Work Text:
— Что-то совсем его развезло, — переживал Феликс, пока Чанбин тащил обмякшее тело из-за стола. Помогал с бесконечно длинными ногами, которые за всё цеплялись.
Уж развезло так развезло. Не, выпили они нормально, но не столько, чтобы вырубаться.
— Устал, джетлаг, — Чан придерживал голову. — Может, поесть забыл.
— Не забыл, — влез Сынмин.
Ну да, у этого всё записано.
Минхо наблюдал за суетой из угла, где уютно устроился, и по его лицу не понять было, здесь ли он вообще. Зато с Ханом всё было однозначно, он точно отчалил и дрых носом в кофту Минхо.
— Такси уже тут, — заглянул Чонин. — Давайте шустрее.
— Помог бы, — проворчал Чанбин, но больше для порядка. Очень бесят такие свеженькие и шустрые. Нет, вы чего, я сегодня не пью, у меня в семь грим, Сон Вон опять будет ругаться, что глаза найти не может. Ну и не мельтеши тогда, не раздражай товарищей. Видишь, как им тяжело!
Ладно, на самом деле, ничья помощь Чанбину уже не требовалась. Сложно было только вытащить Хёнджина из-за стола, проход там больно узкий, а теперь осталось всего-то забросить его на спину — оп, готово! Вот так, сунуть руки под коленки и можно хоть пешком до дому. Хёнджин не тяжёлый. Даже сейчас, когда из него будто все кости вытащили и голова по плечу катается, не тяжёлый.
Чанбин потопал со своей ношей на выход, Чонин сунул ему в карман пакет:
— На всякий.
Вслед неслись пожелания хорошо добраться и ценные советы. Телефон брякнул уведомлением, кто-то кинул денег. Наверняка Чан: переживает, что это всё из-за него. Как будто Хёнджин сам не способен накидаться ну просто потому что! Подумаешь, неудачная шутка. Хёнджин слишком любит своего хёна, чтобы обижаться из-за такой ерунды. Он реально устал, вот и всё. Ночной перелёт через полмира, интервью, примерка, два занятия. От такого расписания и без выпивки свалишься.
Чанбин сгрузил Хёнджина на заднее сиденье и сел рядом, опрокинул на себя, чтобы не упал, так и доехали. А вот выбраться из машины оказалось непросто: снова закинуть безвольное тело на спину с такого низкого сидения не получалось, хоть ты тресни. Держишь за руки — ноги застревают. Берёшь под колени — голова валится на бок и всё остальное следом. Пришлось просить водителя помочь.
То ли дело дома. Тут всё было просто. Чанбин толкнул ногой дверь, занёс Хёнджина в его комнату, уложил на кровать и критически осмотрел результат. Не, ну оставить его спать в одежде не вариант, тем более в обуви. Значит так, кроссовки нафиг, худи стянуть. Это было легко.
Чанбин подышал, посмотрел по сторонам. Это что там, новая вазочка? Или не новая? Ладно, ещё футболку. Он сможет.
Он решительно вернулся взглядом к кровати. Вот так взять и быстренько стянуть.
Вышло не быстренько, а очень хлопотно, но Чанбин победил, футболку бросил в кучу к худи, а Хёнджин остался лежать с вытянутыми над головой обнажёнными руками — полубоком, будто собрался нырять. Волосы ссыпались ему на глаза, губы. До чего длинные, будто и не было никогда киви. Чанбин улыбнулся, легонько смёл каштановые пряди со лба. Влажные. Понюхал пальцы, мысленно треснул себя по затылку — с ума сошёл? Вытер руку об штаны.
Снова посмотрел на вазочку. Вроде бы такой не было. Точно новая.
Решительно взялся за тонкие запястья и переложил руки Хёнджина в нормальное положение, вдоль тела. А то затекут ещё. Лично у него так бывает, если во сне закинуть руки назад. Просыпаешься, а их нет! Просто нет и всё. Это пострашнее бабайки под кроватью. И болят потом.
Чанбин посмотрел на безмятежно спящего, вздохнул. Подступаться к джинсам было страшновато, одно неосторожное движение, и выйдет как в прошлый раз.
Где там эта чёртова ваза? Или вот ёлка, нужно про неё подумать. Она точно не новая и вообще не ёлка, у неё какое-то интересное название… Начинается на А, надо вспомнить. Акация? Нет, сложнее. Что-то про остров, как там её. Ай, ладно.
Чанбин старательно обшаривал взглядом многочисленные полки. Ещё можно шкатулки посчитать… Но глаза упорно сворачивали к кровати, где дрых ничего не знающий о его страданиях Хёнджин. Почему у него такое нежное лицо, когда он спит? Это нечестно.
Может, пускай джинсы останутся? Они довольно широкие, удобные… Чанбин посмотрел на живот Хёнджина. Да нифига не удобные, вон как пояс врезается. И вообще, как он завтра объяснит Хёнджину, почему мягкую футболку он с него снял, а грубые джинсы оставил? Начал раздевать — так раздевай уже.
Чанбин быстро, пока не передумал, сунул руку к поясу джинсов Хёнджина, расстегнул пуговицу, нащупал язычок молнии и… Блядь. Конечно, от этой возни в тепле всё пошло насмарку! Шкатулки уже не помогут.
Ладно, осталось всего-то дёрнуть за штанины, он справится. Чанбин обошёл угол кровати, ухватился за джинсы обеими руками и потянул. Хорошо потянул — без рывка, но достаточно сильно, так что джинсы разом сползли до колен. От того, что в результате пришлось увидеть, Чанбин ошарашенно замер. А где трусы??? Этот придурок совсем уже? Ему не трёт так разгуливать?
Чанбин втянул носом воздух и посмотрел в окно. Потом решительно его зашторил и боком, отводя глаза, вернулся к постели. Ну теперь-то уже совсем секундное дело, надо собраться и доделать, не устраивать драму. Смотреть только на джинсы. Он окончательно стащил их с ног Хёнджина, подцепил резинки носков и стянул тоже.
Всё! Он смог. Ничего не будет как прошлый раз, и это хорошая новость. И так до сих пор стыдно. Он даже смотреть не будет, вот так возьмёт край одеяла и накроет Хёнджина, пускай спит.
Сделано.
В дверях Чанбин оглянулся посмотреть ещё раз на спокойное, нежное лицо спящего, мягко разомкнутые губы. Нужно принести ему минералки на утро.
Потопал на кухню, прихватил там же пару таблеток. Если Хёнджини настолько крепко спит, то они наверняка понадобятся. Чанбину в жизни не удавалось напиться до такой степени, чтобы его таскали в полном беспамятстве. Помощь иногда требовалась, чего уж, но чтоб вот так начисто вырубаться?
А этот запросто. И ничего потом не помнит, везёт же ему. А тут попробуй отвяжись от воспоминаний. Особенно о крошечной жемчужной капле, которая повисла на ресницах — случайно вышло, он не хотел. Ладно, ладно, хотел, но всё равно случайно. А потом ресницы чуть дрогнули, и она сорвалась, покатилась по щеке, как слеза. И это было так ярко, так… Невозможно удалить из головы, только вырезать с частью мозга. Он даже песню написал с этим образом, думал, может, чувство переработается в слова и станет глуше. Нифига, это так не работает, и ничего не затухло. А песню он чёрта с два кому-нибудь покажет.
Бутылка и таблетки заняли своё место у изголовья, Чанбин совсем чуточку полюбовался румянцем на щеках Хёнджина, яркостью приоткрытых губ, влажных в уголках. Хватит, пора отсюда убираться. И так уже насмотрелся, трусы лопаются.
Они хорошие друзья. Да семья практически! Они коллеги. Они живут вместе. Этого всего и так много, не надо усложнять ещё больше и всё портить.
Поэтому он уйдёт. В этот раз он пил меньше и не даст дурацким идеям дорасти до реальных поступков, за прошлый раз ему пиздец как неловко. Он, конечно, пытался поговорить с Хёнджином про это. Да, пытался, и не раз. Но это ведь не такая тема, о которой можно запросто взять и поговорить. Тут нужно оказаться наедине, и чтобы настроение подходящее. Ну и какой-то заход нужен, не влепишь же вот так ни с фига:
— Слушай, Хёнджин-а, я тут на тебя дрочил. На тебя это буквально. Хочу сказать, что был не прав и мне очень стыдно, нельзя так поступать, тем более с хорошим другом. Если ты мне вломишь, то будешь совершенно прав, я бы даже этого хотел.
Нельзя же такое вывалить на невинного человека? Тут надо зайти издалека, подготовить почву. Так он и делал. Но каждый раз, когда Чанбин аккуратно заруливал на эту скользкую тему, что-нибудь происходило и разговор не складывался. То Чан позвонит, то Хёнджин обольётся супом. А один раз этот дурик настолько неправильно Чанбина понял — неделю ржали, забыть не могли. Ну и пару раз было просто жаль портить хороший тихий вечер, не так часто они случаются. В общем, не поговорили они до сих пор, и как-то это Чанбина подгрызало.
Но сейчас-то он ничего такого не делал. Просто остановился посмотреть. Это ведь ничего, это можно? А чем он займётся у себя в комнате, уже не считается. Пять шагов — и всё нормально, этично и никого не касается. Вот так.
Сделать бы их.
У Хёнджина осталась неукрытой коленка, чуть-чуть не хватило одеяла. Чанбин потянулся было поправить, но одёрнул себя. Хватит искать причины задержаться. Ну-ка, взял и вышел.
Он бросил прощальный взгляд на спящего — и внезапно упёрся им в открытые глаза. Хёнджин поспешил их захлопнуть, поморщился, пробормотал «Бля» и открыл снова.
Трезвые и ясные глаза. Злые.
Чанбин перетоптался с ноги на ногу, прохрипел:
— Привет, — и самого перекосило от тупости.
Хёнджин со стоном скинул одеяло с груди, разбросал по кровати руки.
— Что не так?!
Это звучало как обида, как требование, но чего? Что не так, реально?
Хёнджин перекатил по подушке голову, посмотрел Чанбину в глаза.
— Я же всё сделал, как в тот раз. Что не так?
Чанбин показал рукой — минуту. Отвернулся к стене подышать и собраться с мыслями, постучал по ней ладонью. Развернулся.
— Так ты всё помнил?
— Прикинь, не признавался, надеялся повторить! — выплюнул Хёнджин.
Надеялся повторить???
— А как я должен был это понять?! — возмутился Чанбин. — Я сто раз пытался с тобой поговорить об этом!
— Да уж помню, — Хёнджин фыркнул. — Нельзя же было себя выдать! Весь смысл, чтобы ты думал, будто я в отрубе, а то тебе будет не интересно.
Пришла очередь Чанбина стонать. Он уселся на пол у кровати, привалился спиной.
Помолчали.
— Мне было стыдно, — признался Чанбин.
Хёнджин хмыкнул. Потом толкнул в плечо коленом:
— Ты влюблён?
— Что? Нет! И я не подглядываю, когда ты спишь! Это было один раз, я сам не ожидал, что так заведусь. Может, потому что выпил…
Чистая правда, между прочим. И нечего хмыкать.
— А мне казалось, я гений, — расстроенно пробормотал Хёнджин после молчания. — И всё так классно придумал.
Вот чего-чего, а печали Хёнджина Чанбин никогда вынести не мог.
— Эй, я даже не заподозрил, что ты придуриваешься! — максимально горячо заверил он. — Я полностью тебе поверил.
— Но больше не торкает?
— То есть мой стояк ты не разглядел?!
Хёнджин приподнялся на локте, чтобы ухмыльнуться Чанбину в лицо.
— Бинни-хён, а мы с тобой друг друга стоим. Оба хотели и оба проебались, — он снова рухнул на постель. — Не в лучшем смысле этого слова.
—- На самом деле, может, и не надо усложнять?
Прозвучало не очень убедительно, но это нужно было сказать. Так правильно.
— Ты же не влюблён? Я тоже. Значит, ничего сложного, — Хёнджин стремительной змеёй метнулся к уху Чанбина, прошептал заговорщицки: — Скажи ещё, вы в школе с пацанами ничего такого не делали.
Вот тут Чанбин удивился.
— Вообще-то нет.
С разочарованным цоканьем Хёнджин уполз обратно на подушку и затаился.
Чанбин тихонько вздохнул. Ну правда не было! И ощущалось это очень обидно. Никто ему не предлагал, и самому в голову такое не приходило. Он, конечно, не Хёнджин, но всё-таки! Что ещё интересное он пропустил?
Пока он сопел, сидя у кровати, на ней сопел Хёнджин. И как-то подозрительно долго молчал. Обиделся или уснул?
В любом случае, хватит уже тут жопу отсиживать, не для того качал. Чанбин поднялся на ноги и посмотрел на Хёнджина. Тот спал, скатившись головой с подушки, кожа собралась складками под подбородком, оттянула вниз уголок рта, и Чанбин смотрел на это, не в силах отвести глаз. До него со всей ясностью дошло, что вот теперь-то Хёнджин реально вырубился. У него стремление к красоте всегда mode on, оно встроено, прошито, красота — его жизнь, и он бы никогда вот так не лёг. Морщин и второго подбородка нет в списке его желаний.
Чанбин медленно, не сводя с Хёнджина глаз, расстегнул свои штаны. Как следует растёр ладонь о ткань, чтобы стала горячей, обжал ей член и начал двигать, пока глаза шарили по расслабленному телу на смятой кровати, и каждая родинка на нём, каждая складка отзывалась внутри горячим, жадным.
Он бы коснулся каждой. Он бы их трогал, сжимал и гладил, протискивался глубже, он бы присвоил себе всё — но на это разрешения не было. И он жрал Хёнджина глазами, а рука двигалась всё быстрее, резче, и сердце грохотало в ушах. Пришлось навалиться коленями на кровать, чтобы ноги не подкосились, и от его напора она дрожала вместе со спящим на ней.
А потом Хёнджин шевельнулся, ресницы его дрогнули, и он открыл глаза. Замер — и Чанбин прижал его коленом раньше, чем успел подумать про этику, разрешения и вот это всё. Упёрся в грудь у самой шеи, чтобы дал кончить, потому что остановиться сейчас было всё равно что умереть. Но Хёнджин даже не дёрнулся вырываться, только потемнел, поплыл взглядом, облизнул губы и прохрипел:
— Подожди меня.
И Чанбин остановился сам. Тяжело дышал, пока смотрел заворожённо, как Хёнджин широко лижет ладонь и тянется ей к своему члену. Слышал быстрые влажные звуки, знакомые каждому мальчишке, и очень тянуло посмотреть, как он это делает, вот только невозможно было высвободиться от взгляда Хёнджина. Может, он и не хотел. Может, на него никогда не смотрели так. С вызовом. С мольбой. И Чанбин читал эту просьбу без слов — его колено всё сильнее давило на грудь, пока он дрочил над лицом Хёнджина, а тот дышал всё чаще и тяжелее, начал похрипывать, лицо его заблестело от пота, и капли потекли к вискам, щёки и губы потемнели, но глаза продолжали требовать, хоть и видно было, с каким трудом Хёнджин удерживает взгляд. Ещё несколько секунд, и он больше не сможет.
Чанбин не глядя поймал его напряжённую руку и сжал, останавливая. Сказал:
— Подожди, дальше я.
Он, может, ждал сопротивления. Но Хёнджин с видимым усилием сфокусировал взгляд, потом длинно, хрипло выдохнул и обмяк, разбросав руки. Только продолжал смотреть и дышал ртом. Чанбин осторожно взял его член в ладонь — охренеть, у него теперь два члена! — и попробовал дрочить их одновременно, у него даже стало получаться, когда Хёнджин под его коленом издал задушенный звук, вздрогнул всем длинным телом, и горячим плеснуло на руку Чанбина, а восторгом в живот, глубоко-глубоко, запульсировало там, и он кончил следом. Капли запятнали распахнутый рот Хёнджина, рассыпались по влажной шее, покатились по щеке.
Оглушённый, Чанбин сполз на пол. Слушал, как шумно дышит Хёнджин, дышал сам. В голове было только — нихрена себе. Нихрена себе.
— Ещё, — выдохнул Хёнджин.
— Да иди ты, — Чанбин нашарил рядом с собой футболку, поднялся на колени и долго смотрел на Хёнджина, пытаясь запомнить всё-всё, сфотографировать навсегда, впечатать в мозг в мельчайших подробностях — блеск кожи, обсохшие губы, сумасшедшие глаза и яркое пятно на груди там, куда давило колено. Потом аккуратно убрал краешком футболки белёсые капли с его лица: с брови, щеки, с губ. Стёр лужицу на шее, повернулся и вытер живот. Себя тоже привёл в порядок, отбросил футболку подальше от ковра, и сам вытянулся на нём, обессиленный.
Когда начал слышать что-то кроме своего дыхания и биения сердца, спросил:
— Ну что, как с пацанами в школе?
— Смеёшься, что ли? — фыркнул Хёнджин. — Что мы там понимали.
Да у меня сегодня тоже день открытий, подумал Чанбин. Что я понимал.
Хёнджин свесился с постели, чтобы посмотреть в глаза, спросил шёпотом:
— А трезвый ты тоже такой?
— А ты? — усмехнулся Чанбин.
Хёнджин задумался.
— Понятия не имею. Надо будет проверить?
Чанбин кивнул. Надо будет.