Work Text:
Часть 1. Было в туре
В номер они ввалились изрядно навеселе — чёрт знает в каком часу ночи, после драйвового концерта и обязательных весёлых возлияний в узком кругу. Откуда ещё брался порох в пороховницах и ягоды в ягодицах, было не очень понятно, но факт оставался фактом: под кожей, как пузырьки шампанского (которого, кстати, не было ни хрена — только пиво, водка и коньяк), бурлила нерастраченная энергия, хотелось какой-нибудь движухи, энергичного чего-нибудь, вроде перестрелок из игрушечных автоматов. Но шёл чёрт знает какой час ночи, их даже Балу послал на хуй, сказав, что устал и хочет спать, причём в одиночестве (вот как устал!), да и опасно в сибирской гостинице в ночи устраивать такой движ — выселят ещё, блуждай потом по спящему городу в середине октября, когда тут уже снежок выпал, ищи, где ещё переночевать пустят… Андрею эта перспектива рисовалась очень живо: как идут они с Михой, ветром гонимы, солнц… а, не, ночь же… тогда — луной палимы, с узелками, в которых по смене дырявых носков, и с гитарами за плечами (гитары можно спиздить у Яши и Реника — чтоб аутентичнее, у бродячих менестрелей должны быть гитары!) по снегу и слякоти, стучатся в трактиры, поют за пригорошню монет, прекрасные дамы им машут платочками, но к себе не пускают — мужья у них ревнивые, суровые, сибирские… И приходится так всю ночь бродить от трактира к трактиру… В общем, смутные какие-то перспективы, ну их.
Поэтому, завалившись с гоготом в номер и чуть не снеся тумбочку с уютненьким торшером, Миха и Андрей скинули косухи, еле как выпутались из гадов и уставились друг на друга, улыбаясь дурниной.
— Ну чё, Андрюх, спорим, я тя завалю? — хищно улыбнулся Миха. Грим он смыл и даже кое-как прочесал волосы, но из концертного образа Горшка до конца не вышел, и улыбочка у него была соответствующая, хоть и изрядно пьяная.
— Я те баба, что ль, завалит он. Ебало завали! Ты в зале-то когда в последний раз был? Это я тебя завалю, ты даже не поймёшь, как, — Андрей улыбнулся не так хищно, зато в три раза ехиднее, и бровь задрал к самой чёлке.
Миха моргнул — затуманенный алкоголем мозг не сразу обработал эту тираду — а потом гыгыкнул и повторил упрямо:
— А вот спорим! — и встал в боксёрскую стойку. Ну, попытался, насколько пьяной координации хватило. Выглядело смешно и почему-то очень мило.
Андрей мотнул головой: это ж Миха, бухой и дурной, что за мысли идиотские. Чтобы их из мозга немного выбить, он не стал ждать, пока там Миха раздуплится, и просто на него напрыгнул. Хотел — с боевым кличем Чингачгука, но ночь, гостиница… в общем, напрыгнул молча. Миха встретил его с энтузиазмом и весёлым рыком, забыв про всякие пижонские стойки. Они сплелись, хватая друг друга за предплечья и перетаптываясь на месте — ни один не хотел уступать. Красные, встрёпанные, они азартно мутузились, сверкая друг на друга глазами, пыхтя и взрыкивая, пока на пути Андрея не оказалась коварная кровать и не поставила ему не менее коварную подножку. А поскольку выпустить Миху он и не подумал — рухнули они вместе, одной кучей. Кровать отчаянно заскрипела, но выдержала, а Миха и Андрей, ничуть не смущённые изменением своего положения в пространстве, попытались продолжить своё невероятно интересное занятие.
Но в горизонтальной плоскости бороться что-то совсем не получалось. Миха шумно дышал Андрею в шею, продолжая держать его за предплечья и елозя бёдрами по бёдрам, и это… до Андрея, пока он ловил пьяные вертолёты и глупо лыбился в потолок, не сразу дошло, что это ему стало так хорошо. Прям вот как надо. Тепло, приятно, будоражаще — и-де-аль-но. Будто всю свою жизнь он жил только ради того, чтобы оказаться в этом мгновении. Пьяным, в задрипанном гостиничном номере, с таким же пьяным Михой. Вместе. В кровати. В объятиях.
И с внезапным стояком.
Ох бляяяяядь…
Даже будучи изрядно пьян, Андрей всё-таки осознал, что что-то тут, блядь, немного не то. И попытался из-под Михи выползти. Но тот, предатель, вместо того, чтобы отпустить, только плотнее прижался, практически всем весом на Андрея навалившись. И… бля, бля, у него тоже. Сукасукасука. Запах пота, пива и лака для волос вышибал последние мозги. Поэтому — да, именно поэтому — Андрей, высвободив руки, Миху не оттолкнул, а обнял. Схватил одной рукой за шею, другую устроил на талии — там, где футболка задралась, открыв тёплую, восхитительно гладкую кожу, которой захотелось ощутить как можно больше, и не только ладонью — всем собой желательно.
Это надо было остановить, срочно. Но Андрей был слишком пьян, и уже не от той ядрёной смеси, что они недавно пили, а Миха совсем не помогал — его широкие ладони уже блуждали по бокам и предплечьям Андрея, а носом он щекотно водил по шее и уху, шумно втягивая воздух. А потом двинул бёдрами совершенно недвусмысленно и, сука, прицельно. И снова. И снова. Андрей не удержал тихий стон и подался навстречу, а Миха то ли рыкнул, то ли всхлипнул и ткнулся ему в губы, попав в самый уголок. Андрей чуть повернул голову, и следующий поцелуй пришёлся прямо в губы. Чёрт, это было восхитительно. Немедленно захотелось почувствовать Михин горячий влажный рот своим снова, и Андрей потянулся вперёд, перестав думать о чём-то в принципе. Они с Михой столкнулись носами, губами, зубами, чертыхнулись и столкнулись снова — горячо, мокро, неряшливо, поцелуй был словно продолжение борьбы, но гораздо, гораздо приятнее. По позвоночнику бежали мурашки, внизу живота закручивалась горячая спираль. Пришлось всё-таки разделиться ненадолго, чтобы избавиться от одежды, а потом они наконец сплелись, не разделённые уже ничем, сжимая друг друга в объятиях так, что рёбра едва не трещали, но это им и было нужно — чтобы тесно-тесно, одно дыхание на двоих, чтобы кожа прилипала к коже, и между ними не было ни-че-го. Даже воздуха. Ни единой молекулы. Тела, души, чувства — всё одно на двоих. Они притирались друг к другу, как подростки, то отчаянно целуясь и прикусывая губы, то просто дыша друг в друга, ловя стоны, хрипы и отчаянные, сумасшедшие взгляды. Андрей мог бы поклясться, что слышит Михины мысли — правда, как и у него самого, у Михи они были в полном беспорядке.
— Анд… рюха… — простонал Миха ему в губы. — Бля…
— Да, давай, Мих, давай, я тоже…
Они кончили одновременно, содрогаясь, до белых звёзд перед глазами. Андрей надеялся, что не слишком громко орал, но хрен знает — слух вышибло вместе с мозгами.
Какое-то время они просто лежали, склеившись, и восстанавливали дыхание. От опьянения не осталось и следа, в голове начинало проясняться — и тут стало страшно. Андрей практически чувствовал, как шевелятся на голове волосы и сыпется за шиворот колотый лёд. Хотя Миха всё ещё лежал на нём — горячий и разморённый, такой, сука, прекрасный, — в солнечном сплетении уже возникло тоскливое ощущение пустоты.
Что они, блядь, наделали? Что он наделал? Столько лет успешно запирал в себе это дерьмо, чтобы вот так тупо спалиться, за несколько минут перечеркнуть многолетнюю дружбу? Еблан, ну какой же еблан. Миха пока не осознал — но скоро, скоро, до него всегда дольше доходит. Зато потом… В лучшем случае можно будет ещё сделать вид, что ничего не было, откатить назад — но на это вряд ли придётся рассчитывать, Миха не из тех, кто будет терпеть рядом такого… мудака, способного воспользоваться слабостью лучшего друга.
Андрей завозился, с неохотой выбрался из-под восхитительно тёплого тяжёлого Михи, буркнув: “Я в душ”. Тот не стал удерживать, а когда Андрей вернулся — тут же шмыгнул в душ сам, не пересекаясь с Андреем взглядом. Было горько, но заслуженно.
Однако когда Миха вышел, в одних трусах и с мокрыми волосами, — молча шмыгнул в кровать к Андрею. И даже не нашлось сил возмутиться, что вся постель мокрая будет — ну будет и будет, не похер ли, пока Миха тут, рядом. Хотя бы ещё на несколько мгновений перед тем, как всё закончится. Он обнял Миху со спины, ткнулся в мокрые волосы, в трогательно торчащее ухо, вздохнул и закрыл глаза. Как уснул — он не помнил.
Утром Андрей проснулся один: Михи не было ни на соседней кровати, ни в душе, ни вообще в номере. Как оказалось, он уже с кем-то тусовался в холле гостиницы и Андрея поприветствовал лишь хмурым кивком. Тот сделал максимально непроницаемое лицо кирпичом и кивнул в ответ, принимая правила игры. Похоже, реализовывался тот вариант, где они делают вид, что ничего не было. Что было в туре — остаётся в туре. Не худший сценарий, если подумать. Разлившееся в груди тяжёлое, муторное чувство потери Андрей проигнорировал.
Часть 2. Едет домой
С возвращения из тура прошло недели полторы. Все отоспались, отдохнули, назначили дату первой репы и наслаждались последними ленивыми деньками перед новым забегом. Вернее, все-то, наверное, наслаждались, а Андрей пытался, но не мог. Миха не звонил, не писал, вообще никак не объявлялся — даже про репу сказал не он, а Яша. Ну оно и понятно. Андрей тоже не сидел всё это время, глядя в стену: заглянул к родителям, встретился с приятелями, допиливал новые стихи, гулял, слегонца прибухивал. На пару свиданий сходил, но ничего они в нём не зацепили — проводил девушек, в щёчку поцеловал и бумажки с телефонами выкинул в ближайшую урну. Не то. Вообще не то. Что “то” — он теперь знал слишком хорошо, но это надо было забыть.
Звонок в дверь застал его на кухне за подбором рифмы. Вздохнув, он выключил кран и поплёлся открывать, недоумевая, кого на ночь глядя принесла нелёгкая. Дурная надежда против воли сжала сердце, но он постарался не дать ей воли.
И напрасно, потому что это действительно был Миха. Миха, который не вошёл — ввалился в прихожую маленькой Андреевой однушки, зацепив и уронив висящую на крючке у входа косуху. Пьяный просто мертвецки, весь в грязи — не иначе по дороге извалялся. Пиздец.
— Блядь, Миха.
Андрей поймал его, не дав упасть прямо тут, заглянул в глаза, после первого укола радости чувствуя подступающий ужас. Миха, как ни странно, понял, мотнул головой:
— Я не… не это…
Ужас чуть разжал когти.
— Я хтел, — продолжал Миха, навалившись на Андрея всем немалым весом. — Хтел это…
Андрей, сам уже весь в грязи с Михиного пальто, отцепил его от себя, выпутал из злополучного пальто и осторожно усадил на скамеечку, где обувался, а сам, матерясь под нос, опустился на колени и стал расшнуровывать кое-как завязанные шнурки на гадах. Вот нельзя было кеды надеть, да? Михаил же у нас модник, даже когда в сопли ужратый, а Андрей его разувай…
— Пнмаешь, да, — не унимался Миха, склоняясь к нему. От одних паров его дыхания можно было свалиться замертво. — Хтел я это… нажрался вот… а всё равно. Не отпскает.
— Пойдём, — Андрей наконец стянул с Михи гады и, плюнув на тапочки, поднял его и потащил в сторону кухни, радуясь, что квартирка у него как коробушка, до всего два шага, а Михиных полтора. Миха не сопротивлялся, но и не помогал, цепляясь за него и путаясь в ногах. Кулём рухнул на угловой диванчик, и его пачкая остатками грязи, которые ещё не обтёр об Андрея и всю прихожую.
Вряд ли Миха сейчас стал бы чаи распивать, но чайником Андрей всё-таки щёлкнул, полез в шкаф за чашками, но Миха вцепился в его футболку как клещ, потянул настойчиво на себя. Андрей обречённо вздохнул, закрыл дверцу и пихнул Миху, освобождая себе место рядом. Сел вплотную, но Миху это более чем устроило — он уронил тяжёлую башку Андрею на плечо, посопел в ухо своими винно-водочными парами.
— Спать удобнее в кровати, — сказал Андрей через пару минут, — но в таком виде я тебя туда не пущу, так что или ванная, или на полу дрыхнешь, выбирай.
— А? — встрепенулся Миха, похоже, действительно прикорнувший. — Не-не, я… я кроче хотел…
— Да понял я, чё ты хотел, Мих, — поморщился Андрей.
— И поехал. Ну это. Туда. А приехал… Сюда.
Андрей прикусил губу. То ли Михины винные пары в башку ударили, то ли хрен знает, но закружилась она, башка, прям знатно, и в груди потянуло — тоже медведь этот виноват, навалился, не продохнёшь.
— Не могу, Андрюх, — выдохнул Миха. — Не мгу сам.
Бля. Туда он поехал. А приехал сюда. Бля, сука. Андрей зажмурился до цветных пятен под веками, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. В груди пекло, в глазах пекло, Миха дышал в шею. Андрей поднялся рывком, поднял с собой растерявшегося, но не сопротивляющегося Миху.
— Так. Ванна, кровать. Быстро.
Учитывая Михино состояние нестояния, быстро не получилось, но, с другой стороны, и торопиться было некуда — разве что к барыге, а туда точно чем позже, тем лучше, а ещё лучше — никогда. Сначала Андрей влил в Миху воды, а потом, когда тот наболтался с Ихтиандром, — влил ещё воды и уже чуть оклемавшегося Миху отправил в ванную, снабдив нижним бельём, своими старыми домашними штанами и футболкой.
— Твоя щётка красная, — сказал Андрей, вталкивая Миху в ванную, — дверь не запирай.
Тот булькнул что-то, но дверь послушно не запер. И, к счастью, справился сам. Вышел уже больше похожим на человека — с влажными волосами, чуть прояснившимся взглядом, и пахло от него уже не столько перегаром, сколько гелем для душа и зубной пастой. Избегая смотреть Андрею в глаза — и даже просто в его сторону — Миха просочился на кухню, чтобы ещё попить, и оттуда в спальню. Андрей тоже зашёл на кухню, наполнил водой самый большой стакан, какой был — литровый для пива, вроде Реник дарил, — и повторил Михин путь в спальню.
В спальне шторы были задёрнуты, даром что осенью темнело рано, а Миха прям в одежде уже лежал в кровати. Отвернувшись к стенке, завернувшись в покрывало.
— Мих, ну ёб твою мать. Ты бы расстелил хоть.
Ладно, похуй. Андрей скинул штаны и футболку и попытался вытянуть из-под Михиной жопы одеяло. Миха не отдавал. Какое-то время они так и пыхтели молча, как два детсадовца, пытаясь перетянуть одновременно одеяло и покрывало, в итоге запутались во всём этом окончательно и притихли, глядя друг на друга — встрёпанные, раскрасневшиеся, пыхтящие как паровозы. Миха фыркнул, они заржали одновременно и долго не могли успокоиться.
— Андрюх, бля, я застрял по ходу, — пробормотал Миха, всё ещё подхрюкивая от смеха.
— А всё, это навсегда, — зловеще сказал Андрей, сам изо всех сил стараясь снова не заржать. — Это, знаешь, покрывало не простое, а из гробницы фараона Хренохотепа, греет даже в самый лютый мороз, и его можно никогда не стирать, а ещё оно рассказывает сказки на ночь, но взамен требует... человеческой крови! — последние слова он прорычал, и, конечно, они с Михой снова заржали.
Выпутались кое-как, покрывало было непочтительно упинано на край, а одеялом Андрей накрыл себя и притихшего Миху, который снова отвернулся к стене и, кажется, даже дышал через раз. Внутренне обмирая, Андрей придвинулся поближе и осторожно положил руку Михе на бок. Как девице в первую брачную ночь, ё-моё… от неуместных идиотских мыслей и нервного напряжения снова потянуло ржать, но Андрей сдержался. А потом и сам чуть не забыл, как дышать, потому что Миха спиной прижался к его груди, а руку поймал и притянул себе на живот, ещё припечатав своей для надёжности.
— Я не смог, — сказал он тихо-тихо, так, что Андрей едва расслышал. — Не смог, понимаешь, да. Я помню, что обещал тебе, я и Мусе тоже, и Шурику ещё… всем, бля… И не смог. Нажрался, думал, просплюсь, отпустит, но хуй там… так и поехал в говно, ваще не ебу, как доехал.
— Ко мне.
— К тебе.
Андрей уткнулся лицом в Михины подсохшие слегка распушившиеся волосы, чувствуя, как становится жарко за грудиной и как предательски щиплет в носу. Просто сказать: “Андрюх, не вывожу, помоги” — это ж не по-панковски, не по-Михиному. А вот ввалиться к Андрею, едва стоя на ногах, и повиниться, что поехал за дозой, но что-то напутал и явился в его недавно приобретённую купчинскую однушку — даже адрес как-то вспомнил! — это по-Михиному. Дурачок же, ну.
— Ты молодец, Мих, — задушенно пробормотал Андрей. — Ты смог.
— Да ни хуя…
— Мих, — перебил Андрей, обнимая его крепче, — ты тут, — лёгкий, едва ощутимый поцелуй в шею, — а не там, — ещё поцелуй. — И я тут. Мы тут. Всё ты смог.
Андрею было до усрачки страшно, что он перешёл какую-то черту, сделал что-то, что нельзя, потому что то, что было в туре, остаётся в туре. А Миха сейчас взовьётся разозлённым драконом, будет орать про пидорство и что нет у него больше друга, и всё-таки ломанётся отсюда к барыге, а всё потому, что друг его так называемый не смог себя в рамках удержать. Ни себя, ни нежность свою на хер никому не нужную — но столько её теснилось в груди, что Андрей всерьёз боялся захлебнуться. Но Миха лежал, не шелохнувшись, всё так же прижимал его руку к своему животу и несмело, осторожно поглаживал пальцы, отчего внутри становилось тепло и немного щекотно.
— Мы ж это… разводимся, — снова забормотал Миха через несколько минут.
— Чё?..
— С Фисой. Разводимся.
Вот это, бля, новости, вот это нихуя себе!
— Я не дурак же совсем, — в Михином голосе прорезался отголосок злости, как далёкий раскат грома, но сам он сжал руку Андрея сильнее. — Понимаю, что топлю её.
— Мих…
— Да чё Мих, чё Мих?! Топлю. И она меня. Не вывозим мы больше, вдвоём только хуже. И давно уже. А я… — он вздохнул, голос дрогнул, — я… не хочу я больше тонуть, понимаешь, да?
Просто день потрясений и открытий какой-то! Этой новостью Андрея огорошило, пожалуй, даже больше, чем новостью о разводе: о том, что им с Анфисой вместе становится только хуже, Миха и раньше пару раз заводил разговор, но каждый раз сам себя и убеждал в обратном, отказываясь слушать иные мнения по этому вопросу, а вот про то, что сам тонуть не хочет, Миха заговорил впервые. После многих лет упорного культивирования яркой смерти до тридцати это было… да чуть ли не чудо господне! Андрей бы рад был орать от радости и прыгать до потолка — но, во-первых, страшно было не то что орать, а дышать слишком громко, чтоб не спугнуть. А во-вторых… во-вторых, тогда надо было бы Миху из рук выпустить, а Андрей не мог. Да заявись сюда их родители в полном составе, Лёха и весь “Король и Шут”, включая Гордея, — он и тогда не смог бы. Идите все на хуй, у них тут гнездо. И чудеса. Чтоб Миха, да помирать передумал!
Миха вдруг завозился в его объятиях, и Андрею стало по-настоящему страшно — вот и всё, закончились чудеса, Миха окончательно протрезвел, понял, что сказал, и сейчас неизбежно со скандалом свалит. Но тот лишь повернулся так, чтобы лечь к Андрею лицом, и ещё одеяло откинул. Глаза у него были злые и отчаянные, но смотрел он наконец-то прямо. И как-то так… как-то так, что и без одеяла жарко было.
— Мы заявление подали, — сказал Миха, не отводя своего тёмного, колдовского взгляда. — Фиса, она… не хотела. Но я хочу. Нет, не хочу, но… да бля.
— Я понял, Мих.
— Вернулся и… и всё, край. А я ж нычки выкинул все, я ж обещал, понимаешь, да, Андрюх? Но, сука…
Как и десятки раз до этого обещал и тут же нарушал. Только не приходил к Андрею, не умолял безмолвно протянуть ему руку, не доходил до ЗАГСа с заявлением и уж точно ни разу не говорил, что хочет ещё побарахтаться. Что-то изменилось. Что-то изменилось чертовски сильно, на уровне сдвига тектонических плит.
Миха помирать передумал, зато Андрей, похоже, эту заразу переходящую от него подцепил, заразился суицидальными наклонностями… потому что не знал, как иначе объяснить то, что просто схватил Миху за затылок, притянул к себе и впечатался губами в его губы, пахнущие перегаром и мятной пастой. Тогда, в прошлый раз, они оба были пьяны, разгорячены после концерта, в головах туман, в крови адреналин, но сейчас ничем таким отговориться было нельзя. Они, правда, и тогда не отговаривались — просто оба сделали вид, что ничего не было. И вот снова было. Но Миха… всё, что он сегодня сделал, что сказал… Как сказал…
И он не оттолкнул — напротив, вцепился в Андрея, как осьминог, дёрнул, укладывая на себя, и углубил поцелуй, перехватывая инициативу. Тело отозвалось мгновенно, отреагировав не столько на недвусмысленную ласку, сколько просто на Миху, и от резко накатившего возбуждения закружилась голова. А Миха добил его окончательно — не разрывая поцелуя, положил руку прямо ему между ног. Андрей разорвал поцелуй сам и уткнулся Михе в плечо, коротко и беспомощно застонав. Если он сейчас спустит от нескольких не самых уверенных прикосновений другого мужика, лучшего друга — это ж совсем позорище будет, да?
Чтобы хоть чуть-чуть отвлечься, Андрей отстранился и принялся выпутывать Миху из одежды:
— Бля, Мих, нахуя нацепил эти тряпки?
— Нахуя ты дал мне эти тряпки, — заржал Миха, — мог бы и одно полотен… ох…
Так-то, довольно подумал Андрей, снова проводя кулаком по уже вставшему члену. Прекрасный способ заткнуть Миху. И охуеть какой приятный.
Чуть справившись с ощущениями, Миха оттолкнул его — но только для того, чтобы выпутаться из трусов, и Андрей, не сводя с него горящего взгляда, спешно сделал то же самое. И снова лёг на Миху сверху, но на этот раз уже кожей к коже, безо всяких преград. Горячо, охуенно, и так правильно. Они жарко целовались и тёрлись друг об друга, постанывая и растворяясь в ощущениях — как в первый раз, только ещё лучше. Андрей немного отодвинулся и взял в руку Михин член, отчего Миха ахнул и выгнулся дугой, чуть его не сбросив. Но тут же пришёл в себя и, разумеется, со всей решимостью схватился за член Андрея — никак не мог остаться позади, отступить там, где Андрей прёт напролом. Теперь ахнул уже Андрей. Они быстро приноровились дрочить синхронно — у них всегда хорошо получалось друг друга чувствовать, и вот надо же, не только на сцене полезно оказалось.
— Чёрт, как же хорошо… бля… Мих, я ща уже.
— Чё, скорострел? — фыркнул Миха, но слишком нежно, чтоб на него можно было обидеться.
Андрей толкнулся в его кулак ещё пару раз и со стоном кончил — и почти сразу Миха тоже задрожал, вскрикнул залил кулак Андрея тёплой спермой. Андрей рухнул на кровать рядом с Михой. Спросил, задыхаясь:
— А сам чё, не скорострел?
— Завали.
Андрей вытер руку о простыню, сгрёб Миху в объятия и провалился в сон раньше, чем успел подумать всякие умные мысли о том, что будет завтра, что делать и так далее.
Проснулись они всё так же вместе, и так по хер было на то, что заклинило шею и болела спина, а Миха ещё и с похмелюги был. Зато глазами сиял так, как в училище разве что было.
То, что началось в туре, всё-таки приехало с ними домой.