Work Text:
— Дышит? — голос донёсся как издалека, на шею легла широкая ладонь, и Гоуст привычно дёрнулся, чтобы скинуть противника, схватиться, заломить, слом-
— Живой, — ладонь, неожиданно спокойная, разжала его пальцы по одному и почти смешливым жестом похлопала по развороченным в мясо костяшкам. — Живо-ой.
— Дай-ка я гляну…
— Ты периметр держи давай!
— Чего его держать? Мы всех положили!
— Всех не всех, сказал, держи. Ничего с твоим Гоустом не сделается, — ага, голос, тянувший гласные, принадлежал Хоранги.
В лопатки впивался занесённый с улицы песок, камень холодил кожу, из углов несло мочой. Гоуст едва разлепил глаза — один заплыл, и эта сторона лица ощущалась онемевшей, как после наркоза. Он лежал голый, а поняв это, крупно вздрогнул. Перед ним, опустившись на корточки, завис Хоранги. Заметил дрожь и кивнул.
— Момент, Лейтенант, — пружинисто поднялся и куда-то пропал, почти сразу вернувшись. В руке у него болталась тряпка. — Вот, укройся.
Гоуст бы фыркнул.
Тряпка была не больше полуметра, что ею прикроешь, кроме разве что…
Хоранги помог ему перевязать лицо и голову так, чтобы осталась только прорезь для глаз, и посмотрел на Гоуста из-за такой же маски. Поговаривали, он лишился целого шматка щеки на одной из миссий и теперь мог хвалиться работой дантистов, не раскрывая рта.
— Отличный вид, — когда Гоуст, наконец, поднялся, привалился к стене за собой и поднял тяжёлую голову, слева донеслось сперва присвистывание. Этот голос тянул гласные совсем не так, как это делал Хоранги из-за корейского акцента, а потому что хотел. Потому что Соуп разглядывал его, не отрываясь, совсем не спешил отвести взгляд, нет, он любовался. Склонил голову к плечу и поудобнее перехватил калаш, устроив его подмышкой.
Изучал.
Его крупное тело, крупнее самого Соупа на полголовы вверх и шире в плечах; синяки на груди от реанимации после пыток водой — развлечения для тех, кто живёт в вечной пустыне, залить врага так, чтобы захлебнулся, и вернуть с того света; крепкие, длинные ноги; старый шрам от вырезанного аппендицита; рукав татуировок по всей левой руке; вялый член; кровоподтёки и лопнувшую кожу под глазом, в том месте, где намотанная на лицо тряпка давала угадать раскуроченную физиономию.
Пока Соуп пялился, одежду принёс тоже Хоранги. Что-то явно снял с себя, что-то — с тех, кого они с Соупом положили, пробираясь к нему.
— Нахер сунулись? — одевался он тоже под лениво изучающим взглядом.
— Думал, кинем тебя тут? — у Соупа было открытое лицо. Он никогда не носил маски, кроме необходимых дней в пустыне, чтобы не замело глаза, и совсем не скрывал эмоций. Корчился теперь от тупости Гоуста так откровенно, что это ему бы сейчас не помешал крепкий удар справа — прийти в себя.
— Неизбежные потери, — равнодушно бросил Гоуст, затянув пояс не своих широких штанов, поправил платок на лице и вышел в коридор, где лежали те, кто охранял его и пытал, пока сюда не ворвались эти двое.
— Да пошёл ты нахер, — завёлся идущий за ним Соуп. — Неизбежные потери. В жопу себе засунь свои потери.
Гоуст прихватил оружие одного из трупов, проверил магазин и промолчал.
А выйдя из барака, спустил тряпку с носа и потянул морозный ночной воздух. Раскалённая добела пустыня по ночам превращалась в морозильник. Свежесть пробралась в пазухи. Он был жив. Потрёпан, напряжён каждым мускулом, взъёбан до последнего нерва, но жив. От него несло потом, кровью и мочой, он бы всё отдал за кусок хорошо прожаренного мяса.
На оголённый нос снова опустился взгляд. Соуп умел ощупывать им — не скроешься. Вернув маску на место, Гоуст погрузился во внедорожник.
Ехали под несмолкающее жужжание заведённого Соупа: у того нашлись комментарии и на тупорылую засаду, в которой оказался Гоуст; и на бесконечно-долгое наминание сисек их отрядом, когда понятно было, надо вытаскивать его здесь и сейчас, идти на таран и класть всех в радиусе поражения, даже Кёнига хотел прихватить с собой, но великан и быстрая атака — вещи из разных вселенных; даже мамке Гоуста досталось, когда Соуп совсем берега попутал. Заткнулся, когда Гоуст прихватил его поперёк глотки, вжал затылком в подголовник и пару раз приложил.
— Всё, всё, клянусь, я завалил! — у Соупа из самой груди вырвался смех, прокатился по пустыне и затих. — Я б тебя там не кинул, мудак, — это он сказал уже позже, когда они остались наедине, нехер интимничать при остальных.
Остальные — ждали на точке.
Торчали в шатре на кофеине, собравшись вокруг одинокой лампы, и лениво перебрасывались байками. Встретили их жалким посвистыванием, Эш вскинула средние пальцы в сторону Соупа и рявкнула:
— Наконец-то! Всё, красавчик, теперь можно на боковую? Или у тебя ещё какие приключения на ночь запланированы? А то вдруг свидетели потребуются?
Она пихнула Соупа плечом и отбила Гоусту выставленный кулак.
— Рада, что ты не сдох, здоровяк. Этот бы на говно изошёлся, — и ушла к себе на дальнюю койку.
Кёниг едва заметно кивнул, даже не пошевелился, так и остался сидеть, уставившись в потрескивающий фитиль. Следом за Эш мимо Гоуста протащился Смит, взъерошил свои голубые пряди и, как напарница, хлопнул его в знак приветствия.
— Больше так не попадайся, — хохотнув, он ушёл в тот же угол, на койку, традиционно попытался улечься на Эш, но та скинула его задницу на пол и для надёжности пихнула ещё не снятым до конца берцем.
Ничего не поменялось.
— Сколько меня не было? — спросил он, когда Соуп вытянул его на воздух. Они уселись на капот внедорожника, Соуп прикурил и, прикусив фильтр, принялся тянуть дым и разминать пальцы, похоже, так крепко вцепился в свой калаш там, пока вытаскивал Гоуста, что проняло судорогой.
— Три дня, — выплюнул сквозь зубы и улёгся на капот. Поманил Гоуста сигаретой, но тот мотнул головой, уставившись в сторону от шатра. — Сейчас, я тут тебе оставил, — соскользнув с капота, Соуп пропал, а вернулся уже с коробкой в руке. Внутри, завёрнутый в слои фольги, обнаружился сочный бутерброд, поделённый на две части. — Сделал сегодня.
Соуп не мог знать, что его удастся вытащить; когда это случится и останется ли что-то от Гоуста к моменту, когда они вычислят координаты места, где его держат.
Не мог.
Отвернувшись, Гоуст стянул платок пониже, вгрызся в свою часть бутерброда и проглотил его в три захода. Сблевал потом, правда, здесь же, у переднего колеса, чувствуя себя восхитительно живым.
— Второй потом съешь, — фыркнул Соуп, припрятав бутер, и кивнул в сторону. — Идём.
Возле шатра Гоуст разделся, скинул шмотки в бочку, где они жарили мясо и грелись по ночам, и взялся за кусок хозяйственного мыла, пока Соуп поливал его прохладной водой из шланга. Особенно мощная струя угодила в аккурат по заднице, на что Соуп только закатил глаза и осклабился.
— Расслабься, элти, что я, жопу твою не видел? — Гоуст мылся быстро, возил куском мыла в подмышках, привычным жестом нырнул под мошонку, вымыл член и задницу, оттёр следы крови и грязи с рук, груди и ступней. — Сними её, — Соуп стоял босиком и совсем близко, когда Гоуст потянулся к ткани на голове, но не решился снять. — Ну же, здоровяк, можешь отвернуться, я полью сверху.
На лицо легла грязная тряпка, руки стягивало по запястьям, Гоуст пытался вывернуться. Рядом бесконечно жужжал незнакомый говор, ублюдки ржали, когда выливали на лицо воду из нескольких вёдер по очереди, пока пальцы с неаккуратно обрезанными ногтями держали его голову железным хватом.
Пальцы Соупа тронули кровоподтёки небрежно-ласковым жестом, он крепко перехватил Гоуста за подбородок, стоило только дёрнуться.
— Эй, стой спокойно, — вода потекла по затылку. Мягко и неторопливо, Соуп сам вспенил мыло в коротком ёжике волос, Гоуст упёрся лбом ему в плечо, заливая одежду Соупа. Подставил сложенные вместе ладони, осторожно смыл с лица грязь, запёкшуюся кровь, правую сторону так и не чувствовал, кожа в том месте вспухла и отекла.
Стоило шлангу сместиться ближе к лицу, Гоуст стиснул бока Соупа так крепко — тот сдавленно зашипел. Похоже, ему досталось в перестрелке, но Гоуст всё равно не отпускал, не мог.
— Эй, я полью тебе на руки, сам смой пену с затылка. Давай, — Соуп с ним не возился, отвернул его от себя, чтобы Гоуст смог выпрямиться и смыть мыло с волос, а сам обмывал его снова и снова.
— Воду не трать.
Левую щёку окатило из шланга.
Гоуст хмыкнул.
А в шатре, под комментарии ещё не уснувшего Смита, неуёмного пидораса, готового завалить всё, на что поднималась палатка в штанах, с лицом, завёрнутым в футболку Соупа, Гоуст прошагал к своей койке за самодельную ширму. Упал на тонкий матрас и вырубился, стоило Соупу опуститься рядом с постелью на холодный пол. Успел только запустить ему пальцы за шиворот новенькой футболки.
К отряду Соуп присоединился с год назад. У них, вообще-то, всё было отлажено, часовой механизм, не меньше. И тут грянул Соуп: загорелый, синеглазый, с вечно открытой мордой.
— Не подсказывайте! — сделав пальцы рамкой как от фотоаппарата, тот перебил генерала Шепарда, привёзшего представить новичка команде, и принялся поочерёдно наводить «кадр» на каждого из её членов. — Хм, целиком не помещается, — Соуп приблизил руки к лицу на манер зума, — Кёниг.
Кёниг. Он же — «Капитан». Гигант. Человеческий таран. Опасен.
— Австриец, да? — Соуп осклабился. — Alles gut?
— Alles kaputt, — уронил Кёниг.
Соуп тогда заржал и перевёл кадр: — А ты у нас Хоранги, — тот развалился на капоте, замер ящерицей под солнцем и изучающе смотрел на новенького.
Хоранги. Он же — «Спец». Хакер, владеет боевыми искусствами. Крайне опасен.
Спустя месяц, во время тренировок, Хоранги едва не затолкал Соупу нос внутрь черепа. В тот день вместо приветствия он разве что кивнул.
Соуп, воодушевлённый чужим благодушием, навёл рамку сразу на двоих. Они бросались в глаза, не прятались за масками, как Кёниг и Хоранги, и в целом… выделялись.
— Броско, — оценил Соуп, рассматривая на тот момент голубые волосы Смита.
Смит. Он же — «Инженер». Отвечает за тяжёлое вооружение. Самовыражается сменой цвета волос. Почти безобиден.
И похабно улыбнулся качнувшемуся бюсту Эш. — И впечатляюще.
Эшли. Она же — «Переводчик». Полевой хирург, знает несколько языков.
Девчонка дёрнула плечом и убралась в палатку, куда за ней нырнул Смит, а следом и остальные. Кроме него.
— Лейтенант, — голос у Соупа заметно поменялся, сам он вытянулся и подшагнул. Влез в личное пространство Гоуста, почти притёрся к сложенным на груди рукам. — Гоуст. Планирование, разведывательные операции, владение снайперской винтовкой, хорош в рукопашном бою. Любишь ножи.
Гоуст бросил взгляд на Шепарда и вернулся к по-прежнему стоявшему вплотную новичку.
— Соуп, — выплюнул он, — «Сержант». Подрывник, любишь диверсии и грязную работу в поле. Импульсивен и несдержан. Откуда тебя выпнули, сержант?
Чужой рот растянуло улыбкой, Соуп забавлялся.
— Успел изучить моё дело? — у него оказался крестообразный шрам на подбородке, он носил могавк и пах разогретой на солнце кожей. — Откуда выперли — там можно уже не искать. Главное, что я теперь здесь, верно говорю, генерал? — Соуп ткнул пальцем в скрипящего зубами Шепарда, будто у них тут шли съёмки Форт Боярд и режиссёр скомандовал веселить публику.
Раздувшиеся ноздри генерала говорили о том, что он не в восторге от Соупа.
— Ничего, — последнего это, впрочем, не волновало; он грохнул кулаком Гоусту по грудине, в то место, за которым неожиданно зачастила сердечная мышца, и, схватив сумку, направился к шатру, — увидишь меня в деле — перестанешь так смотреть, элти.
Через три дня Гоуст увидел Соупа в деле.
И правда, смотрел он с тех пор на него по-другому.
— Ты им доверяешь? — как-то спросил Соуп, когда они с Гоустом прошли в полуразрушенный дом, скинули оружие и обыскали каждый угол.
Жители уже покинули город, побросали дома. В этом — на полу валялись детские игрушки, под полом, вскрытым одним из ножей Гоуста, нашлись консервы.
Живём, сказал тогда Соуп. Едва ли, подумалось Гоусту.
Вопрос застал врасплох вместе со всем Соупом. Тот скинул шмотки прямо при нём, он потел и вонял как псина, вечно жаловался на то, что Гоуст, облепленный чёрным шмотьём, кажется, заныкал где-то под тряпками систему вентиляции, о которой упрямо молчал. А Гоуст просто привык.
Усевшись на хлипкий стул в крошечной кухне у расколоченного взрывной волной окна, он ел консервы с ножа, смотрел, как Соуп, голый, поджарый и крепкий, покручивает вентиль садового душа, и тоже хотел нырнуть под тёплые струи.
— А тебе я, думаешь, доверяю? — оборвав чужую болтовню, Гоуст с неудовольствием отметил довольный взгляд Соупа. Тот даже не думал оскорбиться, хотя вместе они работали уже месяца три.
— Доверяешь, — просто ответил Соуп.
— С чего такая уверенность? — с ним хотелось противоречить, просто чтобы закуситься, такой зуд он вызывал под кожей. И Гоусту это нравилось.
— Кто ещё знает о том, что тебя зовут Саймон? — пожав плечами, Соуп принялся лениво намываться.
Гоуст напрягся, но в чём тот был не прав?
Поднявшись со стула и воткнув нож в банку, он разделся там же, где скинул вещи Соуп, оставил балаклаву на горбинке носа и вышел из дома в сад. Вода в бочке на крыше один хрен остынет к ночи, когда можно было бы спокойно помыться, сняв маску, и он бы мог поплескаться под прохладным душем — сколько раз такое было, и ничего, жив. Но здесь и сейчас, не дав себе передумать, вышел к Соупу, потеснил его и забрал кусок мыла.
Соуп разве что растёкся в ленивой, довольной ухмылке и предложил потереть спинку.
— Им… я тоже доверяю, — уронил Гоуст, закрутив вентиль. Они встали под солнцем, обтираться всё равно было нечем, пришлось обсыхать так. Лёгкий ветерок обдувал кожу, стягивал затылок мурашками, пока Соуп гулял изучающим взглядом по его телу.
— Зря.
Кем они, в сущности, были? Их отряд не имел названия; в документах не значился; Гоуст, Эш и Кёниг официально считались пропавшими без вести, а Смит давно подделал своё свидетельство о смерти, говорил, что присмотрел себе отличное кладбище в Штатах, гробовщики тогда содрали с него двойную плату за пустую могилу, но что поделаешь, бизнес, пусть и похоронный, — везде бизнес. Хоранги и Соупа турнули из отрядов за неуставное поведение. Шепард нашёл каждого, собрал вместе, и теперь они колесили по чужим землям.
Мир вокруг горел, пока они крутили педали полыхающего велосипеда.
Но вопрос доверия никогда не стоял ребром: каждый из них подставлял другому спину, тут не до сомнений. Соуп прибыл в отряд и начал тыкать палкой в улей. Спрашивать о том, о чём полагалось молчать.
— Как считаешь, — спустя ещё три месяца после ночёвки в полуразрушенном доме, где Гоуст позволил опустить горячую ладонь себе на поджавшийся живот и подтащить спиной к крепкой груди, а утром скинуть Соупа с себя, молча собраться и двинуться дальше к лагерю, Соуп сидел на краю вырытой могилы и простодушно болтал ногой, — сколько улик мы замели сегодня?
На расстеленном брезенте рядом с могилой лежало несколько трупов, Гоуст выковыривал пулю за пулей и никак не мог пробраться глубже в глазницу одного из застреленных — излюбленное место Эш, стреляла она, а ему теперь копаться в чужих мозгах.
Ночь в этих краях стояла беспробудно чёрная. Лампа в изголовье могилы обдавала их куцым светом, подрагивая, стоило налететь прохладному ветру.
— Соуп, — он вздохнул. О, а вот и пуля. Откинув её в железный поддон, Гоуст замер. Посмотрел на Соупа, болтавшего ногой над могилой, и сел рядом. — Как тебя зовут?
Соуп поджал губы, покачал головой, встретился с ним глазами.
— Джон.
Гоуст кивнул.
— Прикрой пасть, Джонни, — мягко посоветовал он и снова поднялся. Вернулся к трупам, завернул их в брезент, потеснил Соупа, чтобы скинуть тела в яму, и вручил ему вторую лопату. — Не хочу в следующий раз вытаскивать пули из твоего тела.
— Из твоих шекспировских уст звучит как признание, — впрочем, Соуп оттеснил его и сам зарыл могилу. — Идём, пока ублюдки не сожрали наш ужин.
На восьмой месяц пребывания Соупа в отряде их зажали в Кабуле. Эш со Смитом обносили серверную, а вот линия Кёнига с Хоранги предательски молчала — ни одного стрёкота, сколько бы Соуп ни орал благим матом в другой конец радиокоридора.
Отбились с трудом.
Их загнали в угол, и Соуп — Джонни — козырнул святым. Попросив прикрыть, вдохнул и выпустил почти звериный крик, после чего открыл огонь с двух рук, чёртов псих, оставив грудь незащищённой. Гоуст отстрелил троих — тех, кто вздумал покуситься на загорелые полоски открытой, голой кожи Соупа: на шее и под задравшейся футболкой.
— Вообще-то, элти, — после, утирая залитые чужой кровью глаза, доверительно сообщил тот, хрипя севшим голосом, — стрельба по-македонски — это тебе на Рождество и день рождения. Когда он, кстати?
И ухмыльнулся, подав ему руку.
А следом придавил к стене.
Всех тут по-разному накрывало адреналиновой волной. Смит блевал, отхаркивая обед и завтрак разом; Кёниг уходил в себя и от них — мог отсутствовать по нескольку дней после таких налётов; Хоранги устраивал спарринги, куда ни один из них, кроме Кёнига, не соглашался выйти, — у этого крышу рвало молча и накрепко, Хоранги был вертлявым гибким чёртом, с ним и сладить могла только такая гора мышц. Человеческий таран. Эш бухала. Потом трахала Смита, так что ночевать приходилось у бочки рядом с шатром.
Гоуста спасала груша и привезённая Соупом наполовину сдутая дыня для регби. Они перекидывались ею за палаткой, его это успокаивало.
Но иногда, как в том мрачном коридоре, пропахшем кровью, потом и порохом, накрывало иначе. Соуп, поджарый и крепкий, прижал его к стенке, навалился всем телом и запустил ладонь за пояс его военных брюк.
— Такое случается, — успокаивающе пробормотал в шею, когда Гоуст дёрнулся, вцепился ему в плечи и попытался пройти мимо. — Испугался? — Соуп говорил с ним и не с ним одновременно. — Знаю, я и сам чуть концы не отдал. Думал, сердце разорвётся… — У него тоже стояло крепко, он вжимался Гоусту в бедро, стаскивая его брюки, размазывая кровавую слюну по стволу и прижимаясь лбом ко лбу Гоуста.
Тяжёло дышавшего, зажмурившегося Гоуста, подавшего бёдра навстречу мозолистой руке.
Соуп двигал пальцами, сжимал почти до боли. Правильно. И дал себя стиснуть, когда Гоуста скрутило. Оргазм скорее снял напряжение, чем принёс удовольствие. Но Соупа он не выпускал ещё с добрую минуту, после, впрочем, убрав чужую руку, заправившись и прошагав в сторону, где должны были ждать остальные. Ничем не смущённый, Соуп меланхолично обтёр ладонь о собственные камуфляжные штаны, хрустнул шеей и бодрым шагом проследовал за ним.
Гоуст вышел из шатра в полуденное пекло. Солнце висело как блин в небе, на пустом, синем полотне — в горячих точках только ночи бывали красивыми, днём — адово пекло и ни облака. Скривившись, он подкатал балаклаву до носа, стёр собравшийся над губой пот и опустился на садовый стул у бочки.
Развалившись, рядом курила Эш. Составила себе ряд стульев на манер лежака, Гоуст выдохнул, мазнув взглядом по голым сиськам Эш, и вытащил заправленную за верхнюю губу сигарету. Подкурил, вытянул ноги и тоже прикрыл глаза.
— Ну что, Смитти закончил баловаться? — Эш заёрзала на пластиковой сидушке, почесала лоб и подтянула тонкую полоску трусиков.
Смитти бы сейчас обкончался на месте.
— Ещё балуется, — выдохнул Гоуст вместе с едким дымом.
В шатре Смит сидел на таком же стуле, сцапанном с заднего двора, пока Соуп, закатав рукава и натянув перчатки, с банданой поперёк лица, красил его светлые от природы волосы в малиновый цвет.
— Вот же придурок, — почти ласково протянула Эш.
— Он сказал, тебе понравилось.
Она внимательно посмотрела на Гоуста и усмехнулась.
— Я сказала, что у бабуинов задница такого цвета, — доверительно сообщив, она отщелкнула сигарету в бочку и нырнула в лёгкое платье. Ей совсем не шло, или это Гоуст попросту привык видеть её в чёрной армейской форме, строгую и подтянутую. Лёгкий девичий сарафан в этой дыре…
Эш повязала пояс и щёлкнула его по носу, проходя мимо.
— Перегреешься, здоровяк.
Гоуст собирал её по кусочкам из-под обломков рыночной крыши. Эш разорвало ровно по пояс. Он ползал в пыли и досках, запах размолоченных в пюре фруктов мешался с пороховой взвесью и привкусом железа. На лице Эш застыло недоумение, будто она ужасно удивилась тому, как именно оборвалась её жизнь.
Его оттащил Соуп.
Встряхнул хорошенько, когда Гоуст, вцепившись одной рукой в шею Эш, второй отталкивал его, не убеждённый словами о том, что надо убираться.
Они были на рынке, когда рванула первая бомба. Самодел, ранило, но не убило. Рыночная площадь потонула в криках и панике, Гоуст с Эш оказались на одной из крыш, невысокой, здесь играла ребятня. Одного мальца зацепило — вскрыло так, что ясно ведь, мальчишка не жилец. Бледный, он лежал, вцепившись сведёнными судорогой пальцами в плечо Эш и смотрел на неё. Лепетал ей что-то.
— Уходим, — рявкнул Гоуст с другого конца крыши, сканируя периметр. На связи трещал помехами Соуп. Остальные исчезли с радаров. — Я сказал, уходим!
Эш держала пацана, нашёптывала что-то успокаивающее, Гоуст не знал этого языка, но по баюкающей интонации понял — она пробует его утешить. Такой он, международный язык нежности. Не нужно в нём разбираться, чтобы понять.
Он должен был…
— …следить за периметром, — его трусило, когда Соуп сгрузил его во внедорожник и рванул прочь от рыночной площади. Приладил ладонь ему на загривок, больно сжал, не отпускал, пока не добрались до барака на окраине, проверенного места. — Не должен был просто стоять и пялиться на неё. Пацан бы один хер сдох, зато Эш…
Взрыв прогремел в аккурат под ними. Тупо и нелогично громить такое здание. Гоусту повезло: пролетел мимо всех балок, чисто поцелованный богом в темечко счастливчик, рухнул на бок, сгруппировавшись, как учили. Воздух вышел из лёгких. Эш разметало по этажу.
— Эй, посмотри на меня, — Соуп втащил его в дом, сдёрнул балаклаву и поволок к шлангу на заднем дворе. Они знали это место до последнего вшивого угла.
Это было их место.
Соуп окатил его раз, другой, откинул плевавшийся водой шланг. Сухая земля жадно впитала протёкшую воду. На загривок легли тёплые ладони, Соуп стиснул его, упёрся своим лбом в его, уставился — вечно так смотрел, не отрывая взгляда.
— Ты сделал что смог, — наконец, заявил и не дал вывернуться из рук, хватка у Соупа была что надо.
— Я не сделал нихера, — выплюнул Гоуст.
— Потащился бы её уводить — сейчас лежал бы там с ней, — Соуп всё же его оттолкнул, зло сплюнул под ноги и сбил одним ударом стоявшее тут же ведро. Оно покатилось, раскалывая тишину окраины дребезжанием железных боков. — Я не хочу собирать тебя по кускам, понял? Можешь хоть захлебнуться чувством вины, а я рад, что там сейчас не твои ошмётки по всему этажу…
Соуп получил по роже, стиснул зубы и пожал плечами, потому что всё равно не забрал бы ни слова назад.
На узком матрасе ночью Гоуст не стал поворачиваться к нему лицом, ещё злясь на всё, что Соуп наговорил во дворе, поэтому, мотнув головой на просьбу лечь на спину, дал на себя навалиться. Соуп был горячим и сильным и в этот раз не стал привычно переходить к делу сразу. Подполз, прожал каждый позвонок, выласкал местечко за ухом и прижал к себе всем телом.
В койке у Соупа имелись свои понятия.
Иногда он напирал и брал его быстро, без долгих прелюдий, времени на которые один чёрт никогда толком не было; Гоуст в такие моменты вцеплялся ему в бедро, толкался навстречу и дышал через «Джонни». Отлетал так, что на несколько минут был где угодно, слышите, но не в Кабуле, или в Кандагаре, или в Мосуле. Он был простым парнем, Саймоном Райли, гнавшимся за удовольствием вместе с мужиком, который ему нравился.
Иногда Джонни переворачивал его на спину.
В первый раз Гоуст взбрыкнул. Попытался скинуть его с себя и скинул бы, но Соуп знал о нём что-то такое, чего он и сам в себе не чуял, — острую потребность в тепле.
То, во что так неосторожно вмазался на той крыше. Эш умела быть ласковой, когда хотела.
На фоне беспробудной войны Саймон искал нежности.
Ему снилась Эш. Она загораживала солнце, стоя возле их бочки, жадно курила и морщилась, когда затылок подпекало. Саймон водрузил ей на голову панамку Смита и уселся на стул. Эш была невысокого роста. Она расхохоталась, но вдруг посерьёзнела, когда он поднял маску до носа и спросил:
— Думаешь, оно того стоило?
Ладонь у неё была тёплой и уверенной, когда легла ему на подбородок, приподняв его.
— Ты иногда ужасно глупый, Лейтенант, — мазнула пальцем по его вздёрнутой шрамом губе и вздрогнула. Всё её тело напряглось, лицо Саймона окропилось кровью Эш, когда он увидел её враз опустевший взгляд и пятно на животе, пачкавшее девичий летний сарафан.
— …всё, всё, эй! Гоуст! Саймон, Сай, — Джонни тормошил его, вытаскивая из проклятущего сна. Горло саднило — выходит, он кричал. Тело сковало так, что не дёрнешься, не шевельнёшься. Соуп, как мог, промял ему мышцы, растёр замёрзшие ступни и лёг обратно.
Сонный морок не спадал. Было страшно.
Развернувшись лицом к Джонни, он схватил его за руку, устроил у себя на затылке и требовательно стиснул чужие пальцы. Уткнулся в пахнущую потом и разогретой кожей шею, Гоуст пролежал так до утра, возя носом под челюстью Джонни, мешая ему спать, — тот, впрочем, не обмолвился ни словом, продолжая прожимать и гладить его напряжённое тело.
— Капитан, Лейтенант, брифинг через десять минут, — вяло сообщил Смит, прошаркал сквозь их шатёр в угол и взял в руки гитару.
Гоуст проследил за ним взглядом и вздохнул. Они со Смитти сделали вылазку на площадь следующим же вечером. Своих принято хоронить. У наскоро вырытой могилы они молча потоптались, глядя на всё, что осталось от Эш, будто кто разобрал куклу на шарнирах и сунул обратно в упаковку, использованную и переломанную. Соуп едва удержал полезшего к ней в могилу Смита, отволок в сторону, а когда тот принялся буйствовать, тихонько приложил по затылку и сгрузил себе на плечи.
Кёниг с Хоранги стояли в отдалении, пока Гоуст забрасывал Эш землёй.
На брифинге они с Кёнигом заняли места перед распахнутым ноутом. Шепард проводил быстрый инструктаж. Кёниг привычно кивнул по его окончании, а вот Гоуст хищно прищурился.
— То, о чём вы здесь говорите, называется засадой, — выплюнув, он ткнул обхваченным перчаткой пальцем в карту. — На месте этих ублюдков я бы так и сделал. Схоронился и поджидал нас.
— Капитан? — Шепард сложил руки на животе, откинувшись в добротном кресле где-то у себя в кабинете в Лондоне, Нью-Йорке или ещё где, в месте, где о войне читают в утренней сводке новостей за чашкой латте на кокосовом. — Мнение?
— Надо идти, — Кёниг смотрел куда угодно, но не на Гоуста.
— Ты же не идиот. Мы идём прямиком к ним в руки и живыми оттуда не выберемся.
— Я склонен согласиться с генералом Шепардом, — отрезал тот.
— А я доверяю Капитану, — брякнул ноутбук, и Гоусту захотелось размолотить и его, и черепушку Кёнига, горой нависавшего сейчас над разложенными картами.
Доверие.
В последнее время, особенно после рынка, Соуп принялся задавать этот вопрос на завтрак, обед и ужин, пичкая Гоуста невкусной пилюлей. Ты доверяешь им? А они тебе? Почему ты доверяешь мне?
Джонни стоял тогда у раскрытой дверцы внедорожника. На скользком кожаном сидении развалился Гоуст, под задницей вспотело и взмокло от натёкшей слюны и спермы, которую Соуп теперь использовал как смазку, не позволяя ему отвыкнуть, пока лениво толкался пальцами внутрь, устроив вторую руку на крыше тачки.
— Не потому что мы трахаемся, — отрезал он, с любопытством разведя два пальца внутри. У них никогда не доставало времени на долгие прелюдии, а вот сейчас представилась возможность полюбоваться тем, как по бледной коже Гоуста снова расползается румянец возбуждения.
— Я же сказал, просто доверяю. Тебе и…
Не продолжил, закрыл рот и потянул было Джонни на себя, но тот ещё не закончил.
— Нет, я знаю, что ты делаешь, элти. Хочешь затрахать эти разговоры. Не выйдет, — к двум пальцам добавился третий, Соуп с удовольствием хмыкнул, услышав сбившееся дыхание Гоуста, и мокро поцеловал косточку на щиколотке, — Гоуст упирался ногой в дверной проём у самой его головы. — Им ты больше не доверяешь, верно?
Верно.
Ладони в последнее время саднило не от приклада винтовки, а от того, сколько могил они вырыли, укладывая труп за трупом, вытаскивая пули из тел, снимая любые опознавательные знаки.
— Скоро и мы в такую ляжем, — меланхолично заключил Смитти однажды, взлохматил выцветшие розовые пряди, которые запрещал себе состригать, повязывая их на миссиях в тугой пучок на затылке, и высыпал все снятые цацки в горящую бочку.
Лягут, и то верно. Если отправятся в засаду.
— Держись ближе ко мне, — потребовал Гоуст, когда Соуп закрепил броник и проверил оружие. Тот сощурился, внимательно посмотрел на него и молча кивнул. Иногда Джонни прекрасно понимал, когда не стоит болтать.
Он оказался прав. Засада — классические «клещи». Бойцы слева шли одновременно с бойцами справа и брали их в кольцо. Ошибся он только в одном: в том, кем были эти бойцы.
Когда Кёниг стиснул его по поясу и грудной клетке, весь воздух вылетел из лёгких, казалось, ещё немного, и он отдаст концы. В другом углу комнаты Хоранги возил Соупа лицом по острой каменной крошке на полу. Соуп рвался на волю, но, когда у Хоранги глаза заливало кровью, пиши пропало — Гоуст больше перетрухнул не за себя, а видя, с каким остервенением Джонни вывернули руку. По комнате прокатился хруст, рука повисла плетью, из плеча показалась белая кость.
Соуп качнулся.
Гоуст упёр подошву тяжёлого берца в стену и попытался сдвинуть гору за собой. Удивительно, но Кёниг просто стоял. Сжимал его как антистресс-игрушку и нихера не делал.
— И что, — захрипел Гоуст, ошалело следя взглядом за Хоранги, — просто убьёте нас?
Хотелось сказать: после всего, через что нас протащило вместе? После того как вытаскивали друг друга и прикрывали спины? Или вы их, ублюдки, никогда не прикрывали? Может, расскажете, что стало с Эш? Тоже ваша заслуга?..
Всё это за него сказал Соуп.
Удивительно, но это сработало. Кулаки Хоранги перестали превращать его лицо в кровавое месиво, Кёниг над ухом у Гоуста скрипнул зубами и тихо выдохнул:
— Вы стали задавать слишком много вопросов, Гоуст, — он сообщил это так, будто сожалел; будто там, под своим снайперским капюшоном, из-под которого в лучшие дни виднелись одни только прозрачного цвета глаза, он кисло скривился. От досады на Гоуста и Соупа, решивших спросить с них, компании наёмников без документов и информационного следа, давно похороненных для мира, за честь и совесть, за легальность их операций.
Их кинули в подвал и заперли.
— Легальность, — напоследок бросил Хоранги, злой как чёрт. Он тоже на них не смотрел, как и Кёниг, только вдобавок бесился как подросток, которого припёрли к стенке найденной сигаретной нычкой. — Вы себя слышите? Сначала заявился этот, — он ткнул на лежавшего в углу Соупа, дышавшего с присвистом, державшего сломанную руку у Гоуста на коленях, — и начал болтать. Нет бы просто делать свою работу. Тогда все были бы живы! Эш была бы жива!
— Всё-таки вы, да? — захрипел Соуп, пришлось опустить ладонь ему на грудь, чтобы не шевелился.
— Думали, уберём Гоуста, — скривился Хоранги, глядя в стену. — А Эш… неизбежные потери.
Так вот как звучали тогда для Джонни его собственные слова о неизбежных потерях. За грудиной стянуло чем-то горячим, будто там враз образовалась дыра. Глаза запекло.
— Что дальше?
Он всё-таки был человеком дела, трепаться — не по его части.
— Шепард решит, — сухо бросил Хоранги и вышел.
Замок хрустнул в двери, и Соуп наконец задышал ровнее, обмякнув на своём месте. Гоуст уложил его спиной на собственную грудь, аккуратно и неторопливо. Не дав ему уснуть, даже когда Джонни принялся выторговывать себе несколько минут сна.
— Оставайся со мной, ладно? — просто попросил он.
— Не думаю, что им хотелось убивать Эш. Или нас, — пробормотал Соуп, стиснув его ладонь.
— Утешаешь меня? Из нас двоих из тебя торчит кость.
— Кто-то же должен тебя спасать, элти, — ему нравилось слушать смех Джонни.
— А тебя кто спасёт?
Соуп не ответил, вжался лицом ему в плечо и закряхтел, подтягиваясь чуть выше вопреки каждому жёсткому оклику Гоуста, чтобы он, придурок, этого не делал.
— Слышишь?
Гоуст слышал только хриплое дыхание — вслушивался в надежде не обнаружить бульканье в лёгких у Джонни. Что бы сделал, услышь он его? Да чёрт бы его разобрал. Но знать всегда было привычнее, чем доверяться неведению. Выходит, пока он слушал Джонни, тот прислушивался к чему-то большему, метил дальше их запертой каменной коробки.
Джонни вечно мыслил масштабнее его самого.
Звук вертушки привёл его в чувства.
— Шепард?
Соуп покачал головой.
— Не, это за нами. Ребята из SAS, — он коротко рассмеялся в унисон быстрой автоматной очереди наверху. — Полгода назад на меня вышел капитан Джон Прайс. Они мечтали прижать Шепарда, но не хватало улик о том, что он продажный. Ну, я и…
— Раскачал лодку и, дай угадаю, — пробормотал Гоуст ему в висок, — подписал нас работать на этого Прайса?
— Эй, мужик вроде неплохой, — Джонни прикрыл глаза, устроившись поудобнее, насколько ему позволяла рука. — Злишься?
Хотелось бы. Гоусту нравилось на него злиться. Нравилось с Джонни многое — и это тоже. Его было легко любить, легко раздражаться на его выходки, легко хотеть. Будто всё это сочилось из Гоуста, пробивая все разложенные жизнью дамбы.
— Поговорим об этом, когда из тебя не будет торчать ничего лишнего.
На этот раз усмешка Джонни вышла почти скромной.
Гоуст отвёл налипшие ему на лоб пряди и легко прижался губами, скрытыми за тканью маски.
Они были живы.