Work Text:
Вообще Володя всегда считал себя не особенно ревнивым. Во всяком случае, не из тех, кто с топором наперевес будет гоняться за кем-нибудь, посягнувшим на неприкосновенность его супружеского, простигосподи, ложа. Думая о том, что почувствует, если ему изменят, Володя раз за разом приходил к одной и той же мысли: «Ну, я расстроюсь. Мне будет грустно и даже больно, может быть».
Потом в Володиной жизни случился Женя, и это серьёзным образом повлияло на многие его представления об отношениях и себе самом. Назвать то, что с ним происходило, расширением границ допустимого, было, конечно, можно, но всё же Володе казалось, что это не совсем то слово. Дело было не только и не столько в допустимости. Дело уж скорее было в том, что теперь Володе нет-нет, а хотелось странного. И даже очень странного.
Первый раз он задумался об этом ещё до их примирения. В один из вечеров в Зазеркалье, когда его печальное уединение за бессмысленным, но хотя бы вкусным пивом, было прервано явлением тогда ещё Поэта. Не первый раз, но в тот вечер на того явно, что называется, напал стих. Поэт был красив, невероятно театрален, стрелял глазами направо-налево и вообще вёл себя так, что не захочешь — а заметишь. Это потом Володя догадался, что чем больше в его поведении такого — тем хуже ему на самом деле глубоко внутри, тем больше он пытается от этого «плохо» сбежать и спрятаться. Не может, выкручивает шоу на максимум — и делает себе ещё хуже. Вот такой вот селфхарм, как сказали бы лучше разбирающиеся в вопросе.
Поэт старательно делал вид, что его не заметил, и первое время Володя в это даже верил. Потом, успев с непередаваемым сочетанием томности и лихости выпить стакан виски со льдом, он принялся откровеннейшим образом флиртовать с каким-то парнем у стойки. Парень не заинтересовался, Поэт передёрнул плечами с видом «да не больно-то и хотелось», взял себе ещё виски и уселся на высоком барном стуле, покачивая ногой. Володя украдкой вздохнул. Зрелище было волшебное. Что Поэт умел в совершенстве, особенно теперь, так это демонстрировать всем, какой он потрясающий. На Володю это каждый раз действовало безотказно, сколько бы он ни пытался делать непроницаемое лицо.
Один Поэт оставался недолго. Слишком уж красноречиво он стрелял глазами по сторонам, а в Зазеркалье всегда хватало тех, кому немного надо, чтобы составить себе планы на вечер. И вот уже рядом с ним нарисовался какой-то тип с неаккуратным андеркатом в толстовке с кислотными узорами. Володя со своего места видел, насколько голодные взгляды тип бросал на Поэта. Поэт это, конечно же, тоже видел. И цвёл как роза в центре клумбы. Володя покачал головой, допил пиво и покрутил стакан в руках. Вообще стоило бы уйти, а не созерцать этот перфоманс, но почему-то не получалось. Как будто Поэт в лучших традициях его загипнотизировал.
И вот Володя не отрываясь смотрел, как рука типа с андеркатом скользит по Поэтову колену и выше, к бедру, как Поэтова улыбка становится совершенно, просто невыносимо манящей и… и сказал бы Володя, какой ещё, но даже мысленно как-то неловко такие слова в отношении такого существа как Поэт употреблять. Пусть и хотелось.
Поэт провёл пальцами по своей щеке — небрежно эдак скользнул, невзначай — и следом по губам. Задержался на нижней, снова улыбнулся, вздохнул мечтательно, едва заметно тронул кончиком языка подушечки — и медленным плавным жестом той же рукой едва-едва мазнул по губам типа с андеркатом. Володя понял, что с минуту уже забывает вздохнуть сам. И что щёки у него горят, а в штанах предательски тесно. Чёртов Поэт. Стоило всё-таки уйти, ох как стоило…
То, что Володя в тот момент ощущал, ревностью, к его удивлению, не было. Ему было грустно, он снова и снова чувствовал, что на него волнами накатывает самая обычная тоска по человеку, который сколько бы не пытался его ужалить и оттолкнуть, оставался дорогим и — да — любимым. А ещё, и это было тоже вполне понятно, Володя чувствовал лютую зависть к типу, который может вот так вот невозбранно Поэта — его Женю! — трогать, а тот знай себе улыбается, поощряя и обещая нечто намного более интересное.
И вот ровно в тот момент, когда Володя снова подумал о том, что Поэт всё-таки его попросту не заметил, тот слегка повернул голову — и посмотрел прямо на него. Так вышло, что прямо в глаза, поверх головы этого своего, который что-то шептал ему на ухо, подавшись вперёд. Посмотрел и улыбнулся — теперь едва ли не безумно, приоткрыл губы, прикрыл глаза, пробежал пальцами по затылку и шее типа с андеркатом. И снова сверкнул глазами из-под ресниц и поймал взгляд Володи.
Вот тогда до Володи дошло, что Поэт заметил его с самого начала, и решил совместить — и найти себе кого-то на вечер, и подразнить его, Володю. Он нахмурился, а Поэт снова улыбнулся ему — именно ему, а не своим мыслям или просто так в пустоту. Не менее призывно, чем тому, кто его сейчас уже почти целовал в шею. Наклонился, что-то шепнул, слез со стула, протянул типу руку и позволил увлечь себя из бара, а на прощание обернулся и снова посмотрел на Володю. И во взгляде этом читалось совершенно явственно: «Чего ты ждёшь? Идём, ты ведь не хочешь это пропустить».
В том, что иногда Поэт капитально слетает с катушек, Володя не сомневался. Причин этого он понять не мог, догадывался, что стоило бы в такие моменты держаться от него подальше, но не мог. Его как магнитом тянуло даже к такому Поэту. Уже не к доверчивому Жене, прижимающемуся к нему со смесью желания, отчаяния и страха, а к Поэту, который балансировал на тонкой проволоке над бездной, на пределе собственного разума. К Поэту, который, казалось, больше всего на свете хотел разнести свой собственный мир об стену и любоваться сверкающими разноцветными осколками, который следом отправил бы туда и Володин, с Володиным же разумом в придачу.
Володя поднялся со своего места, пытаясь понять, верно ли истолковал Поэтовы взгляды. Тот, уже заходя за угол, посмотрел на него в последний раз. И едва заметно кивнул. Володя последовал за ним.
Зазеркалье полно пустующих коморок, ниш и прочих странных архитектурных решений, которым здешние обитатели всегда находили достойное применение. И такое, как Поэт сейчас, в том числе. Нашёл ведь место, которое и скрывало его и его нового любовника от лишних глаз, и одновременно давало Володе полный обзор — Володины глаза Поэт, выходит, лишними не считал. Издалека слышалась неистовствующая в баре музыка, скрывавшая Володино присутствие от Поэтова любовника, да к тому же почти заглушавшая грохочущее Володино сердце. Ему было жарко, ему было странно и неловко — и не хотелось пропустить ничего из того, что с максимальной отдачей разыгрывал сейчас для него и себя Поэт. И от этого становилось почти что стыдно. Потому что он хотел, он очень хотел видеть всё, что происходило и будет происходить дальше.
Поэт тоже этого хотел и даже не скрывал. Он откровенно рисовался, позволяя Володе во всех подробностях в полумраке коридора видеть, как его целуют в шею, как грубо сминают ткань рубашки. Володя оперся спиной о стену, скрестил руки на груди, вцепившись пальцами себе в плечи. Несмотря на то, что его собственное тело бурно откликалось на зрелище извивающегося в чужих руках Поэта, Володя не желал давать своим рукам волю, это казалось каким-то совсем уж пошлым, на грани с отвратительным.
В коридоре невозможно раздеться полностью, но Володя как никто знал, что полная обнажённость Поэту нужна была далеко не всегда, да и не настолько нравилась. Поэт любил оттенять себя, создавать контраст между разгорячённой гладкой кожей — и шершавой холодной тканью рубашки. Поэт отлично знал, что полураздетым он выглядит иногда ещё желаннее, ещё более интригующим, чем нагим. И цель его сейчас была именно в этом.
Он слегка сжал плечи своего любовника, толкая вниз, и тот послушно спустился поцелуями по груди к животу, жадно лаская тело Поэта руками. Уже стоя на коленях, поднял голову, что-то шёпотом спросил, Володя не услышал, что именно. Поэт улыбнулся и кивнул, и, повелительно и сильно сжав его волосы, прижал лицом к своему паху.
Володя на мгновение прикрыл глаза, вздыхая. Это было слишком. И, чёрт возьми, как же это было по-поэтовски! И как же это было красиво… Должно быть, всё, что происходило у них когда-то, в сравнении с этим было просто нелепой вознёй на простынях. Искренней и очень приятной, но всё же не настолько красивой. Впрочем, тогда никто из них и не ожидал, что у возни будут какие-то зрители.
Володя снова открыл глаза. Даже в мигающем бледном коридорном свете он видел, как раскраснелся Поэт, как он тяжело дышит, как ему всё сложнее контролировать себя и режиссировать процесс. И он смотрел на Володю. Смотрел не отрываясь, и в этом взгляде было не только торжество, не только желание показать, мол, смотри, как меня хотят, смотри, как мне хорошо не от твоих рук, не от твоего рта, не от тебя! Нет, это там тоже было, даже в избытке, но Володя неожиданно почувствовал и кое-что ещё — Поэт очень хотел разделить с ним своё удовольствие. Разделить с ним себя, пусть и ублажаемого кем-то другим. Это было почти что вслух высказанное: «Будь сейчас со мной, будь рядом со мной и люби меня таким, прошу тебя». Плюясь ядом и отталкивая, Поэт всё равно хотел, чтобы Володя оставался рядом, чтобы любил и хотел его, чтобы отходя не уходил насовсем.
Как-то сама собой, помимо воли, в голове возникла картинка — Поэт прижимается спиной не к холодной стене, а к нему, Володе, позволяет крепко сжимать себя за плечи, не давая никуда деться. Позволяет — заставляет? соблазняет? — отдавать себя другому. Игра в принуждение, которого там нет и в помине — посмотрел бы Володя на того, кто сумеет и посмеет Поэта к чему-то такому принудить, если он сам не хочет. Нет, это словно Поэт на самом деле хотел, чтобы в этот момент его берегли. Открыться и довериться даже таким, даже так, когда ласкает его не Володя, а кто-то другой. Секс для Поэта всё ещё был намного больше, чем просто телесное единение, радость и удовольствие.
Картинка, упорно не желающая никуда убраться из Володиной головы, настолько яркая и живая, что Володя едва ли не наяву ощущает запах пота, тяжесть и жар тела, плечи Поэта в своих руках. Оттого возбуждение становится невыносимым, и он почти до крови прикусывает губы. Володе как-то рассказывали о людях, способных кончить от одних мыслей, не касаясь себя вовсе. Жаль, что он не из таких. Очень жаль, что он не из таких…
Негромкий стон Поэта Володя услышал несмотря на музыку и собственное всё ещё колотящееся в ушах сердце. Казалось, нельзя, попросту невозможно в момент оргазма и отдаться ощущениям, и принять максимально красивую позу, но Поэт сумел. Он грациозно выгнулся, запрокинув голову, одной рукой поглаживая затылок любовника, другой зарываясь в свои собственные волосы. Композиция, достойная резца античного скульптора, не меньше.
Володя не удивился, когда, легко и невесомо поцеловав в благодарность разгорячённого и взлохмаченного незнакомца, Поэт, ядовито улыбнувшись, что-то шепнул тому и щёлкнул пальцами. Зелёная вспышка в глазах — и Володя готов был поклясться, что тот не вспомнит ничего, не вспомнит даже самого Поэта. Он знал, как это бывает, знал слишком хорошо. Недавний Поэтов любовник спешно удалился куда-то вглубь переплетающихся коридоров Зазеркалья, а Володя с Поэтом теперь остались одни, стоя друг напротив друга.
Поэт медленно застегнул брюки и рубашку, привёл себя в порядок. Всё так же совершенно не таясь от Володи, всё так же театрально и изящно двигаясь. Если не знать, что здесь было ещё пять минут назад, ни за что не подумаешь, глядя на него, что он в самом деле мог быть кем-то увлечён и возбуждён, пусть даже и столь мимолётно.
Уходя, Поэт едва заметно коснулся рукой Володиной руки. Обернулся. Помедлил. Не улыбнулся. Опустил ресницы и вернулся в бар. Когда Володя наконец-то пришёл в себя окончательно и нашёл силы тоже туда выйти, Поэта нигде не было видно. Спрашивать бармена, куда тот направился и не ушёл ли совсем, Володя так и не решился. Да и ни к чему было. Шоу окончено, а ему теперь предстояла долгая ночь наедине с увиденными и своими собственными фантазиями.
Всё это было когда-то, и даже не однажды, хотя и не всегда точь-в-точь. Было, а потом прекратилось, а потом они и вовсе сумели помириться. Поговорить — сперва словами, а потом уже более доходчиво показать друг другу то, что высказать не получалось, что не облекалось в слова, сколько они ни пытались. Потому что секс для теперь снова Жени всё ещё был не просто единением тел во имя радости и удовольствия, но ещё и способом говорить — и слышать. Слушать. Удивительно, но прижатым к кровати ему это удавалось лучше, и самому в ответ доносить себя выходило намного проще, яснее и понятнее, чем словами. Никакого языкового барьера, никакого искажённого понимания. Предельная откровенность, почти болезненная открытость и едва ли не телепатия.
Что до Володи, то такое положение дел его совершенно устраивало. Он научился чувствовать Женю, а сам телом лгать не умел вовсе. Так что хотя бы в одной жизненной сфере у них наблюдалась полная идиллия. Но воспоминания и фантазии Володю нет-нет, да настигали, к его невероятному смущению. Взаимопониманию это нисколько не мешало, хотя озвучивать то, что тревожило его покой, Володя так и не решался. Да и как бы это звучало?
«Любимый, помнишь твои жесты отчаяния или что это такое вообще было? Так вот, спустя многие месяцы я всё ещё считаю, что это было весьма горячо, и мы могли бы повторить, если ты не против».
Даже в голове звучало отвратительно. Мысль о том, что для Жени даже тогда всё могло быть как минимум намного сложнее, в Володину голову ни разу не приходила, да и с чего бы. Себя за такие фантазии он корил, хотя делу это не помогало. Пусть и очень редко, но они ему являлись.
На Женю временами нападало, и он превращался в потрясающую смесь себя-нового и себя-старого. Старое нередко выражалось в провокационных вопросах и внимательном изучении Володиной часто слишком уж красноречивой реакции. Володя, пусть и быстро сообразил, что Женю как всегда безумно увлекает возможность застать его врасплох, каждый раз вёлся как в первый. И хуже всего — он всё ещё не научился определять тот момент, когда Женя опять.
Вот и сейчас.
Разнеженный и заласканный, Женя удобно устроился напротив него, опершись спиной на изножье кровати. Ноги он вытянул и наслаждается теперь тем, что Володя их гладит. Улыбается. Такой мирный, такой счастливый. И Володя, конечно, никакого подвоха не ждёт.
— Скажи, любовь моя, а помнишь, как совсем недавно в Зазеркалье с нами случалось… Всякое, — Женя улыбается уголками рта, и уже тут бы сообразить, к чему он клонит. Володя одновременно понимает, что попался, и тешит себя надеждой как-нибудь соскочить, если удастся как следует состроить из себя пень. Чего Володя не понимает, так это того, что у него не получится.
— Что же с нами случалось, кроме твоего крайнего нежелания там со мной сталкиваться? — интересуется он.
— Нежелания? О, ты про тот раз, когда привёл с собой Чумного доктора? Вот что ты за человек такой, Володь, — негромко смеётся Женя. — Я тебе пытаюсь о приятном, а ты снова о недоразумениях…
Он потягивается, склоняет голову набок и смотрит на Володю с притворной укоризной.
— Разве не помнишь, как наблюдал за мной и теми… И тебе ведь нравилось! Я точно помню, что нравилось, и это ещё мягко сказано. Во всяком случае, ты никого не придушил — ни меня, ни кого-то из них.
Володя краснеет и набрасывает на себя одеяло. Впрочем, слишком поздно, чтобы Женя не успел заметить причину этого. Заметить — и воспринять как добрый знак и повод продолжать.
— К чему ты это вообще вспомнил? — спрашивает Володя, откашливаясь. Аж голос сел, что ж ты делать-то будешь! А Женя сияет.
— Да просто так, знаешь, вспомнилось. У меня бывает — всплывает в памяти одно, цепляешься, а там уже другое, а за ним третье, и вот я уже думаю о чём-то совершенно ином, чем то, первое.
— Не решаюсь даже представить, о чём ты там подумал в самом начале.
— А я уже и не помню, — смеётся Женя.
Помнит, уверен Володя. Ещё как помнит. И вообще он всё это специально.
— Ну допустим. Допустим, я припоминаю. И нет, мне не нравилось, ты специально заставлял меня ревновать.
— Ммм, и это допустим. Но с оговоркой! Я в самом деле специально пытался задеть тебя и вызвать ревность. Но ведь ни разу не преуспел.
— Откуда ты знаешь?
— Чутьё, Володь, исключительно чутьё, — Женя снова потягивается, бросает на него хитрый взгляд и гладит себя по плечам и груди. Володя вздыхает. Черти бы его взяли, если он знает, к чему всё это.
Женя тем временем ложится на Володю, кладёт голову на скрещенные на его животе руки.
— Ты ни разу меня не ревновал, и, как по мне, так лучше бы ревновал. А ты мучился тоской и возбуждением.
— А про возбуждение тебе твоя богиня нашептала? — хмыкает Володя.
— Нет, всего лишь мои бесстыжие глаза. Володь, особенности анатомии в сочетании со спортивными штанами, знаешь ли, играют с тобой дурную шутку, каждый раз сводя на нет все попытки казаться неприступным и идеально выдержанным. Вот как сейчас.
Лёгкое движение туловищем, и Володя чувствует, что ещё немного — и позорно запросит пощады, в смысле второго захода.
— Это всего лишь оттого, что ты такой красивый, — парирует он, решая до последнего держаться.
— Это конечно, — улыбается ему Женя. — Но ведь не только. Ведь не только, любовь моя…
Он пробирается рукой под одеяло и гладит Володю. Всего лишь по бедру и животу, очень-очень близко, но старательно избегая коснуться. Володя вздыхает.
— Тебе ведь нравится время от времени вспоминать, как это было. Вспоминать меня в чужих руках. И то, что я даже так оставался твоим.
— Это как же? — голос снова звучит хрипло, дыхание сбивается, а Женины движения всё больше и больше срывают ему крышу, а уж разговоры…
— Не говори, что не чувствовал этого, — Женя откидывает одеяло и целует Володин живот. Володя пропускает его волосы сквозь пальцы. — Что я оставался твоим и острее ощущал это, когда меня касались чужие руки, а ты это видел.
— Не уверен, что я могу что-то знать о том, что ты чувствуешь, если ты об этом мне не говоришь, — Володя понимает, что осталось всего-то полшага до стона «пожалуйста, Женя, не мучай меня больше». — А ты не говорил ни разу.
— Я давал тебе понять. Ты можешь сейчас как угодно спорить, но я уверен — ты чувствовал это, — Женин язык проходится совсем рядом, нагло щекоча. Володя вздыхает и чуть сжимает его волосы, отчего Женя чуть не мурлычет, но и только-то.
— Хорошо, допустим. И что же?..
— Скажи, любовь моя…
Женя будто бы задумывается. Покрывает Володин живот мелкими укусами. Приоткрывает губы, жарко дышит на него, едва-едва заметно играется языком и снова отстраняется, продолжая, однако, едва-едва поглаживать одной лишь ладонью.
— Скажи, — улыбается он. — А что, если мы это повторим?
— Ты с ума сошёл? — тихо спрашивает его Володя.
Женя прижимается к нему всем телом, находит его губы, целует, снова и снова, наконец садится верхом и продолжает дразнить, плавно двигая бёдрами так, чтобы касаться достаточно ощутимо, чтобы Володины глаза туманились, а дыхание всё больше учащалось, но недостаточно, чтобы отвлечь от разговора.
— Сошёл, и давно сошёл, но ведь мы не об этом, любовь моя, — и снова он его целует, и держаться просто невозможно, а потом кладёт руку на горло и чуть сдавливает. — Так что же?
— Перестань меня мучить, — искренне просит Володя.
— Перестану, но только когда ты ответишь, — улыбается Женя.
Снова это движение бёдрами. Володя жмурится.
— …да.
— Верно ли я расслышал?
— Да, — Володя рывком садится и прижимает его к себе, не в силах больше терпеть. — Всё ты верно услышал, но какой же ты ненормальный…
— Не более ненормальный, чем ты, — смеётся Женя, позволяя опрокинуть себя на кровать и закидывая ногу Володе на пояс. — Ты ведь поэтому так меня любишь.
— И ненавижу!
— О, а как я тебя ненавижу… Иди ко мне.
Володе кажется, что никогда ещё Женя не был так мягок, доверчив и податлив, никогда ещё не стонал столь сладко. Что, конечно же, совершенно не так. И был, и стонал, но сейчас тот самый особенный момент, когда оба они слишком разгорячённые, слишком смущённые — даже Женя, сколько бы не строил из себя — а это обостряет восприятие. Это обостряет всё.
— Ты совершенно безумен и ужасен, я невыносимо тебя люблю, — шепчет Володя, не зная толком, как ещё выразить всё то, что рвётся из него, всё, что чувствует.
— Обожаю в тебе это сочетание, — Женя кусает его в шею и выгибается.
— А меня?
— И тебя. Всего-всего тебя обожаю…
Следующим вечером, когда Володя готов поверить, что тот странный разговор о фантазиях был всего лишь очередным способом его подразнить, Женя, не иначе как развивший наконец-то в себе дар телепатии, и догадавшийся, о чём он думает, с невинным видом говорит:
— Я надеюсь, ты не забыл, о чём мы с тобой недавно говорили?
И виду у него такой, что соскочить, прикинувшись, что помнишь только о покупке новой лейки для душа, явно не выйдет.
— Такое, пожалуй, забудешь, — говорит Володя, стараясь на Женю не смотреть, чтобы снова не начать безнадёжно и предательски краснеть. Тот это мигом исправляет, поворачивая Володино лицо к себе, мягко тронув пальцами за щёку.
— Я скажу тебе, когда буду готов, любовь моя, — этот тон… И зачем вообще люди всё ещё снимают порноролики, когда могли бы просто использовать записи таких вот Жениных разговоров? Эффект в сто раз круче.
Ах, эта любимая Женей неопределённость! Нет, Володя точно знал, что он скажет, ровно в тот момент, когда будет готов, что уж кто-кто, а Женя от такого увлекательного приключения вряд ли откажется, раз настолько загорелся. Проблема только в том, что до той поры жить Володе с постоянным несколько нервозным ожиданием. А ещё нет-нет, да задумываться, а в том ли дело, что Жене нужно ощутить в себе готовность? Или всё проще — это Володю надо домариновать в ожидании и мыслях пополам с фантазиями до самой крайности? Не часть ли это эдакой Жениной игры?
— Жень?
— М?
Женя, сидя на полу, увлечённо разбирает сумку со своей одеждой и прочими вещами, которую Володя недавно привёз с его чердака. Володя сидит на диване и наблюдает за ним краем глаза, время от времени лайкая видео с котами, которые Тома кидает в их общий «чумной чат».
— Ты меня правда любишь?
Женя разворачивается к нему и смотрит, чуть склонив голову набок.
— Ты чего вдруг?
— Да так…
— Переживаешь, что тот факт, что моё поведение в своё время заразило тебя чудовищными извращёнными фантазиями, меня, такого обновлённого и исцелённого, от тебя теперь отвратят?
И улыбается. И глазами сверкает.
— Ну знаешь! Это ведь не что-то невинное вроде «а давай завяжем тебе глаза» или «а давай ты наденешь костюм горничной».
— Я, кстати, могу, — усмехается Женя.
— Что именно? Глаза завязать или костюм горничной надеть? — интересуется Володя.
— А что выберешь.
— Да ну тебя.
— Я серьёзно, между прочим! Даже пояс с чулками готов надеть, разве что найти их на мой рост — та ещё проблема.
— Можно подумать, ты интересовался.
— Ну не то чтобы прямо интересовался…
— Хочу ли я знать…
— Однажды я тебе и не такое расскажу, обещаю, — Женя подбирается к Володе и кладёт голову ему на колени. — Хотя ты, возможно, запросишь пощады.
— Возможно? — Володя ведёт кончиком пальца по его носу, чуть щекочет, как Кошку. Женя ловит его палец ртом и кусает, тоже совсем как Кошка. Володя улыбается.
— Хорошо, даю тебе гарантию, что ты запросишь пощады.
— Вот теперь я тебя узнаю.
— А что до твоего вопроса, Володь, — теперь Женин голос звучит совершенно серьёзно. — Я тебя правда люблю. О чём бы ты там ни фантазировал.
И он возвращается к разбору вещей, а Володя — к раздумьям и чату с девочками, который, как назло, замолчал. Так что раздумьям предстоит занимать его ближайшее время гораздо плотнее, чем он планировал.
День икс, как и ожидалось, наступает внезапно. Просто однажды вечером Женя одевается как в старые добрые времена и бросает взгляд на Володю. И тот понимает — пора. Хорошо хоть, от него Женя не ждёт никакого особенного образа. Уже проще. Можно просто влезть в джинсы и футболку, да и всё.
В Зазеркалье они добираются Жениными окольными тропами, частично вообще по крышам. Что добавляет атмосферы. Временами Володе даже кажется, словно всех этих долгих месяцев вовсе не было, настолько всё удивительно «как тогда». Разве что Женя рядом, а не где-то там.
Перед самым Зазеркальем, стоя почти на самом краю — как тут не вспомнить Строгановский дворец — Женя привлекает Володю к себе и жадно целует. Володя чувствует, что его идея их маленького приключения с изменой понарошку захватила даже больше, чем он думал.
— Я люблю тебя. Помни, что я люблю тебя, — шепчет ему Женя.
— А я тебя, — отвечает ему Володя, едва успевая вставить это признание между поцелуями.
В Зазеркалье как всегда — шумно, плещется неоновый свет, и толпа народу отрывается как в последний раз. Ещё на входе они незаметно разделяются, будто бы не вместе. Договариваться о том, что и как будет происходить, им не нужно — оба слишком хорошо помнят, как было. Только теперь нет той горечи и отчаяния, которое пропитывало обоих тогда. А есть что-то вроде… азарта? Нет, не совсем то слово. Скорее это странное напряжённое ожидание. Так смотришь на тучи на горизонте в ожидании грома и молний. С каким-то затаённым восторгом, пусть немного приправленным страхом. Но оба они в самом деле хотят грозу. Слишком хотят.
Володя знает места, где можно остаться незамеченным. Женя знает те, где Володя будет видеть его и весь его бессовестный флирт во всех подробностях, где заметит любой, даже самый мелкий жест и знак — пора, идём, идём за мной, и я покажу тебе всё и даже больше. Разговоров только не слышно почти, обрывки разве что. Но что он там не слышал-то? Можно подумать, он не знает, как Женя головы другим дурит, ха. Какая разница, с какой целью, методы у него едва-едва различаются.
Женя тем временем обратил на себя внимание какого-то хмурого персонажа с татуировками на всех открытых местах. Может и на скрытых тоже. Володя думает о том, что вероятно в другой раз пожалел бы человека, которому предстоит, по сути, стать игрушкой, а потом всё забыть и убраться с Жениных глаз долой. Что у того, может быть, свои горести и чаяния, что он, может быть, в поспешной краткой связи жаждет найти тепло, ласку и хоть на пару минут, но принятие. Потом решает надеяться, что хотя бы воспоминания о том, что ему было хорошо, Женя этому типу оставит. Сотрёт себя, сотрёт Володю, если тот его заметит, но оставит воспоминания о вечере, который удался. Володя старательно отгоняет мысль о том, что это выглядит как чаевые, сунутые смятыми сотенными бумажками в карман штанов — или под резинку трусов, хм.
Женя тем временем опаивает своего вероятного любовника-на-час, сам больше времени уделяя болтовне, чем собственному стакану с джин-тоником. Судя по обрывкам разговора, что до Володи долетают, методы Женины и в самом деле не изменились. А ещё работают они как часы, так что даже неудивительно, что он их не меняет. Немного стихов, немного лести, немного загадочности — и всё, и готово.
— А ты же вроде с кем-то обычно тут бываешь… не?
— А ты никогда не искал приключений на стороне?
Смех. Женя смеётся очень красиво, по-особенному. Совершенно не так, как делает в обычной жизни. Безумно театрально, но эффектно — закачаешься.
— Знаешь, ведь это даже интересно. Я давно ни с кем не спал, кроме него, соскучился по этому. И по ощущению, что делаю что-то дурное, — музыка чуть притихла, и вот эти Женины слова Володя слышит во всех подробностях.
— Какой ты… испорченный.
— Даже не представляешь, насколько, — снова этот особый смех.
Ужасно пошлый диалог, но в Женином исполнении, с его практически режиссурой, он звучит. И возбуждает Володю как подростка, которому едва ли много надо, чтобы натурально сгореть.
И снова эта рука на Женином колене, снова Женя смотрит, улыбаясь поверх стакана, поощряет ту руку двигаться смелее. И снова не поймёшь, это так неон шпарит, или в Жениных глазах вовсю горит эта его магия. И снова Володя чувствует себя очень и очень странно.
Женя поднимается, за руку ведёт уже на всё готового парня за собой в коридоры Зазеркалья. И мимоходом обернувшись кивает. Володя поднимается и идёт за ними.
И снова Женя позволяет делать с собой то, за что в обычное время, скорее всего, принудил человека с моста в реку прыгнуть. Позволяет грубо и без затей себя лапать, откидывает голову, позволяя целовать себя в шею, а сам разве что направляет. И смотрит на Володю, поверх плеча любовника.
Они снова стоят точно так же, как когда-то. Женя — в нише, прижавшись к стене. Володя — чуть наискосок напротив, где ему всё видно, а его видит только Женя. Скорее даже не видит, на сей раз здесь совсем темно, скорее просто знает, что Володя там.
И всё происходящее представление — для него. Для Володи. Женя, конечно, не обделяет и себя удовольствием. Да и если бы обделял, было бы не так интересно. Володя точно знает. Володю, теперь он готов себе в этом признаться, заводит и то, что Жене хорошо, что Женя возбуждён и наслаждается чьими-то ещё прикосновениями.
Володя снова чувствует себя так, словно Женя прижимается спиной не к стене, а к нему. Словно он контролирует каждое движение выбранного Женей любовника. И Женя в этот момент ещё больше его, чем обычно. Снова это безумно острое доверие, от которого почти что больно, но притом ужасно горячо. Быть, по сути, третьим, ни разу не коснувшись ни одного, ни другого.
Кончается всё точно так же, как много раз до этого, когда-то. Получив свою порцию радости и подняв парня с колен, Женя — щедро с его стороны — привлекает его к себе, долго целует в шею, шепчет какую-то чушь на ухо и рукой помогает кончить. Много ли тому надо после всего, что сейчас было. Володя видит, с каким интересом Женя наблюдает, как тот вздрагивает в его объятиях, цепляясь за Женины плечи и тяжело дыша. С интересом — и выражением триумфа на лице. Он и на Володю так смотрит, бывает, только вот… так, но не так. На Володю смотрит Женя. На этого парня сейчас — Поэт. Существенная разница.
Наконец парень уходит — со стёртой, конечно, памятью, тем самым немного неуверенным шагом. А Женя, поправив одежду, отправляется умываться в туалет. Володя, подождав, следует за ним.
Женя стоит над раковиной, изучая след поцелуя на шее. Володя обнимает его со спины, Женя мигом забывает про след и откидывается назад, позволяя Володе зарыться носом в его волосы, пахнущие едва заметно потом, чем-то тёплым и терпким одновременно, и парфюмом. Каким-то старым. Володя подозревает, что это даже не столько волосы пахнут, сколько воротник рубашки, которая что-то такое на себе сохранила ещё с тех пор.
— Думаю, нет смысла спрашивать, понравилось ли тебе зрелище? — вполголоса спрашивает Женя, прижимаясь к нему плотнее. — Чувствую, что понравилось.
Ещё б он не чувствовал, даже сквозь джинсы.
— И так я чувствовал себя каждый раз, сколько бы ты ни наблюдал за мной и ещё кем-то. Что я с другим, но всё ещё твой, совершенно твой, весь как есть. И как я тебя и себя ненавидел в такие моменты… И чем больше ненавидел, тем больше эта мысль меня самого заводила. И я снова старался сделать так, чтобы ты меня застал с кем-то, а ещё лучше — вот так же, наблюдал с первой до последней минуты. Я совсем испорченный?
— Ещё как, — шепчет Володя ему на ухо. И целует в шею. Прямо в след от чужого поцелуя. Стирая его, стирая чужие прикосновения и чужой запах. — Как видишь, я тоже.
Всё ещё ни капли ревности. И ни намёка на брезгливость. Женя льнёт к нему, такой родной и такой его. Женя, которому других всегда будет мало, потому что другие — не Володя. Ему и Володи-то не всегда хватает, потому случается, что они часами из постели не вылезают, но это совсем другое. Это жажда, а не «и это всё?», это совсем-совсем другое…
— Если тебе важно, мы предохранялись.
— Какой ты предусмотрительный.
— И заботливый. Скажи про заботливого, ну?
— И заботливый. Стой… Стой, ты что, Жень, ну не здесь же! Секс в туалете это, извини уж, для отчаявшихся, которые от жён в гей-клуб сбегают!
— А где, если не здесь? До дома велишь терпеть?
— Тренировать выдержку! И воображать, что…
— Что?
— Будешь себя хорошо вести — расскажу.
— Ненавижу тебя.
— А уж как я тебя…
Целуются они уже в коридоре. Целуются очень рвано, лихорадочно, цепляясь друг за друга, сминая одежду. И до дома доехать всё же не успевают, успевают только найти очередной закуток потемнее. Володя даже не пытается возражать, когда Женя прижимает его спиной к стене, щиплет соски через футболку так, что он едва не стонет от того, как это приятно, а потом грациозно опускается на колени, одновременно неуловимым движением расстёгивая его джинсы.
— Женечка, — шепчет он и ласково гладит растрёпанные кудрявые Женины волосы. И всё же спустя пару мгновений прикрывает глаза, позволяя себе наслаждаться тем, что проделывает с ним Женя, так, в полной темноте.
Это всё ещё слишком остро. Слишком много. Володя чувствует себя настолько же беспомощным, насколько и всемогущим. Владеющим ситуацией — и совершеннейшей её игрушкой. И знает, что и Женя тоже.
Кончает Володя быстро и ощущает это так, словно его сперва разметало на атомы, а потом собрало снова. Накатывает такая приятная опустошённость, такая лёгкость, что он опускается на пол, прижимает Женю к себе и они сидят так, тяжело дыша, ещё какое-то время. И только окончательно придя в себя выскальзывают из Зазеркалья через один из чёрных ходов, не привлекая к себе внимания.
Обратно идут, как и пришли — по крышам. Молча, иногда держась за руки.
Лёжа в постели, устроившись на Володиной груди, Женя рисует пальцем какие-то узоры на его шраме на животе. Володя не первый раз удивляется, что он в самом деле не считает ни один из них уродливым. Ни этот, кривой и жуткий, ни те, что во множестве покрывают его руки и тело, ни даже те, что вокруг глаз.
— Люблю тебя, вот и всё. Со шрамами люблю, ни один не считаю отвратительным. Потому что я, оказывается, способен любить кого-то целиком. Хоть со шрамами, хоть с фантазиями. Тем более такими… Интересными, — отвечает Женя, когда он ему об этом говорит. — Расскажешь мне о прочих?
— Чур, ты первый. Твоя очередь.
— Но эта, признай, оказалась нашей общей.
— И всё равно!
— Ладно, уговорил. Но уже не сегодня, — Женя целует его шрам и ложится обратно. — Я, кажется, наконец-то устал.
— О, и такое бывает?
— Представь себе.
— Невероятно, — тихо смеётся Володя.
Вскоре они оба уже спят. Спят спокойно, без снов, хоть приятных, хоть кошмарных. Спят и улыбаются во сне, улыбаются просто потому, что чувствуют друг друга и потому счастливы. И от этого им хорошо.