у таких должно быть без капюшона, не длиннее колена и без меха, чтобы не портить общую картину, даже если ушей они уже не чувствуют, а московский двадцатиградусный мороз кусает за нос.
Обычно крутые парни ездят на таких же крутых автомобилях и не жалуются — салонная печка истошно гудит, раздувая тепло, — но в итоге сталкиваются с единой проблемой: у крутых парней всегда есть спутники. Не такие крутые как они, конечно, но ужасно, почти болезненно любимые. По каким-то мало понятным причинам спутники всегда и поголовно отличались сердечной привязанностью к кормлению уток в занесённых снегом парках, и у их крутых парней не оставалось выбора — тёплый салон автомобиля с сожалением покидался, начинался процесс неизбежного обморожения.
Антону обмораживаться не нравилось, но портить внешний вид ему нравилось ещё меньше. Стойко пряча руки в карманах пальто, он шёл плечом к плечу с Олегом и гордо смаргивал выступившие от холода слёзы, ледяной воздух неумолимо щипал щёки, резал глаза — в этом году крещенские морозы были особенно кусачими. В такой холод всё живое сидит дома, даже уток возле пруда наверняка нет, а они с Олегом упорно тащились по нечищенной дорожке, загребая снег ботинками.
«Не гололёд, тоже благо», — подумалось Антону, голова неприятно загудела от прошлогодних воспоминаний о заносах на дорогах и попытках не съехать с обледеневшей подъездной лестницы. Единожды проиграв с ней схватку — а лететь было далеко и больно, — Антон обеспокоился вопросом работы коммунальщиков. Весь следующий митинг Дипломатор громко требовал власть имущих обратить внимание на работу управляющих районами, главной повесткой дня стала мысль «куда уходят деньги налогоплательщиков, если поддержание порядка никак не спонсируется?». Головы не полетели, но на лестницы стали стелить уродливые зелёные ковры, а улицы — активно расчищать.
— Антон, — Олег приглушённо выдохнул сквозь натянутый на нос шарф, но даже так слышалось его упрямое недовольство, — У тебя губы синие.
Антон не хотел поворачиваться, знал, что увидит. В отличие от него, Олег был в полной боевой готовности: куртка, шарф, шапка, даже перчатки были тёплые, меховые, и в голубых глазах наверняка огромными буквами отражалось «А я говорил!». Выглядел он неплохо, но сам Антон так никогда бы не оделся.
Снег громко хрустнул под подошвами, на белом полотне серо-коричневыми пятнами зарябил смешанный с песком гравий — чем ближе они подходили к пруду, тем разнообразнее казался пейзаж. Не дождавшись ответа, Олег аккуратно положил руку Антону на плечо:
— А я говорил, что замёрзнешь.
— Не замёрз я, — Антон сжал зубы, чтобы не стучать ими слишком громко, и кивнул на дорожку, — Шагай, твой пруд давно оголодал, окоченел. Кто вообще зимует в Москве…
Олег усмехнулся сквозь объёмный жёлтый шарф. Стало вдруг немного теплее.
— Москвичи зимуют. И утки, — он ткнул пальцем в сторону видневшегося пруда — птицы разной степени округлости важно переминались с лапки на лапку по маленьким сугробам, — Сам не окоченей, десять градусов мороза на улице.
— Десять? С утра двадцать передавали.
— Ну так это с утра, — весомо заметил Олег, — А сейчас десять. Тепло, между прочим.
Антон глянул на него с неодобрительным прищуром. Тепло ему не было, десять градусов мороза в купе с повышенной влажностью и ветром, вздымающим противную снежную россыпь, ощущались как все тридцать, но глупо спорить с Олегом из-за погоды; мороз есть мороз: хоть десять градусов, хоть двадцать — уши у Антона всё равно отмёрзли.
Припорошённая снегом лестница, ведущая к дорожке вдоль массивного облагороженного пруда, неумолимо напомнила о прошлогоднем полёте — спускаться пришлось медленно, держась за перила, чтобы дорогие зимние ботинки, кожаные, между прочим, французские, не проскользили по наледи.
Антон спиной чувствовал смешливый взгляд Олега, спокойно спускающегося следом, будто обледеневшие ступени привиделись лишь ему в морозном бреду. Стало как-то обидно.
— Никто в такую погоду по паркам не ходит, одни мы особенные.
— Ага. Будешь ныть — пойдёшь домой.
Олег улыбался одними глазами, лица за шарфом видно не было. Сказанная фраза отдавала чем-то очень знакомым, почти ностальгическим.
— Это я-то ною? Это меня-то домой?
— Тебя. Под ноги смотри, говорю!
Олег схватил его за локоть в самый нужный момент — Антон едва не растянулся на лестнице, опасно проехавшись ботинком по последней ступеньке. Сердце неприятно бухнуло в груди, потянув глухой испуганной болью, но быстро вернулось в привычный темп; взгляд янтарных глаз едва не прожёг в Олеге дыру. Антон явно хотел высказать всё, что думает и о кормлении уток в десять градусов мороза в будний день, и о чужом понятии «приятного совместного времяпровождения», но промолчал то ли из вежливости, то ли из нежной любви. Олег его жест оценил — стащил Антона с лестницы на утоптанную дорожку, чтобы неловко стряхнуть с его пальто несуществующие снежинки.
— Лётчик-испытатель, — шепнул Олег сквозь шарф, старательно не глядя в блестящие глаза.
Антону хотелось щёлкнуть его по спрятанному носу.
— По чьей вине, позволь спросить?
— По своей. Одеваться надо по погоде, чтобы пальцы не отмерзали и ботинки не скользили. Я не буду таскаться к тебе через пол Москвы, когда сляжешь.
— Да не холодно мне!
Им повезло — парк действительно пустовал, ни одна живая душа не видела ни перепалку, ни как Олег аккуратно потянул Антона дальше по заснеженной тропе, неловко взяв его под локоть. Антон хмурился, но не возражал.
Завидевшие людей утки заинтересованно потянулись к берегу пруда, сбивчивыми рядками выползая из заботливо пробитой для них полыньи. Голодными птицы не выглядели, даже наоборот — толстенькие, круглые, будто домашние, они внушали уверенность в прекрасной сытой жизни. Антон скептически глянул на Олега. Складывалось впечатление, что его нагло развели, и герой страждущим не нужен, потому что страждущих нет. Не успел Антон открыть рот, как Олег уверенно потянул его за собой прочь с дорожки через свежий пушистый снег. Протестовать не было смысла — он минут пятнадцать как вымок и замёрз, разница между «продрогнуть до костей на тропинке» и «продрогнуть до костей возле уток» была ничтожна.
Сунув заледеневшие ладони поглубже в карманы пальто, Антон запоздало обеспокоился:
— Ты хлеб-то взял?
Взгляд Олега говорил сам за себя — Антон ткнул куда-то не туда, сорвав заслонку интеллектуальной дамбы, и теперь рисковал захлебнуться информацией.
— Вообще-то, — Олег поднял на него глаза, завозившись в кармане куртки, — Уток нельзя кормить хлебом, он плохо влияет на пищеварение. Насыщает, конечно, но пользы не несёт. Пустышка. Попробуй сам один хлеб есть, быстро поменяешь мнение. До сих пор удивляюсь, как легко люди верят в настолько очевидную дезинформацию!
— Я орнитологией не увлекаюсь и птиц не кормлю. Мне простительно.
— Ещё чего. Ты и готовкой не увлекаешься, но знаешь же, что еда должна быть сбалансированной.
Антон молча отвёл взгляд обратно на уток, топчущих снег в поисках подачки. Знать-то знал, но правилам здорового питания следовал редко, готовить не умел, а на кухне ошивался раз в день, перекладывая доставку из контейнера в приличную тарелку. Нормальная еда в холодильнике появлялась пару раз в месяц, когда Олег в абсолютном ужасе с боем пробивался к плите — Антон не хотел тратить редкое совместное время на готовку, ему было одиноко и холодно, а не голодно, — и весь оставшийся вечер они вместе торчали на кухне, потому что Олег упрямый и заботливый, а Антон устал бороться с ним. Иногда было проще смириться с желанием Олега причинить добро, чем спорить и пререкаться, но такой подход касался исключительно мелких незначительных тем.
Шуршание стало громче, гвалт утиных голосов медленно усиливался — Олег выудил плотно набитый пакет с чем-то крапчато-бежевым и принялся выворачивать его на снег рядом с прибежавшими птицами. Утки толкались, лезли друг другу на головы нелепыми рыжими лапками, создавая впечатление огромной пятнистой волны, готовой проглотить гостинцы вместе с пакетом и нерасторопными человеческими руками. Антон на всякий случай шагнул назад, поближе к дорожке.
— Ты что принёс? Пальцы береги, откусят.
Тихо засмеявшийся Олег глянул на него через плечо, вытряхивая остатки корма из пакета. Отвлекаться не стоило — пара комков серо-бежевой массы упала на спинку одной из уток, началась ещё более страшная давка. Зрелище было пугающее.
— Перловка, ячмень и морковь. Дёшево и сердито, имитирует естественный рацион. Я хотел купить зелени, шпинат там, салат, но сейчас для себя-то свежий не найдёшь, а уткам всякую дрянь нести…
Олег поморщился, убирая пустой пакет обратно в карман.
— Сказал бы мне, я посмотрел бы.
— Знаю я твоё «посмотрел». Было бы у меня десять пачек за тыщу каждая, от шпината до щавеля.
Антон вздёрнул бровь, собираясь недовольно скрестить руки на груди, но мороз неприятно ущипнул обветренные пальцы. С каждой их встречей, с каждым проведённым вместе днём Олег становился всё смелее и наглее, высказывал мысли в открытую, шутил, легко издеваясь над Антоном, показываясь с совершенно новых привлекательных сторон. В груди невольно теплело от подобных мыслей, делалось уютно даже в мороз посреди заснеженного парка, но раздражения не отменяло.
— Тебя что-то не устраивает? Всё время даёшь размытые инструкции, а потом удивляешься.
— Антон, ты заказал пять пачек абсолютно одинакового риса, потому что «они разных марок». У тебя чек вышел на две тыщи. Две тыщи за рис. Я просил самый дешёвый.
— Откуда я знал какой марки тебе нужен? Они стоили одинаково, граммовка одинаковая, а вдруг требовалась какая-то конкретная пачка с конкретным узором? «Дешёвый рис» это очень растяжимое понятие!
— По-твоему от узора на пачке зависит вкус? — Олег повернулся к Антону всем телом, в голубых глазах читалось «рехнулся?».
— Зависит! Если для тебя весь рис одинаковый, это не значит, что другие его не различают!
— Да ты даже не попытался купить дешёвый, он у тебя весь по пятьсот рублей вышел, все пять пачек!
— Ой, закрой рот, рис его не устраивает! Гений кулинарии, выбор ему мой не нравится! Вот пошёл бы и купил сам!
— И пошёл бы!
— И иди!
Они замолчали. Утки перестали ковыряться в снегу, во все чёрные глазки разглядывая непривычную баталию. Тишину нарушал только ветер, скользящий меж замёрзших деревьев, неловко сдувающий белые шапки с уснувших ветвей. Нарастающее напряжение струной звенело в морозном воздухе, угрожая лопнуть в любую секунду, эскалировать конфликт и поломать что-то болезненно важное, но…
Олег фыркнул первым, покачав головой, и раздражение вдруг сахаром растаяло под звук его тихого смеха. Губы хмурого Антона против воли дрогнули, он отвернулся к пруду, плотнее запахивая пальто и удобнее перевязывая шарф — ледяной ветер пробирался под одежду, морозил. Они правда завелись из-за риса.
Какая незначительная глупость смогла настроить их на ссору.
Антон помялся. Тяжело вздохнув, чувствуя, как в груди в такт с сердцем стучит зачаток вины, он бросил, не оборачиваясь:
— Я бы спросил какой салат тебе нужен.
— А я бы попросил не утруждаться. Переживут и без салата.
Приятная тяжесть ладони, оказавшейся на его плече, окончательно привела Антона в чувство. Несмотря на жгучий холод, на душе вдруг стало болезненно тепло, сердце сжалось от нежности, невыносимой, искренней, такой, какая встаёт поперёк горла, пока не стиснешь в руках самое дорогое. Олег едва ощутимо прижался сбоку, довольно разглядывая толпу объевшихся птиц, и Антон позволил себе приобнять его за плечо, притянуть ближе, теснее. Он и не подозревал, насколько остро нуждался в чём-то таком. Родном и понятном, простом до глупости, чтобы от приторности сводило зубы. Ни с кем не было так, как с Олегом. Никто не имел над ним власти, не мог своевольничать, командовать, распоряжаться, но ему Антон время от времени поддавался, шёл против собственной природы.
Неловко постояв пару долгих минут в окружении птиц, Олег вдруг ненавязчиво вывернулся из объятий и стянул перчатку с руки под немой вопрос Антона. Его вороватый взгляд мельком прошёлся по голым кустам и основной дорожке, по кромке леса и отдалённым тропинкам, прежде чем Олег решился протянуть перчатку.
— Надевай.
Звучал он уверенно, в голубых глазах отражались искры весёлого пламени, и пусть Антон не видел большей части его лица, он знал, что Олег улыбался. Смущённо, аккуратно, как солнце ранней весной.
— Я не замёрз. Чем мне поможет перчатка?
— Надевай, говорю.
Они с пол минуты посмотрели друг на друга, Антон — с сомнением, Олег — настойчиво, прежде чем просьба не без тяжёлого вздоха была выполнена. Перчатка оказалась мягкой, ещё тёплой внутри, и кончики пальцев закололо то ли от избытка чувств, то ли от перепада температур. Она совершенно не сочиталась с остальным его зимним образом, выбивалась синим пятном, мозоля глаза, но одна из ладоней наконец перестала мёрзнуть. Казалось, он весь потихоньку отогревался — приятная взволнованность, тщательно скрытая за фасадом скепсиса, разгоняла кровь.
В случае Антона даже одна перчатка создавала заметную разницу — карманы его зимнего пальто были тонкими, больше для красоты, нежели из практических соображений, продувались легко, почти не согревая. Сжав и разжав кулак на пробу, будто нехотя признавая чужую правоту, Антон приподнял бровь:
— И что ты задумал?
Молча подняв глаза, Олег вдруг сжал его голую ледяную ладонь своей горячей и ловким движением сунул их сцепленные руки в карман куртки. Так просто и непринуждённо, будто каждый день ходил с ним на прогулки, ночевал в одной квартире, готовил ему, рассказывая чем можно кормить уток и какой рис брать, чтобы не за пять сотен. Олег храбрился очевидно и рьяно, отчаянно стискивая его холодные пальцы в попытке согреть, но в голубых глазах не было ни намёка на напускное спокойствие. Он смотрел со смущением, с немым вопросом, мягко поглаживая озябшую руку большим пальцем, и у Антона от непривычной нежности встал ком поперёк горла. Янтарные глаза щипало холодом.
Слова не требовались — Антон аккуратно сжал ладонь, упиваясь чужим теплом. В тишине дневного пруда едва слышный облегчённый выдох из-за вязанного шарфа Олега показался оглушающим, ударил в самое сердце.
Утки начали потихоньку разбредаться, возвращаясь кто в полынью, кто в небольшие сугробы, и каждую хотелось проводить взглядом, лишь бы не смотреть в родные глаза — у Антона невыносимо щемило в груди, он не знал куда деться от прилива нежных чувств, но честно стоял, с виду гордый и уверенный, сжимая теплую ладонь своей холодной. Пустой парк с обледеневшими дорожками уже не казался плохой идеей, и мороз не кусал так, как пять минут назад, и в машину возвращаться перехотелось.
Снег до сих пор холодил ноги, обещая отморозить пальцы — покрепче сжав ладонь, Антон потянул Олега обратно на вытоптанную дорожку, подальше от влажного холода пруда. Оставалось надеяться, что парк и дальше будет пустовать, утопая в приятной сонной тишине, а им не придётся разъединять руки, отказываясь от дорогого тепла
— Пройдёмся? — неожиданно предложил Антон, — Погода хорошая.
— Тебе же не нравилось гулять в мороз.
Антону не требовалось смотреть на Олега, чтобы знать, насколько хитро и саркастически он улыбается под вязаным шарфом. Да, не нравилось, Антон давно не чувствовал ушей и медленно отмораживал нос, но холодная ладонь отогревалась в плену чужой хватки, и ему искренне казалось, что ради настолько приторных нежностей можно перетерпеть и холод, и гололёд, и скорую простуду. Он пожал плечами, будто не сделал важное решение, не променял свой комфорт на чувства:
— А я передумал. Десять градусов не такой уж и мороз, мне не холодно.
— Какой же ты наглый врун, Антон, это невероятно, — хохотнул Олег, — Ну пойдём. Днём снег обещали, нас накроет.
— И пусть.
Антон пошёл следом за ним, держась так близко, как получалось, чтобы ненароком не расцепить руки. Со стороны они смотрелись странно, почти комично, но Олег с хрупкой смелостью сжимал его ладонь, и здравые мысли неумолимо покидали голову, не давая задуматься о правильности, безопасности. Хотелось чувствовать. Хотя бы сегодня.
Редкие безразличные прохожие были заняты попытками удержать равновесие на островках наледи, уставившись под ноги, но Олег всё равно каждый раз заметно напрягался, порываясь рефлекторно разжать руку. Антон держал его крепко, уверенно поглаживал костяшки пальцев, пока не чувствовал, как его совсем согревшуюся ладонь стискивают в ответ, даже если в душе сражался с таким же импульсом отстраниться.
В самых глубинах парка не было ни души. По пути они пересеклись с явно продрогшей парой, старушкой с маленькой нелепой собачкой в розовом пуховике и стайкой мальчишек с палками наперевес, скачущей через сугробы куда-то в сторону пруда. Никто не поднял на них глаз. Сгустившиеся деревья и лысые кустарники отрезали тропу от ухоженных парковых дорожек, тишина мягко опустилась на кромку лесополосы, и Антон всей душой ощутил знаковый момент, когда Олег окончательно расслабился: он прижимался ближе, ласковее, скрипя курткой о рукав пальто, и в груди у Антона снова защемило от невыносимого тепла. Скулы едва не свело от того, с какой силой он сжал зубы — хотелось схватить Олега цепкими лапами и сжать в объятиях, так, чтоб ни вдохнуть, ни выдохнуть, показать всё, что сидит внутри, поделиться собственным теплом, не физическим, но душевным, необъятным и трепетным.
Они находились на той стадии отношений, когда нужные слова были сказаны, предложения — сделаны, но неловкость и смущение незримой нитью тянулись следом. Им требовалось время. Нужно было привыкнуть, прощупать границы, потому редкие моменты открытой близости ощущались как подвиг, как ещё один шаг вперёд.
Снег вдруг перестал хрустеть под подошвами ботинок, ветер особенно холодно лизнул озябшего Антона в лоб — они остановились на кромке лесистой части парка, замерли, вслушиваясь в тишину. Олег внимательно разглядывал неровную тропу, змеёй отделяющуюся от основной дороги, ползущую меж деревьев сотнями следов на свежем снегу.
— Ты чего? — Антон вскинул бровь, огляделся, — Замёрз?
Неожиданно отмахнувшись от него свободной рукой, Олег вгляделся в даль, едва различимую за голыми стволами. Его глаза вспыхнули чем-то очень знакомым, тёплым, и не успел Антон взволноваться, как его дёрнули прочь с дорожки, в лесную гущу зимнего парка.
— А мы, собственно, куда?
— Увидишь. Я понял куда мы вышли. Тебе понравится.
Олег улыбнулся ему одними глазами, и в этой улыбке было столько обещаний, столько тихого веселья, что вопросы невольно отпали. Если тянет, значит надо. По крайней мере сегодня.
Тропа вела всё глубже, делалась уже, сжимаясь с боков деревьями и кустарником, пока на горизонте не показался яркий просвет — снег отражал холодные солнечные лучи, резал глаза неестественным блеском. Стоило Антону зажмуриться, отгоняя рябь, как Олег вытянул их из густой лесистой полосы и неожиданно, но аккуратно отпустил его руку. Пальцы тут же обожгло обидным холодом, мороз вернулся, остервенело вгрызаясь в уши и ладонь, пока знакомые шаги неспешно отдалялись по скрипучему снегу. Отставать не хотелось — Антон протёр глаза рукавом пальто, морщась от холода и сырости, и уставился Олегу в спину, прежде чем понял куда именно их вывела тропа.
Они стояли посреди внушительной белой поляны, напоминающей круглую посадочную площадку, с огромной снежной насыпью в самом центре. Кривая и неровная, она не внушала ни доверия, ни благоговения, зато замечательно навевала странную забытую печаль откуда-то из детства, светлую, но горьковатую. По всей поляне то тут, то там были разбросаны недоделанные куски снеговиков, большие и маленькие, треснувшие и целые, торчали разноцветные осколки пластика от сломанных игрушечных лопаток, блестели конфетти и чернели тубы от фейерверков — настоящее поле боя. Оно будто застыло во времени после новогодних курантов, когда снег ещё не успел похоронить краски праздника под белым полотном.
— Это… — Антон выдохнул, подбирая слова, — Зачем мы здесь?
Олег пожал плечами, пряча озябшую руку в карман.
— Не знаю. Но здорово, да? Когда ты в последний раз видел такую горку?
— Такую кривую? Никогда.
Они усмехнулись. Антон подошёл ближе к Олегу, встал рядом, борясь с желанием снова аккуратно взять его за руку, и подцепил носком ботинка осколок красного пластика в снегу. Морозный воздух начал покусывать кончики пальцев.
— Откуда ты знаешь об этом месте? Оно будто… — помолчав, Антон скосил глаза на притихшего Олега и откинул осколок подальше, — …не в твоём вкусе.
— С чего бы? В моём, просто времени не было. Тяжело совмещать взрослую жизнь с развлечениями, да и парк далеко.
Антон мог и хотел возразить — его жизнь прекрасно совмещалась с клубами, алкоголем и развлечениями, — но деликатно промолчал. Всё же, ситуации у них с Олегом были очень разные: у него не было отца-депутата на подхвате, его не возили зимовать на заграничные курорты, даже родители разбежались в далёком детстве, и всё же Антон ощущал с ним нерушимую связь. Их вырастили по-разному, но в похожих любви и ожиданиях, сковавших по рукам и ногам железными «надо» и «ты должен!», бороться с которыми то ли не хотелось, то ли не было сил. Рядом с Олегом его кандалы слабели, расшатывались и ржавели, медленно и болезненно, но неумолимо.
Рядом с Олегом Антон мог дышать полной грудью.
— Вообще, я случайно наткнулся, — продолжил Олег после небольшой паузы, — ещё в прошлом году. Тогда горка была низкой, а в этом вон какую отгрохали.
— Ну, в прошлом и снега было меньше.
— Тоже верно.
Ветер злобно подул в лицо, обдав холодом, и задумавшийся Антон бросился стягивать одолженную перчатку. Бесчувствие собственных рук его больше не волновало, он давно отморозил последние нервы, а Олега хотелось сберечь по мере возможности, насколько позволяла зимняя стужа. С тихим «держи, не мёрзни,» Антон сунул перчатку ему в озявшие пальцы и неспешно, гордо, словно никакой заботы в свои действия не вкладывал, направился к горке. С одной стороны в снежной стене были выдолблены ступени, другая делала горку горкой — обледеневший пологий склон был тысячу раз обкатан, стёрт ледянками и ватрушками. Антону представилось сколько рук и ног здесь было сломано за короткие снежные холода, сколько синяков получено и брюк разорвано, и на задворках сознания всплыли слова любимой матери: «Тони, mon cher, подумай ещё раз, пожалуйста.»
Антон думал. Морозил ноги, не чувствовал ушей, и пытался прикинуть, насколько больно будет лететь с вершины, если что-то пойдёт не так. Олег неслышно возник у него из-за спины, положив руку в перчатке на широкое плечо.
— Скажи мне, Антон, — неожиданно заговорщически начал он, — Когда ты в последний раз катался с горок?
Сламоубие и отвага никогда не были выраженными качествами Антона, по крайней мере до появления Дипломатора в их с Олегом жизнях. Свобода свободой, а ломать кости ради сомнительных развлечений — откровенный перебор. Антон поджал губы, скептически щурясь:
— Я туда не полезу.
— И тебе правда не хочется вспомнить детство? Освежить воспоминания?
— Было бы что освежать. Я на таких не катался-то ни разу.
Олег посмотрел на него как на умалишённого, всё его негодование читалось в глазах, в том, как крепко он сжал ладонь на плече Антона.
— Да ладно! Не верю, все находили время для горок, даже я. Ты где был всё детство?
— В основном во Франции. В Швейцарию летали, в Австрию, — Антон вздохнул, — Говорю же, я не зимую в Москве. Родители подсуетились, я ледянок в глаза не видел. Зато на лыжах как мастер спорта, про сноуборд и коньки молчу. Хоть сейчас в олимпийскую сборную.
Олег хмыкнул на шутку, но весельем от него даже не пахло — в голубых глазах теплилось невыносимое сочувствие, хотя, казалось бы, нужно ли жалеть мальчишку, пол жизни просидевшего в пятизвёздочных отелях Куршевеля и Санкт-Морица? Его ладонь аккуратно скользнула ниже, по плечу к локтю, чтобы ненавязчиво потянуть Антона к снежной лестнице. Родные глаза блестели робкой решимостью.
— Хочешь, покажу как мы зимовали? Не точь в точь, конечно, ледянок у нас нет, да и горка уже подстёрлась, наверное, и снег не такой липкий, но мы…
— Хочу.
Антон прервал его нервный лепет, шагнув ближе. Замолчавший Олег чуть крепче сжал его локоть и отвернулся к лестнице, будто неожиданно передумал, но не отпрянул. Делиться чем-то таким, личным, из самого детства, всегда было сложно — это частичка счастья, навечно вшитая в само человеческое существо. Это как пустить кого-то в собственную душу.
Антон накрыл его ладонь своей, замёрзшей, и улыбнулся уголками губ, чувствуя, как нежность вперемешку со смущением разгоняет кровь. Дышать морозным воздухом было легко и свободно.
— Очень хочу.
Олег кивнул и молча потянул его к лестнице.
Шагая следом, Антон утопал в противоречивых чувствах, тёплых, но болезненных: всё его существо сопротивлялось детским забавам, не хотело поддаваться и лезть на горку, шептало голосом матери в глубине сознания — «Тони, нет, покалечишься», — вторило голосом отца — «Тебе пять лет?», — а Антон душил сомнения, потому что впервые решился побыть человеком, скатиться с горки в двадцать два года и ухнуть в снег, плюнув на чужое мнение. У него была репутация, были обязательства перед родителями и обществом, а ещё был Олег в нелепой голубой шапке, решивший показать ему кусочек своего прошлого. Ради такого можно смириться с дырой в брюках, с несоответствием статусу — от одного раза ничего не будет. По крайней мере, он верил в лучший исход.
Уютное, чуть смущённое молчание лениво растекалось в воздухе, пока Олег колебался у подножья лестницы. Она оказалась выше, чем они думали, и намного круче, чем надеялись. Антон опасливо оглянулся не него:
— А у вас было что-нибудь помимо горок? Что-то… — взгляд метнулся вверх по лестнице, зацепился за обледеневшие ступени, — …более приближённое к земле.
— Было, но не думаю, что ты оценишь.
— Это ещё почему?
— Потому что даже снежки у моей семьи оборачивались ледовым побоищем, — Олег смешливо фыркнул, — ситуация была классе в пятом: Оля выбежала встречать меня из школы, пока болела. Маленькие были, дурашливые. Она слепила снежок, запустила в меня, а вместе со снегом случайно загребла ледышку. Попала прямо в глаз. Ревели потом вдвоём, я от боли, она от страха, синяк недели две сходил.
Почему-то Антон очень хорошо представлял, как маленькая нелепая Оля кидается в брата снегом, а потом волнуется из-за его синяков и ссадин, которые сама же и наставила. Олег был хорошим братом, он не сомневался. Неудивительно, что Оля перепугалась.
— Обойдёмся без снежков, — подвёл итоги Антон, — глаза мне нужны.
Помолчав, Олег выпустил его из осторожной хватки и двинулся вдоль снежной горки, разглядывая то её, то снег вокруг, рыская по сугробам. С каждым мгновением их прогулка становилась всё страннее, но Антон не жаловался — вместе со странностью рос градус интереса. На его немой вопрос Олег задумчиво кивнул на снежные барханы:
— Все хотят кататься, но не у всех есть ледянки. Мы использовали всё, что под руку попадёт, в основном картонки и какую-нибудь пластмассу. Не подумай, ледянки были, просто мы редко их брали — не рассчитывали, что пойдём на горки. Оля иногда летела на них прямо из школы, в форме, с портфелем, — Олег поморщился, — на нём она тоже каталась. И без всего, на пальто. Стирала его до тёмных пятен, мама ругалась, а ей хоть бы что.
— Похоже, Оля многое понимала в веселье.
— Оля многое понимала в хулиганствах, — с нажимом поправил Олег, — необязательно портить вещи, чтобы получать удовольствие от жизни.
Антон хмыкнул и безразлично повёл плечами — неизлечимое морализаторство Олега редко на него действовало, вошло в привычку. В этот незначительный раз нравоучения было проще пропустить мимо ушей, чем спорить с человеком, совсем не уступающим ему в упрямстве, и всё же в груди неприятно зудело желание возразить, доказать, что иногда надо быть проще, даже если сам Антон никогда в жизни не скатился бы с горки на собственном пальто. В нём говорили вседозволенность, отец-депутат и деньги, когда в Олеге — отцовское воспитание и звание «хорошего мальчика».
Спорить они не стали, остались при своём — не хотелось портить настроение из-за давно ушедших дней и Оли, которую Антон в глаза не видел. Олег ещё немного побродил вокруг, оглядывая сугробы, проваливаясь по середину голени, пока не сунул руки в неглубокую яму у подножья горки.
— Нашёл! Радуйся, сегодня твой счастливый день.
— Мы не будем использовать картон вместо ледянок, — обречённо вздохнул Антон, — Олег, мы переломаем шеи. Я хочу пожить.
— Ты хотел скатиться с горки?
Антон поджал губы. Уверенность в импульсивном решении больше не казалась такой уж нерушимой.
— Хотел.
— Тогда ликуй.
Явно улыбаясь, Олег вскинул руку с чем-то непонятным — на зелёный кусок пластика со всех сторон налип снег, льдинки примёрзли к поверхности. Дав себе пару мгновений для триумфа, он принялся отряхивать находку, и очень скоро Антон различил в куске пластика зелёную детскую ледянку, треснувшую с одного бока. Он видел такие у мальчишек на улице в далёком детстве, когда отец вёз его домой от репетитора и сетовал на зацикленность молодёжи на развлечениях. В те годы Антону тоже хотелось съехать с горки в какую-нибудь яму и выбить пару молочных зубов обледеневшим снежком, но друзей у него не было, а соседские мальчишки, в точности как он, до посинения таскались по репетиторам и секциям. Двор элитного жилого дома всегда был пуст и тщательно вычищен, даже снеговика на нём скатать не получалось — окружение дышало скукой и невыносимой серьёзностью.
Вид аляповатой зелёной ледянки в руках Олега удивительно поднимал настроение — Антон чувствовал, как улыбка сама собой тронула губы, окончательно убеждая его в правильности происходящего. Так и надо. Пусть всего раз, пусть только сегодня, но можно побыть человеком, смешным и несерьёзным.
— Ладно, давай свою ледянку.
Глаза у Олега весело блеснули, он крепче сжал потёртую ручку.
— Ещё чего.
— В смысле? — возмутился Антон, — Я тут шею готовлюсь ломать, решаюсь…
— Решайся. Я раз десять съехать успею.
Стало как-то обидно.
— Мы так не договаривались.
— Мы вообще никак не договаривались, я обещал показать как мы развлекались. Смотри внимательно, запоминай и помалкивай.
— По-твоему я с ледянкой не справлюсь?
Олег не стал ни отвечать, ни медлить — с ледянкой наперевес, он взбежал по лестнице, едва не поскользнувшись и не клюнув носом обледеневшие ступени. У Антона на мгновение прихватило сердце, увиденное окончательно отбило желание лезть на горку, но он же не трус, дожил как-то до своих лет, значит и с лестницей справится, даже с обледеневшей, даже в своих жутко скользящих ботинках. Просто чуть позже. Всегда оставалась вероятность, что Олегу потребуется помощь — ледянку занесёт, его выбросит в сугроб, и что тогда делать? Сам же не выберется.
С тяжёлым сердцем Антон остался стоять у подножия лестницы, наблюдая за тем, как ловко и в то же время опасливо Олег устраивается на хлипенькой ледянке, как она проскальзывает по ледяной вершине, норовя скатиться без него, но терпит поражение. В очередной раз вспомнилось, что им обоим уже за двадцать, что Олегу завтра на учёбу, а Антону в банк на целый день, потому что кто-то что-то напутал с его вкладами, что всё это глупо, несерьёзно, по-детски и совсем не соответствует его статусу — с каждой новой мыслью желание участвовать в чужих забавах становилось всё меньше, Антон чувствовал, как холодные пальцы осуждения смыкаются на шее, как хочется отступить и уйти, но упорно стоял на месте, по щиколотку в снегу. Он едва ощущал ноги, промокшие брюки отвратительно холодили кожу, и он точно простудится, но разворачиваться и бросать Олега не собирался.
С вершины горки Олег смотрел на Антона невероятными голубыми глазами, блестящими то ли от бликов снега, то ли от счастья, и весь мир будто замер на несколько долгих мгновений. Послышалось шуршание пластика о ледяную корку — решившись, Олег оттолкнулся и зажмурился, пугающе быстро сорвавшись вниз по склону. Летел он молча и недолго, секунд пять, прежде чем ледянку подбросило на вмёрзшей в горку кочке, и лётчика-испытателя благополучно выкинуло с трассы в мягкий свежий сугроб. Первый спуск вышел почти успешным.
Антон обеспокоенно направился к Олегу, на всякий случай нащупывая в кармане телефон:
— Живой?
— Более чем! Кочку, конечно, не ожидал, но терпимо. Даже ничего не отбил.
Антон выдохнул.
— Ну и развлечения у вас.
— Будто с горы на лыжах безопаснее.
— Безопаснее, — кивнул Антон, — курортные склоны усеяны спасателями. Мы с мамой катались на самых простых, пологих. Ещё и с инструктором.
Олег закатил глаза и протянул Антону свободную руку — второй он сжимал ледянку. Два раза просить не требовалось: Антон с готовностью сжал его ладонь и аккуратным, но сильным движением выдернул из сугроба, помогая подняться. От одного взгляда на него делалось невыносимо холодно — голубые джинсы облепил снег, шарф сполз пониже с красного от холода лица, даже куртка сбилась, задравшись так, что руки Антона сами потянулись и рефлекторно одёрнули её.
Усмехнувшись, Олег аккуратно оттолкнул его ладони и сунул в них зелёную ледянку, с явным намёком поглядывая на горку. Антон вздохнул, морщась от ледяного ветра, но увиливать не стал — пошёл обратно по собственным следам, ворча и сражаясь с самим собой. Обледеневшая лестница смотрела на него злым сказочным волком, обещающим скорую мучительную гибель больше из любви к человеческим страданиям, нежели от голода.
— Давай, Антон, — послышалось со спины, — все через это проходили! Каждый должен хоть раз спуститься с горки, это обязательный пункт.
— Пункт чего?
Олег громко хмыкнул, шурша шарфом — явно поправлял.
— Списка дел на жизнь.
— Я умирать в ближайшее время не планировал, — Антон уже преодолел пару ступеней, держался молодцом, — Или мне стоит опасаться? Интриги плетёшь?
— Если бы плёл, ты бы узнал о них последним. Под ноги смотри!
— Смотрю! Ну так что, мне бояться?
— Бойся, Антон, бойся, — улыбнулся Олег, — Старость не радость, вдруг откажет что-нибудь. Внезапно. По чистой случайности.
Во взгляде Антона было всё, от смеха до азарта. Он и не заметил, как забрался на самый верх снежной горы, так ни разу и не поскользнувшись — болтовня отвлекала от нервозности. С вершины открывался впечатляющий вид на пестрящую красками поляну и оставшуюся часть парка, едва различимую за густой лесополосой; воздух был чистый, свежий, пусть и пронизывал до костей. Антон прошёлся глазами по ледяному склону, цепляясь за неровности, прикидывая степень возможных травм. Делать было нечего.
Уже через минуту он пожалел обо всех принятых решениях: сидеть на ледянке было холодно, она правда норовила соскользнуть вниз по горке, и, будто этого было мало, выглядел Антон настолько нелепо, что даже представлять себя со стороны было страшно. С вершины было не видно, но Олег, мявшийся возле сугробов, в которые сам приземлился пару минут назад, наверняка посмеивался над ним со всей ехидностью, скопившейся за долгие двадцать лет. Антону подумалось, что сбить его с ног при спуске было бы очень зрелищно, красиво и приятно, но он ведь взрослый уважаемый человек, нужно думать о последствиях, а вдруг переломаются…
Подумав, Антон проскрёб ледянкой немного левее, поближе к Олегу, чтобы объехать кочку, о которой они узнали методом проб и ошибок. От долгого бездействия руки начало покалывать злой болью, холод не щадил ни пальцы, ни уши — решиться всё же пришлось, стиснув зубы и придушив тошнотворное внутреннее сопротивление. Антон оттолкнулся, с силой вцепившись в ручку смехотворной ледянки, и ухнул вниз, быстро, резко, почувствовав, как сердце стукнуло где-то в горле.
По плану, он должен был оказаться в том же месте, куда выкинуло Олега, но на Антона у вселенной были свои планы — ледянка, точно гоночный болид, ловко обошла стороной страшную кочку посреди горки и понеслась дальше то ли по инерции, то ли из вредности. Лететь мимо Олега было волнительно. Судя по распахнутым голубым глазам, взволнован был не только Антон — горка неожиданно начала подходить к концу. За снежными барханами было очень легко не заметить маленький трамплин, которым, как правило, заканчивались все уважающие себя горки, и который они успешно проглядели до начала лётных учений.
— Антон!
Антон ответить не мог — его подбросило на ледяном трамплине и выкинуло в воздух с лёгкостью хозяйки, вышвернувшей из дома нашкодившего кота.
«Как фанера над Парижем…», — подумалось вдруг, и в следующее страшное мгновение Антон всем весом рухнул в снег. Всё произошло за считанные секунды, он даже испугаться не успел, но тревога холодной волной окатила с ног до головы, вынудив вздрогнуть и разжать, наконец, отмороженные пальцы.
Сугроб был достаточно глубоким, чтобы ничего не повредить, и достаточно рыхлым, чтобы при приземлении загрести полные штанины леденющего снега. Он забился под пальто, присыпал сверху, попав в глаза, окончательно промочил ботинки и каким-то чудом насыпался за шиворот — Антон весь сжался, стуча зубами, но вылезать не спешил. Ждал, пока тело осознает в какой они ситуации.
Олег появился почти сразу, искренне напуганный.
— Антон! Живой? Ты как умудрился пролететь?!
Антон молчал, глядя на него блестящими янтарными глазами, и никак не мог заставить себя хотя бы сесть.
— Ты в порядке? Ударился?
Рухнув рядом на колени, Олег заботливо, но резко стряхнул снег с всклокоченных волос Антона и аккуратно приподнял его голову, оглядывая на предмет травм. Голова не болела и не кровила, но знатно кружилась.
— Ты меня слышишь вообще? Антон! — он помолчал, погладив Антона по лбу рукой в холодной перчатке, — Господи, контузило?
Резко дёрнувшись, Антон схватил Олега за запястье и рванул его на себя, ловко завалив рядом под испуганный вскрик. Снег легко промялся, принимая в объятия ещё одно тело, чтобы тут же присыпать обоих вторженцев; началась возня — Олег вился змеёй, отплевываясь и кряхтя, закапываясь лишь глубже, как утопающий, в попытках отпихнуть очень цепкого Антона.
— Рехнулся?! Сволочь, холодно!
— А мне не холодно?! У меня снег в ботинках! Меня выкинуло в сугроб!
— А моё обморожение тебе чем поможет?! Я думал ты помер!
Антон рывком дёрнул Олега ближе, глубже проваливаясь в снег, утягивая его за собой в самую гущу мороза. Они катались в сугробе как сцепившиеся коты, сопя и ворча, пока окончательно замёрзший Антон не вжал Олега в примятый снег. Его ледяные руки вцепились в защищённые курткой плечи, вынуждая сдаться, отпустить ситуацию, но не на того напал. И всё равно Антон видел, как изменилось настроение, как потеплел непонимающий взгляд голубых глаз, стоило ему встретиться со смеющимся янтарным — Олег быстро всё понял, моментально проанализировал ситуацию.
Это была игра. Не наглое нападение за подстрекательство к убийственному спуску с горки, не месть за отмороженные ноги, нет, Антон издевался над ним, топя в снегу, потому что хотел поиграть.
Антон редко позволял себе такие вольности, давящее ощущение статуса на время уснуло, похороненное под сугробами, и он решился выжать из новообретённой свободы всё, что успеет.
От возни в снегу в промокшем пальто сделалось жарко, шарф сбился, открыв шею морозному ветру, но Антон и не думал вставать — валять Олега в сугробе было куда интереснее, чем думать о здоровье. Голубые глаза смотрели с бойким вызовом, запыхавшийся Олег притих, разглядывая озябшего Антона, словно решался на что-то; его жёлтый шарф сполз ниже, дав увидеть лёгкую улыбку на порозовевшем от холода лице, тяжёлое дыхание вырывалось облачками едва заметного белого пара. Антон понял, что неприлично засмотрелся, когда жертва рванулась под ним и нагло бросила снегом в и без того отмороженное лицо, попав в глаза, нос и рот.
Манёвр не удался — даже зажмурившись, Антон вероломно пресёк попытку побега, распластавшись поверх охнувшего Олега неподъёмной громадой. Разница в комплекции играла ему на руку, позволив победить в неравной борьбе, задавив всякое сопротивление. Лежать на Олеге было холодно, он дёргался, скрёб ботинками по рыхлому снегу и с остервенением колотил кулаками по широкой спине, но так и не преуспел в освобождении — Антон всем весом вжал его в примятый сугроб, устроив голову на груди, пока жертва не перестала биться.
— Ты ужасный человек, Антон, — драматично вздохнул Олег, — злой и наглый.
Расплывшись в улыбке, Антон обхватил его руками и лёг удобнее, прижав подбородок к тяжело вздымающейся груди, чтобы заглянуть Олегу в душу.
— Знаю.
— И сердце у тебя каменное.
— Ага. Ледяное.
— Ты обрёк нас на неделю больничного. Доволен?
— Более чем.
Олег вздохнул. Антон смотрел в голубые глаза, блестящие в лучах холодного зимнего солнца, и чувствовал, как всё глубже проваливается в рыхлый снег его внутреннего мира, как вязнет серьёзнее с каждой минутой. Ладонь в перчатке с нежностью погладила его по лохматым волосам, и морозная стужа потеряла всякое значение, холод отступил, перестал кусаться.
— Может, слезешь? — вздёрнул бровь Олег, — Я так окоченею.
— Я подумаю.
— Антон, слезай, говорю, у меня снег в джинсах!
Антон улыбнулся ещё шире, будто до сих пор ощущал пальцы.
— У меня тоже. И в ботинках, кстати.
— Это прекрасный повод встать с меня! Поехали домой, я хочу в тепло. Хватит с меня снега. Ты весь продрог, губы синие.
— Ну, не знаю. Мне тепло.
Фыркнув, Олег неожиданно сжал пальцы в его волосах и несильно потянул. Захотелось ругаться, но Антон усилием воли зажмурился и ещё наглее вжался в него, стискивая в удушающих объятиях. Рук он давно не чувствовал, пальцы покалывало, и всё равно оно того стоило — Олег недовольно хлопнул Антона по макушке и, помедлив, продолжил гладить. Сдался, наконец.
Они пролежали так пару долгих минут, чувствуя, как мороз пробирается под кожу, прежде чем Антон приподнялся на локтях, окончательно промочив пальто, и задумчиво прищурился:
— Что, правда синие?
Олег измученно вздохнул.
— Кто?
— Губы.
— Правда. Синее не видел, — его взгляд мельком метнулся вниз по лицу Антона, — Отморозился наконец? Вставай, нам ещё до машины пешком идти.
Но Антон не встал. Он подтянулся вперёд, уперевшись локтями по обе стороны от головы Олега, и опасно навис над ним, чувствуя, как дрогнуло чужое мерное дыхание. На красивом лице мелькнуло подозрение, он явно начинал о чём-то догадываться, а Антон и не скрывался — взгляд янтарных глаз уверенно и хитро скользил по чужим совсем не синим губам. Антон был уверен, что теплом нужно делиться.
Не успел Олег вскинуть руки и придержать его за плечи, чтобы не лез и не морозил замерзающего, как Антон аккуратно, но настойчиво приник к его губам своими сухими, холодными. От Олега пахло зимней стужей вперемешку с ванилью гигиенической помады, веяло родным живым теплом, пробирающим до костей — им было невозможно надышаться. Поцелуй вышел ласковым, согревающим, его нежное касание не несло в себе потайных умыслов, не намекало, не обязывало. Антон не ждал от Олега ответа, он отдавал накопившиеся эмоции, чтобы нагло украсть частичку тепла. Большего и не требовалось, большего и не просил.
Опустившаяся на поляну тишина успокаивала, окутывая незримым коконом, будто защищала их хрупкое единение от всего остального мира, пока атмосфера застывшего во времени праздника медленно сменялась тягучей и ласковой. Ладони в холодных перчатках мягко обхватили озябшие щёки Антона, прижали ближе, мешая сменить угол или отстраниться, и его сердце невольно пропустило очередной удар. Взаимность оказалась очень странным чувством, непривычным, но уютным, правильным, будто так и было задумано мирозданием, несмотря на преграды и обстоятельства. Воспоминание о первом поцелуе, нелепом, глупом и искреннем до рези в глазах, когда они стукнулись зубами по неосторожности, всё ещё грело душу невыносимо сладким пламенем. Антон не жалел, что никогда не испытает его вновь, но, будь возможность обернуть время вспять, ни за что бы не изменил их самый первый настоящий поцелуй.
Отпускать Олега не хотелось. Он был так близко, так самозабвенно и ласково отвечал, поглаживая большими пальцами красные от холода щёки, что в Антоне взыграла естественная жадность: он тихо выдохнул, настойчивее сминая поцелуем мягкие губы, нагло пробираясь ледяными пальцами под смешную голубую шапку, чтобы прочесать спутанные кудри и аккуратно придержать его. Олег не противился, жался ближе, смущённо зажмурившись; Антон краем уха слышал, как он скребёт ботинками по примятому снегу, поджимая ноги.
Жаль, но холод сугроба становился едва выносимым: руки ломило от пронизывающего мороза, а промокшие ноги сводило болью, даже если в груди цвела весна. Антон пролежал бы так до следующего утра, похороненный под грудой бесконечно нежных чувств, если бы не возможность простудить Олега — он не заслужил ни температуру, ни больное горло, которые обещал задубевшему Антону. «С другой стороны», — подумалось вдруг, — «целую неделю отлёживаться дома, бок о бок…»
Слишком заманчивую мысль пришлось отмести. Собравшись с силами, Антон нехотя отстранился и разочарованно вздохнул, мягко перебирая тёмные пряди под смешной голубой шапкой. Его губы покалывало отголосками тепла, во рту осел химический привкус ванили, терпимый, но не приятный. Олег, помедлив, открыл глаза, чтобы уставиться на него совершенно ошалелым, полным знакомого счастья взглядом и окончательно довести Антона — тёплая улыбка возникла сама собой, бороться с ней не хотелось. Щёки у Олега очаровательно покраснели то ли от холода, лишённые защиты шарфа, то ли от смущения.
— Ну? — спросил он, — Доволен?
Антон прищурился.
— Вполне. Жаль, что в снегу лежать холодно. Я бы не вставал.
— Ага! Всё-таки замёрз! Говорил одевайся теплее.
— Не замёрз, тебе кажется. Самого сейчас колотить начнёт, ещё мне предъявляешь. Я, между прочим, нас отогреваю.
Олег в неверии поднял брови. Антон ему зубасто улыбнулся.
— Ты ужасный человек, Антон, — повторил Олег, — себя морозишь и людей отмораживаешь.
— Стараюсь, спасибо.
Они многозначительно посмотрели друг другу в глаза, Олег — в хитрые янтарные, Антон — в осуждающие голубые, и невольно заулыбались. Вставать никто не собирался, хотя ни один из них не чувствовал пальцев.
— Ладно, скажи мне вот что, — продолжил Олег, — у тебя правда нет нормальных зимних вещей? Тихо, я помню, что ты не зимуешь в Москве. Вопрос в другом: если ты горнолыжник, сноубордист и фигурист, как ты переживаешь заграничные холода? Должны же быть, ну, приличные куртки и брюки для горных морозов.
Антон поджал губы. Помолчал, подумал, прежде чем вздохнуть:
— Для горных есть, для городских нет.
— И? Почему ты отморозил уши?
— Потому что несолидно ходить по столице в лыжной экипировке. Я не появлюсь на улице в спортивной куртке, это бред.
— А шапка?
— И в шапке не появлюсь. У меня стандарты, — весомо заметил Антон, — Олег, я езжу на автомобиле, зачем мне шапка? Мы часто гулять ходим? Большая часть нашего досуга проходит в помещении.
— Ну знаешь, иногда и до дома с парковки добежать холодно.
Антон фыркнул.
— Тебе, может, и холодно, а меня с детства закаляли.
— Вижу, как тебя закаляли. Зуб на зуб не попадает, главный признак настоящего северянина.
— Что, и губы опять синие?
Нахмурившись, Олег невольно рассмеялся, и довольный Антон с радостью хохотнул вместе с ним. Смотреть на него вот так, сверху вниз, было удивительно приятно. Не став отказывать себе в удовольствии, Антон быстро чмокнул Олега в улыбающиеся губы и тут же отстранился, разглядывая его со всей нежностью. Искренность жгла душу, вставала комом поперёк горла, но дарила настоящую свободу, такую, какой не было даже под маской Дипломатора.
Олег покачал головой и пораженно провёл рукой по своему розовому от мороза лицу. Ему нравилось, Антон знал.
— Нет. Больше не синие, — улыбчиво вздохнул Олег, — Вставай, домой пора. Отмороженными руками будет тяжело вести машину.
— А давай я вызову такси? Торопиться не придётся.
— Нет, Антон, вставай.
Поджав губы, Антон угрюмо глянул на него, но был неожиданно прерван — родные руки натянули ему на голову смешную голубую шапку, закрыв глаза толстым слоем шерсти. Он по инерции поправил её, и ладонь в перчатке тут же надавила на затылок, мешая и дальше отмораживать уши.
— Ну-ка, не снимай. Так пойдёшь.
— С чего бы? Олег, я такое не ношу, — Антон подумал, помолчал, — Ты простудишься.
— Вот и славно, по твоей вине. Купи себе человеческую шапку, потом поговорим.
Долгими усилиями Олега и яростными, но тихими переругиваниями, шапка осталась на лохматой голове Антона, натянутая почти на глаза. Из снега они вылезали долго, с горем пополам цепляясь друг за друга и еле переставляя замёршие ноги, отряхиваясь и ощутимо дрожа на промозглом зимнем ветру — десять градусов мороза для промокших вещей были серьёзным противником. Складывалось впечатление, будто до машины они не доберутся, но Олег с решимостью раненого воина тащил продрогшего Антона за собой по узкой тропинке сквозь лесополосу, обещая и чай заварить, и ужин приготовить, если они доедут до квартиры целыми. Антон стучал зубами, шмыгал носом, но шёл, чувствуя, как горит сердце в груди.
Голубая шапка больше не казалась такой уж смешной — уши медленно отогревались, их нещадно кололо болью, зато Антон их чувствовал. Олег натянул на голову дутый капюшон и поправил шарф, спрятав лицо за тёплой тканью, он не дрожал и не трясся, но Антон всё равно ощущал уколы тревоги каждый раз, когда слышал тяжёлый долгий вздох. Проявлялись признаки простуды.
— Знаешь, — шмыгнул носом Антон, — я всё-таки замёрз.
Олег улыбнулся ему одними глазами и крепче сжал дрожащий локоть. На жёлтый шарф упала первая пушистая снежинка.
Наверное, крутым парням всё же можно носить шапки. Иногда.