Work Text:
«А миром правит не любовь и доброта, а ярость.
Иногда она утихает, но продолжает ворчать, как глухой зверь, затаившись где-то в складках земли. Эта тяжело дышащая тень боится страданий, но не знает, откуда они берутся».
Сильвен Тессон, «Лето с Гомером»
Чем ближе они подлетают к Татуину, тем мрачнее делается Энакин. Его движения в спокойствии гиперпространства становятся отрывистыми, резкими, а между бровями лежат, не исчезая, две жёсткие морщинки. Когда Оби-Ван пытается успокаивающе положить руку на его плечо, Скайуокер сбрасывает её.
И чем мрачнее он становится, тем неосторожней ведёт «Майнок» в гравитационных полях двух солнц системы. Корабль потряхивает. Но Энакин — слишком хороший пилот, чтобы позволить чему-нибудь случиться.
Когда они с грохотом входят в атмосферу оранжево-жёлтой планеты, Кэл пробирается к ним в кабину пилотов.
— Можно я посажу «Майнок»?
— Нет, Рыжик.
Кэл обиженно морщится, как всегда, когда Энакин называет его этим недавно придуманным прозвищем.
— Но я умею!
— Сажать корабль на песок — совсем не то же самое, что на посадочную площадку. А на Татуине нет посадочных площадок.
Скайуокер преувеличивает: конечно, есть. Но не в тех глухих местах, которые им нужны.
На низкой скорости «Майнок» плывёт, как в медитации, над жёлтыми и оранжевыми пятнами дюн, скал и низин. Они расчерчены двоящимися голубыми тенями. В этой части Татуина утро. Два чёрных пятна в форме корабля, слегка накладывающиеся друг на друга, бегут по этому пейзажу, то ныряя во впадины, то выныривая на гребни, как странные пустынные рыбы. Песок кружится мелкой рябью от их двигателей.
Кэл следит как заворожённый.
— И ты жил здесь, учитель?
— Жил, — отрывисто отвечает Энакин. С того момента, как его забрали с Татуина, он почти никогда не говорил о прошлом. Оби-Ван знал об этом только потому, что в первый свой год в Храме падаван чаще вспоминал о доме. Он даже не уверен, сколько об этом знала Асока: о песчаных бурях, о рабстве, и хаттах, и палящем свете двух солнц.
— И каково это?
— Жарко.
Кэл закатывает глаза. Даже удивительно, как быстро ученики Энакина Скайуокера перенимают эту его привычку.
«Майнок» садится в облаке песка, таком же рыжем, как волосы их падавана. На минуту они теряют видимость. Как только песок оседает, Энакин кивает падавану на выход. У самого спуска останавливается и подсказывает Кэлу, как поправить обувь и рукава так, чтобы не нахватать полную обувь и одежду жёсткой пыли. Движения Скайуокера приобретают какую-то хозяйскую решительность и завершённость вместе с лёгкой небрежностью привычки. Так должен выглядеть человек, вернувшийся в старый дом, который терпеть не может.
Солнце ещё не близко к зениту, но песок уже тёплый. Кеноби, стоящий рядом с трапом, содрогается. После того визита (четырнадцать лет назад), когда его мастер нашёл на планете мальчика, он вспоминал об этом месте исключительно с ужасом и дискомфортом. Возможно даже, он увидел бы Татуин в кошмарах, если бы считанные дни спустя его сны не украло бы желтоглазое чудовище с красно-чёрным лицом. Оби-Ван едва представляет себе, каково это — жить на Татуине годами, жить целую жизнь.
А это могла бы быть вся жизнь Энакина.
Скайуокер и Кестис обходят по очереди опоры «Майнока» и проверяют, как он укрепился в песке. Энакин объясняет, что выбрал твёрдый участок посреди пустыни, в котором корабль не провалится по брюхо под собственным весом. Справа возвышается скала, которая гасит волны свободно гонимого ветра и, что намного важнее, после полудня даст длинные тени.
— Первое, чему учит Татуин, — знать, где лежит тень. Если этого не учесть, система охлаждения перегрузится. А если она откажет, корабль станет камерой пыток.
Оби-Ван смотрит и помнит невысокого мальчика с упрямым взглядом, который своими руками из мусора собрал дроида и гоночный под.
Сейчас этот мальчик выше его почти на полголовы, и у него шрам на лице. Кеноби заново замечает это, когда Энакин подходит к нему.
— Мы готовы идти?
Скайуокер скептически оглядывает его с ног до головы.
— Вот так, мастер, мы никуда не пойдём.
Он пользуется своей властью местного жителя, насколько возможно. Возвращает всех на корабль, извлекает из запасов какие-то поношенные тряпки и собирает из них одежду.
— И я остаюсь здесь, — скучающим тоном повторяет Кэл.
— Поверь, дорогой, ты ещё скажешь нам спасибо, — отвечает Оби-Ван, пока Энакин повязывает ему пояс так, чтобы он не походил на совсем уж зелёного новичка на Татуине.
— Кто-то должен смотреть за «Майноком». Потерять корабль на Татуине — ещё проще, чем умереть от жажды, — суховато добавляет Скайуокер и начинает переодеваться сам. — Как отличить местного от чужака? — Бросает он. — Местные никогда не пойдут подолгу бродить под солнцем в чёрном.
Оби-Ван опять вспоминает Мола. Как увидел его впервые из иллюминатора.
Может, потому Скайуокер быстро отдал предпочтение тёмным цветам, едва освободившись от пекла? Даже когда Энакин сменил джедайские одежды на рабочие, они всё равно оставались чёрными. Сейчас он меняет их на серую поношенную тунику, оставляя только неизменную чёрную перчатку на правой руке. Оби-Ван не видел его в светлом с тех времён, как Энакин был падаваном.
— И это — твоя родина, — повторяет Кэл так, будто не может в это поверить.
— Да. Я жил здесь до девяти лет. Ты знаешь эту историю.
— Я не думал, что родины бывают такими.
Энакин пожимает плечами.
— А где твоя родина, мастер Оби-Ван?
От неожиданности Кеноби вздрагивает. Он родом со Стьюджона. Но если бы он помнил хоть что-нибудь. Его забрали, когда ему было три года. Что там было? Трава, фрукты, голос матери, его брат Оуэн... Как назло, одно из первых воспоминаний — человек, увозивший его на огромном гудящем корабле и мелькающие навстречу звёзды гиперпространства. Страшно не было. Было интересно и красиво. Человек дал ему тогда повозиться с чем-то резным в одной части и металлическим и блестящим — в другой; оно отражало вспышки звёзд. Его тянуло к этому предмету, будто внутри него скрывалось что-то необыкновенное. Только повзрослев, Оби-Ван понял, что это был световой меч.
— Я родился на Стьюджоне, но толком не помню его. Думаю, я могу назвать своей родиной Корусант.
Пальцы Энакина, ловко возившиеся с завязками, останавливают движение. Его взгляд — задумчивый, тёмный, будто только что он понял что-то очень важное.
— Мне казалось, ты говорил, что ты терпеть не можешь Корусант.
— Так я и думал. А теперь думаю, что всё-таки там был дом.
Энакин отводит глаза.
Интересно, живы ли ещё родители, Оуэн? Хоть кто-то на Стьюджоне, кто носит фамилию Кеноби? Почему Оби-Ван вспоминает о них только сейчас, уже, быть может, после того, как вспомнил Император?
Почему мысль о семье вызывает у него лишь сдержанную печаль и любопытство — ничего похожего на то опустошение, что он чувствует, когда думает о Храме джедаев?
Скайуокер поворачивается к нему с ещё какой-то тряпкой в руках.
— Знаешь, как ещё на Татуине отличить местного от чужака? Только чужак пойдёт днём под солнцами, не закрыв голову.
Энакин завязывает ему ткань на голове каким-то замысловатым способом. Он объяснил, что так татуинцем его не посчитают, но и полным неопытным глупцом для местных негодяев он не покажется. Кэл остаётся на «Майноке» — ему быть здесь одному, быть может, до следующего дня. А джедаи вдвоём выходят под ослепительный свет.
***
Когда солнца преодолевают зенит, они разделяются. Оби-Ван остаётся на рынке в Мос Эспа: на Татуине можно найти порой редчайшие вещи, которые невозможно отследить. Из владений хаттов пока не должны выдавать беглецов Империи, но всё же стоит быть осторожными — Оби-Вана здесь не знают в лицо. А Энакин направляется к Ларсам.
Он продолжает, будто голограмму, прокручивать в голове сегодняшнюю встречу в полутёмной дрянной кантине на краю Мос Эспа. Человек, с которым они говорили, — странный. Он не владеет Силой и не чувствует её — Энакин не встречает никакого ответа тем своим шестым чувством, которое больше, чем его тело и разум. От незнакомца сквозит пустым отчаянием человека, которого выжгло изнутри, и всё же взгляд его почти не моргающих глаз — пристальный, тяжёлый. Он называет себя антикваром, но его голос, резкий, скрипучий, безошибочно звучит нотками военных команд.
Человек представляется Лютеном Раэлем.
— Бейл говорил, ты хороший пилот.
— Лучший в галактике, — отвечает Энакин без ложной скромности.
Лютен не выглядит впечатлённым, и он продолжает.
— Ты, кажется, столичный. Помнишь аварию над Корусантом?
— Интересно, что твой лучший пример — это авария. — Губы мужчины кривятся в усмешке.
— Контролируемая авария. Я довёл до посадочной платформы горящую половину корабля, не предназначенного для полётов в атмосфере.
— И спас жизнь человеку, которого лучше бы не следовало спасать.
Энакин понимает, о чём речь. Сейчас — он уже думал об этом — он бы с радостью пожертвовал и своей жизнью, и жизнью Оби-Вана, лишь бы забрать Палпатина с собой. Галактике тогда достался бы раненый Дуку, потерявший наставника, и сбежавший Гривус. И вот тогда война была бы окончена. Ценой двух джедаев и одного лорда ситхов.
Тогда он принёс бы баланс в Силу.
— У тебя есть помощники? Поставщики? Торговая сеть? — спрашивает Оби-Ван. Говорит он, естественно, не о торговле.
— Я выстраиваю её.
Кеноби морщится, даже не скрывая своего недоверия.
— Думаете, только сенат и джедаи были недовольны растущей властью Палпатина? Никогда нет героя, который был бы героем для всех до единого. Во всяком случае, до тех пор, пока он не умрёт и не станет легендой. Журналисты, торговцы, прислуга, рабочие дворцов — никогда не знаешь, что у них на уме.
Заглянуть в разум того, кто не владеет Силой, несложно, и Энакин не видит там тех мерзких многослойных складок мысли, которые сопровождают ложь.
— Сейчас многие говорят громкие слова. Даже если они правда, откуда нам знать, что ты сможешь воплотить их? — спрашивает Оби-Ван.
Взгляд и речь Лютена до странности не вяжутся с тем пойлом в раскрашенной жестяной кружке, которое стоит перед ним, и завывающей гнусавой мелодией из соседнего зала кантины.
— У меня был знакомый. Хороший человек. Но неосмотрительный. К нему пришли люди в белой форме почти сразу, как всё началось. Когда ему сковали руки, у него зачесалась губа, и он пытался почесать её о воротник своего камзола. Воротник был высокий, жёсткий и вышитый, и он успел схватить его зубами. Когда его вели к транспорту, он уже задыхался и почти не мог идти. Все подумали, что у него какой-то приступ. Он умер до того, как транспорт успел приземлиться.
Лютен Раэль смотрит на них испытующе, и в его глазах сверкает что-то, от чего становится не по себе. Энакин откидывается назад и сжимает губы в задумчивости.
— Это не путь джедая, — наконец говорит он. — Настоящий джедай долетел бы до места назначения. И умер бы через несколько месяцев, не сказав ни слова.
Помолчав, Лютен произносит:
— Боюсь, вы мне не по карману.
Скайуокер и Кеноби одновременно вопросительно приподнимают брови. Энакин, кажется, незаметно перенял у мастера эту манеру.
— Представьте, что я сейчас притаскиваю в свою лавочку древнее оружие и помещаю среди хрупких уникальных артефактов. Это оружие не поддаётся оценке, но оно может разрушить всю остальную коллекцию. И коллекционеру приходится делать выбор.
Только сейчас Энакин понимает, что чувствовал Йода, когда соглашался взять его на обучение в Храм.
— Древнее оружие имеет определённое предназначение, — медленно говорит Оби-Ван. — Однажды оно может тебе пригодиться.
Они всё же обмениваются кодами для связи — уникальными, типа «передатчик — передатчик». Энакину уже доводилось использовать такие в самых крайних случаях, когда с территории сепаратистов могли отследить обычный голо-сигнал.
На прощание Оби-Ван задаёт только один вопрос:
— Я кое-что вижу в тебе. Как зовут того, за кого ты сражаешься?
Лютен застывает в абсолютной враждебной неподвижности, прежде чем ответить:
— Клея.
И Энакина на секунду будто холодом обдаёт — ему слышится «Лея».
Последнюю часть дороги к Ларсам он добирается пешком, почти не ощущая палящего дня. Оуэн и Беру встречают его в немом испуганном изумлении. Оуэн первый приходит в себя и говорит:
— Идём внутрь.
Они оба держатся отстранённо и почти всё время молчат. Энакин разглядывает жилище, в котором был всего один раз и где уже не осталось ни следа его матери. Сейчас он даже рад этому. Он бы не выдержал возвращаться в место, которое было ему домом. Он остаётся на ужин, но они ужинают почти в тишине. Ларсы, кажется, не знают, что спрашивать, чтобы не рисковать при этом жизнями, поэтому говорят какие-то бессмысленные вещи про добычу влаги и потомство эопи за последние два года. Для Энакина сейчас это не имеет значения. Он уже едва помнит то время, когда это была его повседневность.
Когда снаружи темнеет и закат становится багровым, он идёт на могилу матери. Возле неё добавилась новая памятная плита — Клигг Ларс. Простой человек, который освободил её из рабства, когда её сын не смог и никто из джедаев не захотел.
Энакин не знает, сколько времени стоит там на коленях, но когда приходит в себя, небо уже непроницаемо черно, а ноги онемели и заныли. Вернувшись в уют фермы, он произносит глухо, не глядя на хозяев:
— Поставьте рядом могилу Энакина Скайуокера. Если спросят, говорите, что нашли истощённого и раненого предателя Империи на своём пороге мёртвым.
Ему приходится использовать воздействие на их разум, чтобы этот ответ звучал немедленно и без колебаний, так, будто они в него верят.
Путешествовать одному по Татуину ночью небезопасно. Энакин не боится ни одного живого существа, но не хочет привлекать внимание, поэтому возвращается в Мос Эспа под утро. Уже посреди дороги он понимает, что ему стоило бы поторопиться: поднимается ветер. Тот, которого все жители Татуина были приучены бояться.
Он находит Оби-Вана недалеко от окраины городка, там, где они заранее условились. Тот встречает его молчаливым взглядом.
— Нам нужно торопиться, — вместо приветствия говорит Энакин. — Если повезёт, успеем добраться до корабля, пока не начнётся буря.
Кеноби не отвечает, просто следует за ним.
Они не успевают. Песок начинает кидаться в глаза, скоро он становится жёстким, как наждачная бумага, запад скрыт рыжей тучей, и Скайуокер меняет план. Они сворачивают и ныряют в пустую хижину примерно на полпути к кораблю. На Татуине время от времени встречаются такие: может, тут находят приют охотники за головами, или отдыхают пастухи эопи, или жил какой-то незадачливый нелюдимый фермер. Домик наполовину углублён в землю, внутри не оказывается ни мебели, ни вещей, только несколько маленьких ниш-чуланов без дверей и центральная комната, по размеру чуть больше общей гостиной на «Майноке». В ней сохранились только длинный выступ вдоль стены, служащий лавкой, и напротив — кровать в виде широкой плиты, сделанной из того же песчаного гранита, что и сама хижина.
К счастью, входная дверь и полупрозрачные ставни остаются нетронутыми.
— Оби-Ван, проверь, чтобы все двери и окна были закрыты очень плотно, — командует Энакин.
Мастер без единого слова идёт баррикадироваться, Скайуокер в это время садится на кровать и активирует комлинк. Когда отвечает мальчишеский голос, он подробно объясняет Кэлу, как дополнительно укрепить опоры корабля, чтобы тот не снесло ветром, как проверить герметичность турбин и систем забора воздуха.
— Нет, Кэл, не беспокойся о нас, слушай внимательно.
Оби-Ван, вернувшись, садится на лавку, скрестив руки, и тоже слушает.
— Мы не сможем вернуться, пока не закончится буря.
«И как долго она может продолжаться?»
Энакин мрачно оглядывается на окна, по которым скрежещет песок, потом переводит взгляд на Кеноби.
— Дни.
Напоследок он подбадривает падавана, замечая, что тот в намного более удачном положении на корабле с запасом всего необходимого. Когда связь обрывается, Энакин тяжело вздыхает, опираясь предплечьями в колени.
— Мы всё равно не смогли бы сейчас взлететь.
Оби-Ван отстранённо кивает.
— Кэл будет в порядке, — хрипловато говорит он.
— Но хотя бы ты хорошо всё закрыл, мастер. — Скайуокер пытается усмехнуться, но не находит поддержки.
Энакин сдавленно скучает по времени, когда Оби-Ван поддразнивал его, называя «учеником-падаваном», колко отчитывал за сбитый режим, задержанный рапорт, пропущенную медитацию. Это происходило, даже когда Асока уже была с ними. Но не теперь. После приказа 66 они все как-то... Повзрослели.
— Сила явно считала, что нам было мало закрытых пространств.
И снова никакой реакции.
— Ты купил что-нибудь?
— А, да.
Кеноби отдаёт ему несколько деталей из числа тех, что они искали, и сломанный комлинк.
Какое-то время они сидят в молчании, вытряхивая песок из складок одежды, снимают головные повязки. Обычно расслабленный и остроумный, Оби-Ван никак не заводит разговор. Скайуокер вдруг понимает, что одностороннее молчание длится почти всё время с момента их утреннего воссоединения, и он только постоянно чувствует на себе чужой взгляд. Энакину хочется отделаться остроумной ремаркой, но в этом молчании есть что-то подозрительное, что беспокоит его, поэтому он просто пытается застать Оби-Вана врасплох и резко спрашивает:
— Что?
Кеноби смотрит ему в глаза и произносит медленно:
— Я знаю про племя таскенов.
Пару секунд смысл этих слов не доходит до Энакина. А потом годы разом проносятся перед глазами, земля панически уходит из-под ног, превращаясь в озеро зыбучих песков, и где-то на грани сознания проносится последняя неожиданно спокойная мысль:
«Вот оно. Вот и всё».
***
Когда после встречи с Лютеном Раэлем джедаи выходят из кантины на улицу, там жарко настолько, что Оби-Вану хочется забраться в одну из теней, которые ложатся от его собственных ног. Пробираясь между рыночными лавочками, он думает о том, что здесь ходил Квай-Гон — так же, как сейчас он. А Кэл остаётся на корабле, так же, как тогда сам Кеноби. А ещё в тот день, оказывается, Оби-Ван впервые увидел Падме. Ещё пару дней спустя — Энакина.
Должно быть, со времён его мастера тут всё изменилось.
Только рабство и хатты никуда не делись. Как же нецивилизованно.
Но постепенно шумные улочки Мос Эспа затягивают Оби-Вана. Здесь протекает обычная мирная жизнь, Империя сюда, кажется, ещё не добралась, и его никто не узнаёт — да и вряд ли здесь принято узнавать кого-то, на кого не объявил охоту лично Джабба Хатт.
Он не понимает местный язык, но довольно неплохо чувствует настроение живых существ с помощью Силы, и потому удачно выбирает, к кому подходить. Он довольно весело торгуется с каким-то тойдарианцем за запчасти, забирает впридачу какой-то старый и сломанный комлинк незнакомой модели, решив, что Скайуокер и Кестис точно найдут, что с ним делать. Времени остаётся много, и Кеноби в основном бродит по рынку, прислушиваясь к разговорам, которые может понимать, и останавливаясь то там, то здесь. Он чувствует себя всё лучше и лучше, даже несмотря на вечернее пекло: здесь легко вообразить, что он снова просто переговорщик, оставивший своего непослушного падавана на корабле и собирающий сведения о местной культуре. Наконец он обнаруживает себя болтающим с пожилым разговорчивым торговцем какими-то корнеплодами.
— У меня даже таскены иногда берут, — говорит тот, вежливо распрощавшись с покупательницей на местном языке. — Ты не отсюда, да?
— Бывал здесь мимолётом, очень давно, — отвечает Оби-Ван. — Что-то о них слышал.
— Это такой народец. Разбойники, нелюдимые, все в плащах и в масках, по-нашему говорить толком не могут. Живут в пустыне и охотятся, но если что-то им в головы свистнет, крови они попьют из местных поселений — ого. Рабов угоняют, убивают очень ловко.
И в этом мире рос Энакин.
— Как же ты с ними торгуешь?
— Они очень редко сюда приходят, их обычно никто не трогает. Одного тронешь — потом пара дюжин набежит, себе дороже. — Он отпивает воды и радушно угощает Оби-Вана. — У них там что-то случилось, несколько лет назад. Целое их племя в одну ночь померло, человек тридцать.
— Почему?
— Да никто толком не знает, они ж с местными почти не общаются. Но говорят, будто явился какой-то разгневанный дух среди ночи и перебил всех — и детей, и женщин, — синей молнией.
Оби-Ван хмурится.
— Гроза?
— Так они знают, что такое гроза, а тут просто всех порубило посреди ясной ночи... Так эти таскены праздник из этого сделали! Раз в год летом приходят, запасаются всякой едой, добычей, барахлом и приносят всё в жертву этому духу, чтобы он, значит, не трогал их больше. Вот я им и продаю.
Всё это звучит как очень нехорошая история, и Оби-Ван потирает бороду. В духов он не верит.
— Только у нас поговаривают, что никакой это не дух. — Торговец будто угадывает его мысли. — Таскены перед этим большой набег устраивали, женщин в плен поугоняли, мужчин поубивали. Может, кто и отомстил, и сам их женщин и детей... А может, какой джедай прилетал с мечом поупражняться. Кто их знает, странные они, эти джедаи. В смысле, были странные.
Внешние звуки выключаются, будто по щелчку, когда факты в голове Кеноби вдруг накладываются друг на друга.
Женщины в плену.
Лето.
Племя таскенов.
Разгневанный дух.
Голубая молния.
— Когда, говоришь, всё это было? — откашлявшись, переспрашивает он.
Нет неведения, есть знание.
— Да года три, четыре назад. Вроде до Войн клонов ещё или в самом начале. Летом.
Сразу после битвы на Геонозисе Энакин, страдающий от боли в отрубленной руке и обколотый обезболивающими, рассказал Оби-Вану, залечивающему шрамы от меча Дуку, что подхватил его сигнал на Татуине, потому что хотел проведать свою мать, но опоздал. Ларсы ему сказали, что её убили таскены.
Это было татуинским летом. Четыре года назад.
Голубая молния.
В одну ночь.
Женщин и детей.
Голубая молния.
Оби-Ван не помнит, как прощается с собеседником, как выбирается за пределы Мос Эспа. Он осознаёт только, что бредёт в окружении одного только раскалённого песка, камней и скал, и ему негде спрятаться от закатных кровавых солнц. Сила приводит его в пещеру, где царит тенистый полумрак и где его никто не увидит. Вспугнутые насекомые разбегаются под его ногами. Оби-Ван обессиленно прислоняется плечом и головой к стене.
«Великая Сила, сколько можно, сколько можно ещё?..»
Энакин.
Он быстро приходит в себя, осознаёт кощунственность своих мыслей. Глубоко вздыхает и садится медитировать, как полагается джедаю. Ему нужно подумать, очень, очень долго.
Оби-Ван сидит не шевелясь, ощущая горячий воздух вокруг себя, отвлекаясь лишь на то, чтобы, не открывая глаз, сделать глоток из фляги с водой. Кажется, успокоившиеся насекомые уже возвращаются, чтобы проползти по его неподвижному телу.
Это как ступать по скользкому дну тёплой реки. Он цепляется за мельчайшие крупицы света в Силе, которые напоминают ему о Квай-Гоне. Пытается собрать их в единый образ.
Что сказал бы Квай-Гон?
«Энакин — Избранный. Он должен принести баланс в Силу».
Это только делает хуже.
«Мы можем оступаться и падать во тьму, но наш долг — всегда стремиться к свету».
Скажет ли он то же самое женщинам и детям, разрубленным напополам?
«Мы можем просить помощи, но каждый сам ответственен за свой свет».
Энакин в это время ещё был его падаваном. Это вина Оби-Вана Кеноби.
Как он мог этого не заметить?..
«Мы должны уметь отличать, когда другому нужна помощь, а когда он может сам стать сильнее».
Энакин стал сильнее. Напоив кровью пески.
Почему его, Оби-Вана, не было рядом?
«Иногда приходится жертвовать ближними ради общего блага».
Он не жертвовал Энакином. Он был просто слеп. Всё это время.
Сколько тьмы он не видел в Энакине? Как Энакин мог это совершить?..
Что теперь с этим делать?
«Задача джедая — бороться с тёмной стороной».
Энакина Скайуокера надо судить. Но у них не осталось суда.
Со всем, что он совершил, его вряд ли оставили бы джедаем.
Квай-Гон Джинн сражался со своим собственным бывшим падаваном Ксанатосом, павшим на тёмную сторону. Вот что должен делать каждый хороший джедай.
— Я хочу понять, как простить тебя, — шепчет Оби-Ван в темноту. От этих слов хочется выть, но вместо этого только до скрипа зубов сводит челюсти.
Сухая тёплая ночь не приносит облегчения.
А на рассвете Оби-Ван встаёт и возвращается в Мос Эспа. Где встречается с Энакином Скайуокером.
Оби-Ван смотрит на него пристально и непрерывно, он ищет знаки тёмной стороны — и находит: каждый раз, когда Энакин сосредоточенно хмурит брови, когда в раздражении и тревоге на нотку повышает голос, когда неверная тень падает на его лицо... Эти знаки во всём, и в этом-то беда: это всё ещё прежний Энакин. Он никак не изменился.
Когда он наконец заговаривает о таскенах, лицо Энакина отражает непонимание, и на секунду у Оби-Вана сжимается сердце: вдруг он ошибся? Как он мог поверить? Но затем это родное лицо мертвеет, теряя всякие эмоции. Силовая связь между ними сверкает чёрным ужасом, и ментальные щиты Скайуокера захлопываются со скоростью экстренно активированных шлюзов.
— Как ты узнал? — спрашивает Энакин без всякого выражения.
— Торговцы на рынке. Так значит, это правда.
Энакин мрачнеет и медленно кивает, будто собственным мыслям.
— Кто-то ещё знал? — в свою очередь хрипло произносит Оби-Ван.
— Падме.
Ну конечно. Она была там с ним.
Ни один из них ему не рассказал, даже когда они пришли к нему за помощью.
— Ещё кто-нибудь?
Голос отвечает хрипло:
— Канцлер.
А вот это удар такой силы, что Оби-Ван ощущает, как напрягается всё тело, будто чтобы выстоять физически.
— Асока знала?
— Нет. — Энакин наконец отводит взгляд. На его лице лежит тень, которой не найти на Татуине.
За маленькими полукруглыми окнами резко темнеет. Оби-Ван бросает туда взгляд и не видит ничего, кроме несущегося снаружи песка. Он скрежещет по стёклам.
Кеноби нарушает молчание:
— Ты знаешь, сколько их было?
— Я не... Я не помню. Много.
— Около тридцати, как мне сказали. Может, и меньше. Но вряд ли значительно.
Энакин не отвечает.
— Не хочешь сказать что-нибудь?
— Зачем?
И он не знает, что можно на это ответить.
Что-то незнакомое, злое вырастает в лице Скайуокера.
— Что ты хочешь услышать, Оби-Ван? Что я сожалею? Они убили мою мать.
— Я знаю. Мне жаль.
— Нет. Ты не знаешь. Ты не представляешь... — Судорога проходит по его лицу. Он хватает воздух ртом. Никогда ещё Оби-Ван не видел его таким. — Ты не знаешь всего. Они вредят всем, кто живёт поблизости. Это как убить ситха.
Оби-Ван в неверии качает головой.
— Они сражались с тобой? Все они? Они гражданские, это локальный конфликт...
— Хватит!
Выкрик Энакина взрывается в хижине и заполняет её целиком. Рука Кеноби инстинктивно ложится на спрятанный под одеждой меч, прежде чем он успевает подумать. Скайуокер, конечно же, это видит. Он вскакивает и отступает на шаг.
— Локальный конфликт?! Это моя мать, Оби-Ван! Ты даже не знаешь, что это такое! Ты даже не знаешь всего! Ты не помог ей! Ни ты, ни Квай-Гон, никто из Ордена!
— Татуин не был под контролем Республики... — Кеноби повышает голос, будто это может помочь, и тоже поднимается на ноги, потому что сидеть спокойно уже не в силах.
— Даже не смей вмешивать в это политику! — Скайуокер уже прямо кричит ему в лицо.
— Как ты мог это сделать, Энакин?! Я учил тебя...
— Это монстры!
— Это были женщины и дети!..
— Ты не видел её, она была привязана к деревянной раме, она была у них уже месяц, она звала меня... Я держал её на руках. Она не могла стоять, она сказала только несколько слов...
Он видит слёзы в глазах Энакина, слышит их в его голосе, но сам Скайуокер, кажется, этого не замечает. На его лице — только ярость.
И Оби-Ван узнаёт это лицо.
Он видит его во снах много ночей подряд. Только по ночам у него жёлтые ситхские глаза.
Мгновенный ужас узнавания обливает его чужеродным для Татуина холодом, едва не заставляет пошатнуться, и Оби-Ван отступает на шаг, наталкиваясь на гранитное сиденье.
— Почему ты не рассказал мне сразу? — шепчет он.
— С чего бы мне? — Скайуокер смотрит исподлобья.
— Я бы помог тебе.
— Нет. Нет! Ты бы просто обсуждал с Йодой и Винду, насколько я не подхожу на роль джедая!
Кеноби отворачивается. Он не может сказать Энакину, что тот неправ. Это было до Войн клонов, и он тогда... Был немного другим. Он только что вернулся с Геонозиса, раненый, потерявший нескольких товарищей, обнаруживший миллионную армию, вставшую под знамёна...
Ему тогда не было дела, почему падаван оказался на Татуине вместо миссии на Набу.
А сейчас каждое его слово толкает Энакина дальше в ярость, дальше на тёмную сторону. Эта мысль стоит у него в горле, и он вцепляется в неё зубами.
— Ты не помог мне! Только нападаешь на меня внезапно, из засады! Ты никому не помог! Оставь меня, Оби-Ван. Оставь меня одного!
Энакин разворачивается, будто действительно собираясь выйти из хижины. Но наталкивается на закрытую дверь и, кажется, только сейчас слышит поднявшуюся снаружи бурю. С хриплым стоном он швыряет в неё комлинк, который принёс ему Оби-Ван, потом срывает с пояса металлическую флягу и тоже бросает в стену. Та со звоном ударяется и падает на песчаный пол. Энакин отшатывается от двери, как зверь от силового поля, слепо отходит назад и падает на жёсткую кровать, вжимаясь в стену. Противоположную от Оби-Вана.
***
Энакин вдруг чувствует себя таким уставшим, что ему тяжело даже думать о том, чтобы ещё что-то сделать или сказать. В горле саднит, будто туда затолкали горсть песка. Уголком глаза он наблюдает за флягой на полу; он уже жалеет о том, что бросил её, но подобрать её — даже с помощью Силы — кажется невозможно трудным и унизительным. Он сидит на кровати, намеренно почти отвернувшись спиной ко второму человеку в хижине, сгорбившись, подтянув к себе ноги и положив на них руки. Несмотря на усталость, всё тело Энакина напряжено настолько, что даже моргает он будто бы с усилием, а искусственные пальцы правой руки должны уже оставить синяки на предплечье левой.
В другое время в подобном состоянии он бы уже силой поднял себя на ноги и отправился бы размахивать световым мечом. Или схватил бы спидер и разогнался до протестующего опасного визга всех деталей. Сейчас он не может даже выйти за дверь.
Энакин задыхается.
Он никогда не чувствовал себя в ловушке на корабле посреди открытого космоса: он знает, что может посадить его куда угодно и когда угодно. Не считая баз, подконтрольных Империи. Неважно. Но сейчас, стоя на родной твёрдой земле, он не способен даже открыть окно.
Оби-Ван специально загнал его в ловушку. Он ждал всё утро, пока не начнётся буря, прежде чем заговорить. Все джедаи коварны, и Оби-Ван не лучше. Если бы он только сказал раньше о том, что узнал...
То что бы Энакин сделал? Сбежал бы наружу и полз бы сейчас там, чувствуя, как полный песка ветер снимает плоть с костей?
В целом, не такой уж плохой вариант.
Может, джедаи и плохие, но сам он — ещё худший джедай.
На него лезут, лезут картины, которые он затолкал куда-то в глубину сознания — дальше, чем тело его матери или Падме. Дальше, чем Джаббу Хатта, графа Дуку, дальше, чем Войны клонов. Дальше, чем всё, что говорил ему Палпатин. На него лезут тени с горящими глазами и масками на лицах, и он рубит их клинком, и меч сверкает перед ним, и они бегут, и он рубит их, и он неуязвим и неотвратим... Пахнет горелой тканью и палёным мясом.
Этот запах ещё вернётся к нему, как злобный призрак, на следующий день — когда Дуку отнимет ему руку. Энакин почти не позволял никому быть с ним рядом в те несколько дней после этого. Фантомные боли и боль в обожжённой ране были настолько сильными, что он не мог даже есть. Хуже всего было то, что теперь он чувствовал этот запах от себя самого.
Энакин ненавидит его. В первые месяцы Войн клонов его каждый раз едва не выворачивало, и он не мог потом избавиться от запаха по ночам. Даже Оби-Ван тогда начал замечать это.
Оби-Ван.
Энакин вдруг ощущает присутствие второго человека так остро, что ноет спина, хотя в Силе мастер полностью закрыт и ничем не отличается от любого другого живого существа. Как Оби-Ван смотрит на него сегодня... Никогда, никогда раньше он не смотрел с такой ледяной отстранённостью, с отвращением, с ужасом... Как на чужого.
Может быть, после всего он имеет полное право.
Это должно было случиться. В конце концов, разве Энакин Скайуокер мог поверить, что наконец сохранит что-то, что ему дорого? Он ведь не настолько наивен, правда?
Мастер позади него шевелится, рвано вздыхает. Эти тихие звуки бьют, как электроплеть, и сердце немедленно колотится в горле. Энакин слышит металлический шорох, затем глоток — вода из второй фляжки. Пить хочется ещё сильнее, но он по-прежнему не двигается.
Энакин не может смотреть на Оби-Вана. Не может на него смотреть. Не может физически.
Что будет дальше? Сколько продлится шторм?
Он готов сидеть так вечность, лишь бы больше ничего не было, не глядеть на Татуин, ни слова не говорить Оби-Вану, не вспоминать об этом... До тех пор, пока они заперты здесь, Оби-Ван не уйдёт от него. А до тех пор, пока он не уходит, он может делать с Энакином всё что захочет.
Хриплый, чужой голос, шершавый, как камень, прерывает молчание:
— У меня есть только один вопрос, Энакин. Всего один. Что ты чувствовал, после того как сделал это?
Стены хижины сближаются мгновенно до размера кабины пилота Старфайтера.
Энакин помнит оглушительную ярость, за которой скрывалась кровоточащая боль. Сейчас он может сдёрнуть ещё один покров с воспоминания и обнаружить под всем этим страх. Страх, который обрёл реальность и превратился в ужас. Он не помнит ни криков, ни треска меча: их заглушил стук крови у него в ушах.
Хуже всего было то, что ярость прошла, а вот боль и страх после этого сделались только острее. Они так и не исчезли.
«Эни, ты так вырос...»
Если бы он был дроидом, он попросил бы стереть себе память.
Что с ним будет, если он ответит? Что Оби-Ван сделает? Что должен делать джедай с тем, кто так поступает? Он ведь знает это. В конце концов, Скайуокера учил этому его мастер.
Энакин не может ни слова сказать Оби-Вану. В горле скрипит, он не может дышать, неужели они перекрыли все щели и здесь совсем не осталось воздуха, песок засыпает его, он останется в этом песке, как его мать, как таскены, здесь уже приготовлена могила для него...
«Эни, ты так вырос...»
Хочется закричать, и он подносит ко рту правую руку — человеческую, из плоти и крови — и вцепляется в неё зубами. Во рту появляется привкус меди, и Энакин вспоминает, что ещё способен чувствовать вкус — какой-то другой, кроме вкуса пепла.
Он не замечает ничего до момента, пока Оби-Ван не оказывается неожиданно рядом, его ладонь ложится на плечо, и Скайуокер отшатывается, убирая руку, прижимаясь к стене, тёплый песчаник скребёт его по затылку, виску.
— Энакин!..
Кеноби в Силе тянется к нему настойчивым теплом, и до Энакина доходит — он забыл про ментальные щиты. Всё, что он сейчас переживал, льётся из него, как кровь из раны, и, конечно, Оби-Ван это почувствовал. Он хочет закрыться снова, но для этого нужно сосредоточиться, хотя бы на секунду, и он не может вспомнить, как.
— Энакин, что ты делаешь?
Оби-Ван подхватывает его руку в свои. Энакин лишь искоса бросает на них взгляд и видит собственную ладонь, залитую кровью. Кеноби прижимает к ней свою головную повязку.
Скайуокер слышит свой голос точно со стороны, заикающийся, сорванный.
— Она сказала мне, что я вырос. Она сказала...
— О, Энакин, о, мой дорогой... — шепчет Оби-Ван так, будто это ему больно от каждого прикосновения. — Дыши со мной, дыши глубже.
Свободная рука невесомо ложится Энакину на грудь, туда, где давит сильнее всего. Грудная клетка рвано поднимается и опускается, и ладонь двигается вместе с ней. Дышать понемногу становится легче. Крик в голове притихает, оставляя вязкую пустоту.
— Что же ты с собой делаешь?
Оби-Ван, должно быть, видит его насквозь. И неожиданно от этого становится немного спокойнее — знать, что кто-то видит.
— Посмотри на меня, Энакин, пожалуйста. У тебя... Кровь на губах.
Энакин позволяет ему прикоснуться к своему лицу, повернуть голову, точно сломанному, отключённому дроиду. Его взгляд упорно скользит мимо — туда, где лежит фляга на полу. Пальцы Оби-Вана проводят по его нижней губе, тыльная сторона ладони вытирает что-то со скул.
Что он ему говорил, он наговорил мастеру ужасные вещи, он живая джедайская ошибка, почему Оби-Ван вообще ему помогает... Энакин пытается набрать в грудь побольше воздуха, чтобы хотя бы извиниться...
— Прости меня, Энакин, — негромким натянутым голосом говорит Кеноби.
Скайуокер от неожиданности вскидывает на мастера глаза.
Ему кажется, что было бы проще, если бы Оби-Ван его ударил. Возможно, даже мечом. Физическая боль — понятная, логичная. Он точно знает место, где она возникает, и знает причину. Знает, чем её нужно лечить и можно ли оставить без лечения вовсе.
Впервые в жизни он видит слёзы Оби-Вана Кеноби.
И это хуже, чем всё, что он может себе представить.
***
Чужое страдание кажется ему громким.
Оби-Ван пытался заслониться от него всё время, пока сидел здесь и пытался медитировать снова, но теперь в присутствии Энакина. Это невозможно. Всё, что ему удалось — это признать и погасить свой гнев. Он действительно мимолётен, гнев лишь прикрытие, голограмма для чего-то едва выносимого.
Он обязан был задать свой последний вопрос. Сейчас Энакин зол от шока, но если тогда... Если тогда он был похож на Мола — или на то лицо из снов Оби-Вана...
Тогда это по-настоящему конец.
«Прости меня, Мастер, я не справился, я потерял его».
Сейчас Энакину даже не нужно отвечать на его вопрос. Он беззвучно кричит в Силе, и это лучше, чем жуткое удовлетворённое равнодушие, которого Кеноби больше всего боялся, но ощущается так же, как доставать осколок из раны прямо на поле боя. Оглушительно больно. Это и есть ответ.
Оби-Ван чувствует, как разъедает глаза, но уже не песком, а солью.
— Прости меня, мой дорогой.
Лицо Энакина идёт пятнами, волосы взмокли от пота, взгляд панически расфокусирован, на губах — следы его крови.
— Почему? — Голос скрипучий, чужой, непослушный.
Сквозь сведённые до боли челюсти:
— Потому что это моя вина. Я подвёл тебя.
— Но — нет...
— Ты ещё был моим падаваном, Энакин. Каждый мастер несёт ответственность за судьбу своего падавана. А я не настоял на том, чтобы остаться с тобой. Я не был рядом, когда больше всего был тебе нужен. Ты даже не посмел прийти ко мне после этого, потому что я не был тем, кому ты доверял.
Губы Энакина дрожат.
— Все эти годы ты страдал один. Прости меня.
Энакин вцепляется в руку Оби-Вана, которой тот по-прежнему прижимает повязку, так отчаянно, что грозит сломать пальцы (след от укуса должен, конечно же, снова открыться), а механической рукой хватает его одежду.
— Это не правда, это не ты. Это я плохой падаван.
— Ну а я плохой мастер. Одно не отменяет другого. — Кеноби не может сдержать усталый жалкий смешок.
Скайуокеру требуется время, чтобы прийти в себя, и Оби-Ван сейчас готов дать ему сколько угодно — сколько потребуется, чтобы они снова могли начать говорить. Энакин шмыгает носом, переводит дыхание, не отрывая взгляда от песка под ногами.
— Она смотрела на меня, как на героя. А я, я тут же...
— Дыши.
— Я должен тебе сказать, Оби-Ван.
— Я здесь, Энакин, не спеши...
— Дай мне сказать. Мне нужно. Я никогда тебе этого не говорил.
И Оби-Ван ждёт — пока Энакин решится. Сказать словами бывает порой жизненной необходимостью. Наконец он поднимает глаза и отчётливо произносит:
— Я убил племя таскенов. И женщин. И детей. И мужчин. Я убил их всех.
Это одно из тех мгновений, в которые разрушаются звёздные системы.
***
Энакин должен был это сказать. Он сказал эти слова Падме, говорил их даже проклятому Императору, он обязан сложить их в предложение ещё раз. Ради себя, ради Оби-Вана, ради матери, ради памяти тех, кто лёг под его мечом.
— И мне очень жаль. И я не знаю, что с этим делать.
«Нельзя изменить прошлое» — сказал бы прежний мастер Кеноби одну из подобных мудрых и абсолютно пустых для Скайуокера фраз. Но он не говорит. Он не говорит ничего. Песок скрежещет за стенами с той же силой, что и мысли в голове у Энакина.
Он уничтожил тех, кто убил его мать. Он убийца убийц. И почему-то всё равно ему кажется, будто он сам пал от собственного меча. Тот, каким увидела его Шми Скайуокер.
Ему всё же удаётся удержать голос ровным и лицо — спокойным, когда он спрашивает:
— Теперь ты оставишь меня?
— Что?
Энакин слегка отстраняется.
— Только не оставляй меня здесь. Я хочу ещё когда-нибудь увидеть дождь.
— Энакин, зачем мне тебя оставлять?
Как может он не понять?
— А мне нужно объяснять? — Он хотел произнести это резко, но выходит безжизненно и плоско.
— Да, пожалуйста.
— Я же не могу больше быть джедаем. Учить Кэла. На какой угодно планете...
Холодная волна ужаса встречает Энакина через невидимую связь, соединяющую их. Оби-Ван перебивает его, хватает за плечи, вынуждая поднять взгляд.
— Я не собираюсь оставлять тебя, Энакин! Меня уже дважды не было с тобой рядом, и больше я этого не хочу. Я с тобой до тех пор, пока тебе это нужно или пока Сила не решит за нас иначе.
— Ты не можешь этого хотеть. Я предал Силу.
— Ты ей не служишь. И она не служит тебе. Мы — часть Силы. Мы — часть всего живого, и ты — часть меня.
Он защищается из последних сил.
— Йода говорил, что ярость ведёт во тьму и путь тёмной стороны неизбежен. — Воздух почти не выходит у него из лёгких, чтобы рождать слова.
Глаза Оби-Вана сияют, когда он мягко улыбается, и следы слёз тускло блестят на его щеках.
— И с тёмной стороны возвращали.
Что-то вновь сжимает Энакину горло, но не так, как в начале.
Сознание стирается до простых, коротких мыслей. Он не хочет быть плохим джедаем. Он не хочет быть плохим. Он не хочет, чтобы Оби-Ван был зол на него, и ещё больше — не хочет, чтобы Оби-Вану было больно из-за него. Слова Оби-Вана медленно, по камешкам разбирают стену, которую Энакин возводил годами, если не всю жизнь, и теперь без неё ветер врывается ему в грудь.
Оби-Ван молчит. Вместо слов он медленно оглядывает Энакина, будто ища ответа на какой-то вопрос. А потом привлекает его в объятия. Скайуокер сам подаётся навстречу, прижимается всем телом, пряча лицо куда-то ему в плечо, и Кеноби без единого колебания обнимает его крепче.
От Оби-Вана пахнет песком, потом и — ещё сильнее, чем обычно на корабле, — Оби-Ваном. Энакин не знает, как описать этот запах, Падме когда-то давно на Набу дразнила его, потому что он был плох в оттенках ароматов, но этот он не спутает ни с чем. Пахнет спокойствием, домом.
Шёпот возле его головы продолжает:
— Да, ты преступник, но ты не проклят. Уже после этого ты прошёл посвящение, спасал гражданских, тренировал Асоку. Я знаю тебя как талантливого джедая, очень талантливого. Гениального пилота. Доброго молодого человека и смелого, очень, очень смелого. Приказов он, конечно, не слушает, но каким-то образом его идеи срабатывают. Он красив с мечом, как никто, и меч в его руках служит защите не реже, чем войне. Я говорил, что горжусь тобой, и это всё ещё так.
Энакину всегда не хватало его похвалы. Чаще всего Оби-Ван ограничивался коротким «Молодец, падаван», сухим разбором удачных действий, похлопыванием по плечу или взглядом, полным гордости. Эти моменты всегда были короткими, и Энакин впитывал его одобрение с жадностью, с которой таиуинские пески впитывают пролившуюся воду. Как так вышло, что самую откровенную похвалу, самую явную поддержку он получает сейчас, совершив худшую вещь в своей жизни?..
— Ты не можешь так говорить.
— Но это то, что я чувствую.
— А как же пророчество? — может только выдавить Энакин. Он всё разрушил. Он должен был быть идеальным героем, который принесёт в силу баланс, а вместо этого отплатил за кровь вдесятеро.
Оби-Ван молчит несколько секунд. Его пальцы ныряют в волосы Энакина и поглаживает затылок.
— К сарлакку пророчество, — отвечает он. — Ты Энакин Скайуокер. Человек, который сбился с пути. Это всё, что сейчас важно.
Что-то копившееся у Энакина в груди выхлёстывается наружу — резко, с одного выдоха. Он не рыдал так со смерти Падме. Кажется, он никогда не плакал так даже над смертью матери. Он никогда так не плакал в присутствии другого. Это трусливо и стыдно, это слабость и эмоции, это не разрешено джедаю.
Но Оби-Ван терпит. Не отталкивает его, не приказывает вспомнить строчки кодекса, даже не просит успокоиться. Просто держит, одной рукой поглаживая спину, другой — затылок и шею, осторожно распутывая беспорядочно лежащие волосы. Он полностью открыт в Силе, и она успокаивающая и серебристая, как вода, и покачивает Энакина в такт дыханию Оби-Вана.
— Мой бывший падаван. Мой коллега-мастер. Мой давний и ближайший друг. Мой многократный спаситель. Ш-ш-ш, мой родной. Ш-ш-ш...
И этот звук похож на дождь над Корусантом.
***
С каждым словом потерянная Сила вновь наполняет его.
В его объятиях — джедай-убийца. Но сейчас Энакин не на тёмной стороне, у него нет жёлтых глаз, он испуган, измучен и разбит грузом чудовищной памяти, видом собственного отражения, с которым сейчас столкнулся. Можно почти пожалеть, что они вообще согласились отправиться на Татуин, но Кеноби не жалеет о знании. В его объятиях — уставший запутавшийся юноша, который потерял всё, что у него было, и едва не потерял себя. И он — всё, что осталось у Оби-Вана.
Может, джедай и не должен испытывать привязанность, но именно эта привязанность сейчас сохраняет Кеноби рассудок.
Он ещё не забыл, что Сила на светлой стороне имеет цвет восхода на Татуине, цвет волос Энакина, когда на них попадает солнце.
Он держит Энакина всё время, пока тот распадается на части. Держит, когда слёзы пытаются перейти в истерический смех — и успокаивает, отчего-то боясь в этот миг потерять окончательно.
Силой он подтягивает с пола флягу Скайуокера, и они жадно пьют по очереди.
Он произносит непривычные, незнакомые слова:
— Радость моя... Свет мой...
Энакина начинает трясти. Крупная дрожь приступами проносится через всё его тело, от позвоночника до ног, такая сильная, что стучат челюсти.
— Что с тобой?
Судорога? Отравление?
— Родной, что происходит?
— Всё в порядке, — шепчет Энакин. — Это просто... Просто так.
Он беспомощен в руках Оби-Вана, он стирает пот со лба, у него вид человека, у которого совсем не осталось сил. Его колотит от перенапряжения и облегчения — Кеноби случалось видеть такое у солдат после долгих боёв или затяжных обстрелов. Бой Энакина длился всё это время.
— Давай-ка ляжем. Вот так, мой хороший...
Они вдвоём заползают на безжалостно жёсткое каменное ложе, которое явно предназначено для того, чтобы на него стелили что-то толстое и мягкое, но сейчас у них ничего нет. Каким-то образом Оби-Вану удаётся приспособить их плащи и широкие пояса так, чтобы на них можно было положить головы, и снять сапоги с них обоих. Всё это он проделывает, не отнимая правой руки, которой продолжает придерживать Энакина за плечо, будто стоит ему перестать к нему прикасаться, как тот рассыплется пеплом.
Скайуокер, укладываясь на правом боку, пытается положить металлическую руку под голову, но ощущается это даже сквозь плотную перчатку, очевидно, ужасно. Он немедленно пытается пристроиться на плече Оби-Вана, но теперь этот многострадальный протез оказывается зажат между ними двумя и впивается Оби-Вану в рёбра. Заставлять Скайуокера отвернуться на другой бок и глядеть в стену он не хочет, поэтому приходится быстро менять расположение: он перебирается через Энакина и сам оказывается между ним и стеной. Теперь Энакин может свободно лежать на левом боку, а механическая рука покоится на груди Оби-Вана.
— Прости меня, — потом говорит его бывший падаван.
Кеноби замирает на мгновение, только глубоко вздыхает и накрывает свободной рукой протез Энакина. Он не знает, что отвечать.
— И прости за то, что я наговорил тебе, — добавляет Энакин, поморщившись. — Это вышло... хуже, чем то, что я на самом деле думаю.
Дрожь постепенно спадает.
— Вышло так, как ты чувствовал в тот момент. И знаешь, во многом ты был прав.
Потом Оби-Ван произносит:
— И мне жаль, что это случилось с твоей матерью. Я не встречал её, но уверен, она была прекрасной женщиной.
— Была, — отзывается Энакин.
Так они и остаются под скрежет бури, в обессиленном оцепенении, то уплывая в дрёму, то вытаскивая друг друга оттуда обрывками разговоров, не связанными один с другим. Будто нет никаких двух солнц и голубой молнии, никакой Империи и опалённого Храма, никакого рабства и чистки.
— Как думаешь, Кэл беспокоится?
— Вероятно.
— Все падаваны переживают за своих мастеров?
— Ну, если они хорошие.
— Падаваны или мастера?
— Оба.
В следующий раз Оби-Ван, задремав, вздрагивает от нарастающего беспокойства за мгновение до того, как Энакин говорит, уткнувшись лбом куда-то ему в плечо:
— Я только не понимаю... Я убил тех, кто совершал плохие вещи. Я знаю, что не должен был этого делать, но всё же. Таскены мучили мою мать. Они убили тех, кто пытался освободить пленников. Они охотятся на людей, и их дети, если бы вырасли, тоже делали бы то же самое. Почему тогда от этого так плохо?
Оби-Ван хмурится и убирает свою руку от руки Энакина, чтобы пригладить бороду. А потом принимается тихо рассказывать:
— Ты знаешь, когда я бросился на Дарта Мола после смерти учителя, я думал, что это поможет мне почувствовать себя лучше. Я должен победить тёмную сторону и всё такое. Но это не помогло. Просто тут же пришла пустота. Все поздравляли меня с победой над ситхом, а я не чувствовал ничего.
«Только тоску по Квай-Гону. И страх, что теперь я должен был учить тебя».
— Когда я полетел сражаться с Гривусом, я думал, что буду праздновать победу, если сумею его одолеть. Что это будет начало конца сепаратистов, останется только вытребовать у Дуку мир и местонахождение его учителя Сидиуса... Когда Гривус умирал на моих глазах, я чувствовал лишь отвращение. И не только к нему, но и к себе. Будто, убив его, я сам сделал что-то грязное.
Энакин долго молчит.
— Так есть вообще хорошая победа? Или мы всегда будем так чувствовать?
— Я этого так и не понял. Но вообще, думаю, разница в том, зачем мы это делаем. Не из мести — месть ведёт во тьму, она эгоистична. Не против кого-то, каким бы злом он ни был. А ради чего-то. Так ведь и живут джедаи.
Глухой ответ:
— Я надеюсь, что я всё ещё джедай.
— Ты будешь тем, кем захочешь быть.
Оби-Ван чуть поворачивается, чтобы обнять его, и тут же останавливается, приглядевшись. Стало ещё заметно темнее: не вечереет, но низко стоящие над землёй окна частично занесло песком. Звуки бури стали чуть глуше. А ещё ему очень жарко. То ли нагрелась хижина, то ли ли успокоившаяся Сила наполняет его теплом, и неизменный жар идёт от второго её носителя под боком. Энакин Скайуокер всегда был жаром. Ровным пеклом двух солнц, резким взрывом, лижущим и кусачим огнём костра. Он всегда нёс этот жар в себе.
В одно движение Оби-Ван стаскивает поношенную рубашку через голову (жёсткая поверхность их ложа назойливо скребёт голую спину и узоры шрамов на ней, как напоминание оставаться разумом здесь и сейчас). Скайуокер смотрит и повторяет за ним, будто только сейчас вспомнил, что они посреди пустыни и у него есть тело. Кожа блестит от пота. Раструб чёрной перчатки резко выделяется на ней.
Тогда Кеноби наконец совершает задуманное и обнимает его — привлекает вплотную, кожа к коже, позволяет положить голову на своё плечо. Они оба далеки от чистоты и свежести, но за годы они знают и пот друг друга, и кровь, а теперь и слёзы. Ничего нового. Голубой вспышкой перед ним проносится их первая ночь после Приказа 66 — на полу шаттла, принадлежавшего погибшему сенатору разрушенной Республики. Энакин тогда так же колебался, прежде чем обнять его, — неужели можно? — а затем немедленно тянулся к нему всем телом и всей Силой, будто к жизненной необходимости.
Скайуокер, едва улёгшись, тихонько фыркает. Оби-Вану лень шевелиться, и он вопросительно прикасается к его сознанию Силой.
— Просто вспомнил, что мы так же лежали, когда ты нашёл меня. И было так же жёстко, — отвечает он на беззвучный вопрос.
— Я думал о том же.
Кожей он чувствует, как уголок рта Энакина приподнимается в улыбке, но она быстро исчезает.
— Помнишь... — произносит он. — Когда мы прощались перед твоим отлётом на Утапау, ты сказал, что всё будет хорошо до тех пор, пока мы на одной стороне. И вот мы всё ещё вместе...
Энакин не заканчивает. И это была последняя их встреча, когда всё действительно было похоже на хорошо.
На следующий день джедайского Ордена уже не было.
— Не думай об этом, Энакин. Всё ещё не так уж плохо, правда?
Оби-Ван Кеноби по-прежнему видит сны. Настойчивые, как видения. Он знает, что такое плохо на самом деле.
— Ты меня не оставишь?
— Нет, родной, я же уже сказал.
— Что мы будем делать теперь, командир?
— Это хороший вопрос. — Оби-Ван смотрит на изгиб гранитного потолка над головой. — В другое время я сказал бы тебе пойти к таскенам и остаться с ними. На год, на несколько лет. Присматривать за их детьми, лечить их больных, строить их жилища, разжигать их костры.
Скайуокер громко фыркает.
— Ты их не знаешь. Это невозможно. Они почти никого к себе не пускают, даже почти не говорят на общем языке.
— Тогда откуда их знаешь ты?
— Это знают все на Татуине! Они живут разбоем и никогда не пустят к себе чужака. Я говорил, они монстры.
— Возможно, ты как раз смог бы изменить оба этих пункта.
Энакин чуть дёргает головой. Будь он прежним падаваном и в другом положении — отвернулся бы.
— Это только идея. Не хочу настаивать, я вижу, как тяжело тебе быть здесь. Я хочу помочь тебе, а не пытать. Но... — Он задумывается, и Энакин застывает. — Ещё один вопрос. Есть ещё что-нибудь, о чём мне стоит знать? За последние месяцы я узнал уже две твои страшные тайны, и больше сюрпризов я не хочу.
Энакин молчит какое-то время, потом говорит неуверенно:
— Может, ещё кое-что.
Оби-Вана паутиной охватывает липкий холод.
— Я думаю, я... Я испытываю привязанность.
Облегчение накатывает волной, и Кеноби не удерживает успокоенный вздох.
— Я знаю.
— Не знаешь. Это не путь джедая, это... привязанность, и ты...
— Я знаю.
Повернув к нему голову, Оби-Ван добавляет с улыбкой:
— Ты уже достаточно ясно показывал это, припоминаешь?
Он видит, как Энакин заливается краской.
— Мы так и не поговорили, а ведь я хотел сказать тебе о том, что можно переосмыслить привязанность. Что джедаи древности могли любить и заводить семьи. Что ты удивляешь, но не отталкиваешь меня. И я хочу оставаться с тобой рядом. Ты меня не слушал, но я старался показать это без слов. Пожалуйста, говори со мной.
Оби-Ван поглаживает щёку Энакина большим пальцем, дотрагивается до уголка рта. Чуть повернув голову, Энакин вдруг целует загрубевшую подушечку.
Кеноби не может сдержать дрожь, пробегающую по телу, и эта дрожь не имеет ничего общего с холодом. Свободной рукой, которой он обнимал Скайуокера, он ныряет в его волосы и тянет — не грубо, но неторопливо и настойчиво, больше для привлечения внимания, чем для боли.
Скайуокер вскидывает на него глаза. Его взгляд абсолютно осоловевший.
— О чём бы ты сейчас ни думал, — хрипло произносит Оби-Ван, — не надо.
Лицо Энакина вздрагивает в страдальческом выражении.
— Ты не хочешь, — тихо говорит он, и это утверждение.
— Дело не в этом. — В доказательство Кеноби снова усиливает хватку в волосах, тянет уже плавно, с намерением. Энакин захватывает воздух губами, и смотреть на него сейчас — такое же безумие, как смотреть в лицо самой Силе. — Ты испытал очень много эмоций, и я не хочу пользоваться твоей уязвимостью. Мне нужно знать, что ты действительно сознательно хочешь менять то, что происходит между нами.
— Но я хочу!
— В тебе говорит остаточный шок, мой родной. Ты пережил много эмоций, а сейчас ощущаешь покой, и твоё тело реагирует таким образом. Я не знаю, что происходит у тебя внутри, и не могу проверить. Но я не хочу, чтобы завтра ты отвернулся в отвращении ко мне и к себе. И кроме того, — добавляет он уже лукавым тоном, — позволь напомнить, что мы не в лучшей форме, а здесь негде освежиться. И это явно, — он глухо постукивает ногтем по камню под их головами, — не место.
Тихий смущённый смех Энакина того стоил.
— Но мы же ещё поговорим об этом?
— Разумеется. Теперь тебе не отделаться от моих разговоров. Разве я уже не показал это достаточно очевидно?
***
Когда Энакин просыпается, он не сразу понимает, что не так. Снаружи очень тихо. Буря закончилась. Солнечный свет сместился из одних окон в другие — должно быть, вечер — но окна завалены почти доверху. Если в ближайшие дни снова будет ветер, он быстро снесёт эти холмы. Скайуокер будит Кеноби.
— Пора домой.
Одеваясь в непривычно глухой тишине, Оби-Ван говорит:
— Ты расскажешь Кэлу?
Энакин чувствует, как сухо у него во рту.
— Думаешь, ему стоит знать?
— Думаю, он заслуживает. Я не говорю, что ты обязан делать это сегодня. Когда ты будешь готов.
Пока Оби-Ван, сидя на кровати, поправляет застёжки на сапогах, Энакин спрашивает, расправляя плащ:
— Всё хорошо? У нас — всё в порядке?
— Да, а что?
Его взгляд несколько раз прыгает от плаща на фигуру мастера и обратно, и он замечает это с досадой.
— Просто сегодня всё было не так, как обычно. Всё изменилось. — Слова даются с трудом, сталкиваются в груди и спотыкаются друг об друга, но он же обещал себе говорить с Оби-Ваном.
— Ничего не изменилось. Просто я лучше узнал тебя. Всё хорошо.
Скайуокер резко накидывает плащ на плечи.
— Ты мне веришь, Энакин?
— А ты мне?
В течение нескольких долгих ударов пульса Оби-Ван внимательно смотрит на него, а потом отвечает твёрдо:
— Всегда.
Когда Энакин поправляет завязки, руки кажутся ему чужими, но голова — такой лёгкой.
— Готов? — спрашивает он, когда они подходят к двери. Потом рывком распахивает её внутрь, одновременно отступая на шаг. Песок вваливается на порог.
— Ну, не так уж и плохо, — комментирует Оби-Ван.
— Да, дверь не засыпало даже наполовину.
Скользя по свежему песку, они идут к стоянке «Майнока». Измучившая всех жара спала, и в пустыню будто добавили новый воздух. Двойные тени из-под их ног стелятся вбок, в несколько раз превышая человеческий рост, и два одиноких джедая кажутся огромными и могучими.
— Знаешь, я тут думал о твоих словах, пока ты спал. Про песчаных людей. Про таскенов. — Энакин говорит отрывисто, на ходу, но сейчас ему не сложно говорить. — И в этом есть смысл. В землях таскенов, если — если! — нас не убьют в первую же не неделю, нас никто не будет искать.
— Если они не используют Силу, им придётся очень постараться, чтобы убить нас. Точно больше, чем клонам...
— Мы поговорим с Кэлом. Это решение мы не можем принять за него. — Энакин знает это как никто. Никого нельзя ссылать на Татуин.
— Согласен.
Они продолжают путь.
— Я пытаюсь понять, вы вообще собираетесь бороться? — спросил у них Лютен Раэль — разве это было вчера?
— Для борьбы есть разные способы, — ответил ему Оби-Ван Кеноби.
Когда они добираются до корабля, приютившегося в тени скалы, тот не реагирует на их прибытие, оставаясь тихим и неподвижным куском металла.
— Должно быть, Кэл не видит нас.
Энакин находит Силой замедленное сознание Кэла и тревожит его, слыша, как оно вздрагивает в ответ.
— Теперь чувствует.
Через считаные секунд трап «Майнока» опускается к их ногам. Прежде чем они ступают на него, Оби-Ван успевает ещё раз дотронуться до плеча Энакина, будто аккуратно смахивает пыль. Кэл устремляется к ним из кабины, едва они успевают подняться. Рыжие волосы растрёпаны, рубашка не подвязана поясом — он явно только что спал. Голубые глаза сияют от радости, которую он пытается сдерживать.
— Ну здравствуй, дружок.
— Как вы, Мастера?
Энакину вдруг очень хочется обнять его. Он дома.
— Чем ты занимался?
— Упражнялся с Силой так, как вы показывали. Так что делали вы?
— Честно, это был трудный день.
— Я полдня лежал на куске камня, моя спина чувствует себя паршиво, — добавляет Оби-Ван, отряхивая сапоги от песка.
— Честно, выглядите вы оба так же, — бормочет Кэл — так, будто делает вид, что говорит про себя, но на самом деле хочет, чтоб его расслышали.
Маленький наглец. Скайуокер задерживает ладонь — правую, живую — на его плече.
Они дома.
Энакин ступает по помещениям корабля так, будто видит их впервые. Здесь так тихо, и солнца уже садятся.
— Я кое-что принёс тебе. — Оби-Ван достаёт из своей сумки... — ах да, тот самый сломанный комлинк, который Энакин так грубо выбросил. Он даже не помнит, когда Кеноби его подобрал. — Думаю, вы с мастером Скайуокером придумаете, что с ним делать. А я пока умираю с голоду.
Кэл увлечённо разглядывает маленькую конструкцию. Он любит возиться с механикой, это у них с Энакином общее. Но едва они успевают усесться в гостиной зоне, достав еду, его внимание вновь обращается к ним.
— Что-то случилось? Всё ощущается... Странно.
Энакин ловит на себе взгляд Оби-Вана. Усталый, побуждающий, понимающий. Он чувствует его в Силе, как прикосновение.
Энакин откашливается.
— Мне нужно кое-что рассказать тебе, Кэл. Но это будет очень долгий разговор.