Chapter Text
Под утро, когда непроглядная чернота над головой начала сереть, постепенно выцветая разводами аэрозолей[1] до мутной хмари, температура внезапно упала до минус десяти. До конца дежурства оставалось еще полчаса. Барни не выдержал и все-таки включил обогрев кабины.
— Да ну нахер, яйца уже звенят от холода, — пробормотал он, набирая на пульте комбинацию с минимальным значением прогрева. — Один хуй сейчас все равно начнет шпарить. Скажи наконец своему механику, пусть уже отладит терморегуляцию кабины. Еще немного на север, и мы тут просто дуба врежем. Или изжаримся.
Надвинув капюшон до самых бровей и поправив инфракрасные очки, он вернулся к обзорной бойнице. Пейзаж не радовал разнообразием. Мимо проносились одинаковые, нетронутые человеком снежные сопки, проявившиеся в утренней мгле серыми смазанными очертаниями холмов. Обманчиво-тихими и спокойными. Там, за слежавшимися и подтаявшими к концу весны сугробами шла своя, враждебная человеку жизнь.
— Он не мой, — привычно отмахнулся Ибо. Достал термос, сделал пару глотков все еще теплого кофе и протянул Барни.
— Ну, да, конечно. Просто ебетесь, как кролики. Майк говорит, после смены пришел — все купе спермой провоняло, — Барни выразительно скорчил свою конопатую обветренную физиономию.
Ибо громко фыркнул.
— У него богатое воображение.
— Мутировавший нюх у него, — допив оставшийся кофе, Барни вернул термос. В задумчивости пожевал губу и выдал: — Слушай, а сперма в натуре пахнет? У меня вроде нет. Может, у твоего механика типа такая мутация? Чем может пахнуть сперма? Чем-то сладким? Персиком, может? Ты когда-нибудь ел персики?
Ибо отвернулся к бойнице. Отвечать на тупые вопросы, тем более под конец смены, он не собирался. Какие нахер персики? Он их только в образовательных видео видел, типа «Сотня вымерших видов флоры и фауны».
Не дождавшись ответа, Барни тоже вернулся на место.
— Жрать охота, — озвучил он очевидное. — И трахаться.
— Не без того…
Навигатор тускло мигнул зеленым — они миновали Квебек. Следующая точка отсчета, где поезд чуть замедлится, чтобы спецы сделали замеры магнитного поля — через сто пятьдесят миль в районе Монреаля. Примерно через час или чуть больше. К этому времени Ибо уже рассчитывал сдать смену, добраться до Квартала, закинуть в себя горячей каши и вырубиться.
Он представил, как, спровадив Майкла Харриса на смену, получит в полное распоряжение купе. Нужно будет растопить в кипятке овсянку со свининой… И жахнуть пару стопок перцовки. Барни настаивал ее на какой-то генномодифицированной бурде, и она продирала аж до темечка. И отоспаться после смены. Спальная полка в купе у младшего офицерского состава была предусмотрена только одна. В их вагоне все работали в разные смены и спали по очереди. Так что особых проблем не возникало. Разве что койка была узкой, не такой, как в вагоне у старших офицеров. Ибо мысленно сравнил их узкую постель с той, что стояла в одноместном купе у старшего инженер-лейтенанта. Элита епта…
Внезапно монотонный свист рассекаемого составом воздуха разрезал яростный визг атакующих гарпий. Звук оглушил, разлетелся эхом по ущелью и, отразившись от каменных стен, утонул в чернеющих складках пещер. Укрытые плотно утрамбованным слоем снега камни не пропускали лучи сканеров, позволив умными тварям скрываться в расщелинах за массивными карнизами и подобраться слишком близко. Двигавшийся по перевалу поезд оказался в ловушке между нависающими скалами.
Стая взлетела снизу, вспарывая острыми когтями обшивку вагонов. Несколько тварей цепкими тенями бросились под колеса, в просвет магнитного поля между полотном дороги и днищем поезда. По всей длине состава затрещали сухими щелчками лазерные установки в кабинах охраны.
Барни зло выматерился и тоже защелкал лазерной пушкой. Ибо не стрелял. Он напряженно всматривался в полоску тусклого неба, расползавшегося грязными туманными клочьями по верхушкам сопок.
Поезд дернулся, резко увеличивая скорость. Метущиеся смазанные тени крылатых тварей врывались в воздушные потоки, не отставая ни на мгновение, преследуя и четко целясь в уязвимые места щелей иллюминаторов и под воздушную подушку поезда, чтобы сбить магнитное сцепление между рельсами и колесами. Гарпии действовали слишком слаженно, слишком умно для обычных животных. С каждым годом мутации становились все более сложными — и у людей, и у животных. А твари все более изощренными.
Ван Ибо увидел ее первым только потому, что, высунувшись из бойницы, смотрел на белеющие впереди крутые склоны. Матка стаи. Она взмыла вверх над ущельем — огромная, черная, с кожистыми тяжелыми крыльями ярдов десять в размахе и широкой плоской мордой с пастью, полной острых зубов. Неподвижно зависнув в воздухе, она выискивала цель. Ибо выжидал, держа палец на кнопке пуска лазерного луча. Мгновение растянулось — встречный поток холодного воздуха не давал дышать, легкие начало жечь, но вернуться в кабину значило упустить момент. Он успел выстрелить в короткое мгновение, когда матка приоткрыла щитки, чтобы выпустить локаторы. Точно в центр брюха.
Остановить матку одним лучом не получилось бы, но если попасть в «речевой» центр, то она не сможет управлять стаей. Оглушительный визг огласил ущелье, разлетевшись по всему тоннелю, ударился о каменные скаты нависающей породы и рассыпался многоголосым эхом. Звуковой волной больно ударило в барабанные перепонки, из правого уха потекло. Запахло кровью. Опустив шлем и врубив шумоподавление, Ибо открыл бойницу для лучшего доступа.
— Долбоеб, снесет же! — откуда-то сзади заорал Барни.
Потеряв баланс и сбросив скорость, матка отстала от мчавшегося поезда всего на несколько секунд, которых едва хватило, чтобы перезарядить установку с лазера на парализующий яд. Вернулась матка по-прежнему сильная и еще больше разозленная; пронеслась вдоль состава, высматривая врага и снова зависла, не обращая внимания на кусающие лучи лазеров, летящие в нее из охранных кабин на крышах вагонов. Сила твари впечатляла: она с легкостью планировала в полете на скорости сто сорок миль в час. Она искала того, кто нанес рану.
Ибо и не думал скрываться. Выстрелил, куда удалось попасть — в костяной гребень на голове, срезав лучом верхушку. Тварь словно почуяла именно его, молниеносно развернулась и камнем упала вниз. За мгновение до того, как она вспорола защитную пластину на рукаве куртки, Ибо успел разрядить ей в горло — туда, где шла самая широкая артерия — несколько зарядов на максимальной мощности. Отшатнувшись, он захлопнул щиток кабины и опустился на пол, отбросив разрядившийся автомат. Рукав начал набухать теплым. Стая снаружи заверещала и ухнула в рыхлый туман ущелья, а поезд вырвался на открытое пространство долины.
— Ибо! — Барни подлетел и осторожно приподнял руку — в прорехе разорванного рукава рана выглядела хуже, чем была на самом деле. — Блядь! Цапнула, да? Ну ты… редкий долбоеб, — он раздраженно цыкнул, рванул подсумок и вытащил шприц со стимулятором.
— Не надо, — поморщился Ибо. — Дойду до больнички. Береги фарму, пополнения допов хрен допросишься.
От предложенной руки, впрочем, он отказываться не стал, — поднялся на ноги, забрал валявшийся на полу автомат.
— А почему долбоеб-то? — усмехнулся он, глядя на побелевшее лицо напарника.
— Потому что ебейший же дебил! Она тебя чуть не сковырнула вниз! Меня до сих пор аж трясет. Вали нахуй в Клинику! Пусть Эмбер вставит тебе как следует… клизму! Смену сам сдам! — Барни открыл люк, подтолкнул и пригрозил напоследок: — Зайду проверю - как подлатали, а то с тебя станется...
Чего там с него станется, Ибо уточнять не стал. Держась здоровой рукой за перила лестницы, спустился в тамбур и махнул Барни, чтобы закрыл люк. Тот замешкался, явно подозревая, что Ибо вместо больнички рванет домой, но после настойчивого «Вали нахер!» все же убрался. Вообще подозрения в неосознанности Ибо считал несправедливыми. Он никогда не косил от медиков. От Эмбер попробуй закоси. Прибьет…
До Клиники он добрался бодро. Когда проходил через Оазис, навстречу попались бегущие чинить повреждения вагонов младшие механики — посевы надо было защитить в первую очередь, через пробоину тянуло холодом, а агрономы уже сновали между грядками, натягивая защитные тенты. Знакомый дежурный из внутренней охраны махнул рукой, когда Ибо проходил через Инкубатор, на ходу крикнув: «Жив?». Ибо кивнул и ускорился: пугать детей своим окровавленным видом не стоило. С двумя медиками он столкнулся уже в тамбуре перед самой Клиникой. Они спешили в сторону детских вагонов. Один из них притормозил и уже потянулся за сумкой, но Ибо отмахнулся, чтобы тот не задерживался.
— Я норм, дойду.
В первом же вагоне Клиники — травме — после нападения, как обычно, был аншлаг. Кроме Ибо тут оказалось еще несколько особо «удачливых» охотников с травмами ушей. В конце вагона санитары выталкивали в тамбур каталку. Из ближайшего смотрового купе донеслось суровое: «Сожми зубы и на вдохе...», затем послышалось шипение и емкое «Блядь!». Из ординаторской выскочила молоденькая медсестра, кажется, Анхелес, которая в прошлый раз помогала Эмбер штопать его колено. Вытаращив и без того огромные карие глаза, она округлила рот и указала острым пальчиком, почти обвинительно:
— Мастер-сержант Ван, у вас кровь! Опять! А обещали в течение ближайшей недели к нам ни ногой!
Она осуждающе покачала головой в безупречно-белом медицинском чепце. Как будто он виноват. Понабралась у Эмбер замашек этих врачебных, даже губы поджала похоже. Ибо вдруг ощутил себя бизоном в курятнике. В порванной окровавленной куртке, заляпанный дерьмом гарпий, их кровью и слюной. Летело со всех сторон — на максимальной скорости поезда нет никаких шансов увернуться от этой хуеты.
— Есть немного. Мне бы плечо кольнуть чем. Если принесешь степлер, я и сам справлюсь.
— Сам?! — она натурально оскорбилась, словно он предложил скормить всех детей из Инкубатора гарпиям. — Идите во вторую смотровую, мастер-сержант Ван. Я позову хирурга-лейтенанта Эдельштейн.
Он вздохнул и послушно потопал куда велели, по опыту зная — с медиками лучше не спорить. В смотровой на кушетке сидел незнакомый парень, судя по нашивкам — старший стрелок, видимо, из новеньких. Он прижимал к уху гемостатическую салфетку. Увидев Ибо, он подскочил и вытянулся в струну:
— Мастер-сержант! — рявкнул парень и тут же скривился.
Ибо вздрогнул, показалось, что огрели по уху. В голове зашумело, смотровая качнулась.
— Тихо ты, старший стрелок. Не ори, и так мозги всмятку.
Он махнул рукой, приказывая рядовому вернуться на место, и сел рядом. Только сейчас в полной мере ощутив все прелести отката адреналиновой волны: плечо начало гореть огнем, в ушах нарастал противный звон, в глазах двоилось, а к горлу подкатило. Только сблевануть не хватало…
— Картер, иди в процедурную. Сделают укол и свободен. Два дня слуховой покой. Звон должен пройти, но через неделю покажешься.
Занятый борьбой с тошнотой, Ибо пропустил появление «хирурга-лейтенанта Эдельштейн». Та выглядела не сильно лучше него: в заляпанном кровью и, похоже, чьей-то рвотой халате, с сизыми тенями под глазами, выбившимися из-под шапочки непослушными мелкими черными кудряшками и сухими корочками на потрескавшихся губах. И без того хищный крупный нос, казалось, заострился еще больше.
— Когда спала последний раз? — Ибо с ходу пошел в атаку.
Не прокатило.
Эмбер недобро глянула исподлобья и быстрыми отточенными движениями открыла шкафчик. Сменила халат, обработала руки антисептиком с «жидкими перчатками» и, взяв ножницы, вернулась к Ибо. И все это, не произнося ни слова.
— Нет, Эмбер! Только не режь! Она почти новая, — взмолился Ибо, едва она потянулась к рукаву куртки.
Он дернулся, попытавшись отстраниться, но голова закружилась сильнее, а к горлу подступила горечь. Эмбер остановилась, сощурилась, застыв над ним голодным кондором и внимательно оглядывая.
— Кроме руки что? — она с профессиональной бесцеремонностью обхватила его за подбородок цепкими сильными пальцами и аккуратно повернула голову. Разумеется, кровоподтек увидела сразу. — Ухо? Тоже акустическая… Поздравляю, никаких наушников ближайший месяц.
— Да как я?..
— Как хочешь. Голова нужна, чтобы шлем вовремя надевать. С шумоподавлением.
— Я надел!
Она посмотрела на него так выразительно, что даже затейливый мат Барни как-то разом померк. Не слушая больше никаких возражений, Эмбер срезала рукав, раздраженно хмыкнула что-то вроде «как всегда...», быстро защелкала пинцетом, снимая с поверхности раны маленькие обрывки ткани и волокон. Поправила луч лампы, оглядела с пристрастием и, удовлетворенно кивнув, потянулась за флаконом физраствора.
— Что с ухом?
— Ну болит немного… — нехотя ответил Ибо и сцепил зубы, когда на рану плеснуло раствором. Показалось — кипятком.
— «Ну болит немного», — передразнила Эмбер. — Головокружение? Тошнота? Звон в ушах?
— Ну так… — отвертеться уже никак не получится — Ибо чувствовал это по тонким поджавшимся губам подруги.
— Блевал? Только честно.
— Нет!
Пошуровав в своем волшебном ящике, Эмбер достала степлер и два пневмошприца.
— Вообще, плохим мальчикам не положен анестетик, но так и быть, я сегодня добрая…
— Чего это я плохой? Очень даже хороший… Я вот тебя люблю, между прочим, — пробубнил Ибо себе под нос. Впрочем, всерьез спорить с женщиной с иглами в руках он не решился. Так, надулся слегка для виду.
Эмбер хмыкнула.
— Еще бы не любил! Если бы не я, ты бы уже состоял из отдельных, не слишком связанных между собой, частей тела и перекочевал в заботливые руки нашего патана.
— Не надо. Твоих достаточно… Мне нравятся твои руки, очень симпатичные руки, хотя пальцы с иглами похожи на… — он словил на себе свирепый взгляд и не стал добавлять «когти гарпий».
Ибо не сомневался, что никакая врачебная этика не помешала бы подруге пнуть его в голень, уж очень удобная у нее сейчас была позиция. Судя по тому, что она сдержалась, вид у него, наверное, и правда был жалкий.
Ибо стоически выдержал осмотр, промывку и процедуру заливки какой-то вонючей дряни в ухо. Вколов в дополнение к «любимому коктейлю» из антибиотика, противовирусного и противоотечного напоследок еще и витаминов, Эмбер стянула перчатки, бросила в ящик для отходов и рухнула на кушетку.
— Клизму бы тебе для профилактики вкатать… Так, чтобы до мозгов достало и промыло, — дежурная шутка сегодня прозвучала без огонька. — Так, как всегда: руку три дня не мочить. Отдых, сон, звуковой покой. И сходи в столовую, поешь нормальной еды. Не блевал, небось, только потому, что не жрал ниху… ничего. Все, устала. Марш отсюда. Чтобы до завтра тебя не видела. Увижу — получишь двойную дозу снотворного. Завтра на перевязку, — и потянулась к передатчику:
— Анхелес, «желтые»[2] остались?
Ибо вымелся из смотровой, пока ему еще чего-нибудь не вкололи. Аншлаг, который он застал при входе, закончился. Теперь в вагоне шла интенсивная, но более упорядоченная работа: санитары и медсестры озабоченно сновали от купе к купе, распределяя оставшихся пациентов по смотровым. Судя по отсутствию особо жуткого вида окровавленных персонажей, всех «красных» и «желтых» уже увезли в операционный блок. Количество людей в вагоне заметно поредело.
Боком, стараясь не мешать медперсоналу и не задеть онемевшее плечо, Ибо направился к выходу. Из ординаторской выскочила Анхелес с планшетом в руках. Ибо галантно посторонился, проигнорировав нарочито суровый взгляд. Малявке едва ли восемнадцать, а туда же, строит из себя…
Скользнув взглядом по опустевшей ординаторской — стандартный набор из двух полок наверху, стола с большим рабочим монитором, двух стульев и продавленного дивана в углу — он зацепился за электронную доску с расписанием операций. Сведения о пациентах сократили до первой и последней буквы имени и фамилии, а пробелы заполнились звездочками. Врачебная тайна… Ибо представил, как выглядела бы строчка с его именем на табло: «В*н И*о». По сравнению с другими именами, его собственное было слишком коротким, малораспространенным…
Табло дрогнуло и план операций отделения хирургии сменился на прием гинекологии.
Ибо вышел из вагона в тамбур и только там остановился. В узкое окно просачивался тусклый серый дневной свет. Поезд въехал на мост; далеко внизу, в десятках ярдах, бурлила вскрывшаяся река — вся в грязно-белых острых сколах и подтаявшем ледяном крошеве, сквозь которое пробивались черные пятна воды.
Он не любил мосты. Построенные в большинстве своем еще до Катастрофы, они напоминали остовы древних исполинских тварей, китов кажется. Можно было с лёгкостью представить, как одного из таких гигантов выбрасывает на сушу, как он бьется в агонии, застревая на мели, и потом превращается в скелет…
Мосты выглядели пугающе сами по себе, но главное, они были неуправляемы. Оказавшись на мосту, человек больше ничего не мог контролировать, только отдаться на волю случая. Если однажды усталость металла незаметно разъест, источит опоры, то конструкция рухнет в пропасть, унося вместе с собой и поезд…
Захотелось курить. Ибо по малолетке таскал сигареты у отца, пока однажды вконец не обнаглел и не спер целую пачку. Обнаружив пропажу жутко дорогих и дефицитных сигарет, отец всыпал так, как никогда раньше. И даже после смерти родителей, Ибо больше не брал в рот ни табачную жвачку, ни сигареты, ни косяки.
Датчики на панели тамбура замигали, оповещая о том, что мост закончился, и они снова выехали в зону холмов. Маленькие красные огоньки отобразили изменения в скорости, но перед глазами почему-то всплыло электронное табло из ординаторской: сменяющие друг друга длинные строки и множество звездочек. Последний экран — расписание гинекологии.
08.05.96 Atd[3]
J******r J*******n
S******t A*****n
G*****h P*****w
E*******h S******n
V******e P*****o
M******a J******h
X**o Z**n
Последняя строка совершенно точно была короткой. Вот же… Блядь. Во рту резко стало кисло.
Ему же не показалось?
Ему не показалось.
У Ибо с детства была идеальная зрительная память, он с ходу запоминал марки оружия и аббревиатуры боеприпасов. Достаточно было раз взглянуть.
X**o Z**n
Он постоял еще пару минут, бездумно глядя в окно. Ландшафт снова сменился. Теперь поезд мчал вдоль русла через долину. К началу лета на восточном побережье температура начнет подниматься до плюсовых значений. Черные пятна земли уже сейчас то и дело мелькали среди плотно слежавшегося снега. К середине лета кое-где даже появится зелень.
Ибо прислушался. Еще в Инкубаторе, на первой ступени подготовки, будущих СОБовцев обучали[4] технике расчленения звуков: в ближайшем пространстве, в поезде, снаружи. Сейчас громче всего стучало собственное сердце.
Он вернулся в медицинский вагон. Дверь в ординаторскую уже была закрыта, но он и так прекрасно помнил, что видел, поэтому сразу пошел к Эмбер. Та осматривала локоть темнокожего пожилого мужчины из службы жизнеобеспечения.
— Не думаю, что это перелом, скорее ушиб мягких тканей, но к чему тут думать, когда есть рентген.
Эмбер проигнорировала появление Ибо. Она развернулась на крутящейся табуретке к столу, быстро защелкала пальцами по планшету.
— Я записала вас через полтора часа. Пока вернитесь к себе, я выпишу вам больничный до конца дня, а там — посмотрим на результаты. Если будет сильно болеть, зайдите, сделаем блокаду.
Мужчина кивнул.
— Спасибо, док. Я в норме.
Когда он вышел, Эмбер повернулась к Ибо и выразительно изогнула бровь.
Сердце все еще сходило с ума. Потому что… потому что то, что Ибо увидел, могло значить, что угодно. Например — генетическую трансгендерную мутацию, а значит, делали хер знает какие изменения. И переливания делали тоже. Кровь, конечно, вливали донорскую, а может и органы… При таком раскладе подцепить можно было любую хуйню. Органы. Вот же блядь… Да нет. Ибо точно бы заметил…
— Ну? Говорить будем? Уже соскучился? — Эмбер, смотрела на него с любопытством. Даже не злилась. Видимо, что-то почуяла. У Ибо никогда не получалось скрывать от нее эмоции. Эмпатка, епта.
— Я тут проходил мимо ординаторской… случайно. Там была дверь открыта.
— Намекаешь, что нам положен выговор или что? Анхелес скажу. Но вообще ты тоже пойми — нападение оказалось не из рядовых.
— Да нет, какой выговор?! Ты что… Но я там кое-что заметил.
— Так, — Эмбер заметно расслабилась. — В ординаторской нет ничего особо ценного: ни препаратов, ни печатей, ни рецептов. Даже если кто из пациентов зашел…
— Нет, я увидел расписание приема.
— Приема?!
— Да. Приема в отделении гинекологии. И там… там Сяо Чжань. Там же его имя?
Эмбер не ответила. Она посмотрела на него, приподняв бровь… Ну, конечно. Медицинская тайна.
— Слушай, Эмбер, если у него трансгендерная мутация, я хотел бы знать. Мне очень нужно.
— Ты ему брат? Или отец? Только близкие родственники, Ибо, не мне тебе объяснять.
— Ну… Мы спим вместе уже три месяца. Подойдет?
— Блядь.
Это вот сейчас могло значить вообще, что угодно. Эмбер смотрела на него… Смотрела в общем.
— Что? — Ибо почувствовал, как во рту внезапно стало сухо. Он не боялся умереть. Ну… не хотелось бы, конечно, но если придется, то лучше, чтобы с пользой. Спасти мелких из Инкубатора, например. Или ученых из Третьего вагона. Ну, чтобы ради чего-то, а не потому, что подцепил заразу, которая превратит в урода.
Лицо у Эмбер стало… сложным. Она смотрела задумчиво, чуть прикусив губу, словно мысленно обмеряла и взвешивала Ибо.
— Мне не нравится твой взгляд, — решил сообщить Ибо прежде, чем услышит вынесенный приговор. — Говори уже, не тяни за яйца.
Эмбер усмехнулась.
— Даже не знаю… Насчет твоих яиц… Я бы на его месте тебе их оторвала, конечно. Но это не мое дело. Значит, ты второй отец.
Ибо показалось, что он ослышался. Вернее, смысл вообще ускользнул, слова повисли в воздухе бессмысленным и горьковато-тошнотворным послевкусием. То есть каждое по отдельности слово было понятно, но все вместе во что-то осознанное не собралось.
— Нихуя не понял, — честно признался он. — Кто чей отец?
Эмбер кивнула.
— Стадия отрицания.
Она развернулась к экрану и застучала по клавишам панели управления. Ибо уставился на появившуюся картинку — посреди мутного серого поля черный пузырь с распухшей кривой фасолиной внутри. В столовке из таких кашу варили.
— Так и думала, что рано или поздно от тебя кто-нибудь залетит. Но почему-то считала, что это будет женщина, и все закончится хорошо.
Ибо разглядывал вареную фасолину на экране.
— Скажи нормально.
— У него редкая мутация, о которой он не знал. Срок — одиннадцать недель, нужно срочно оперировать, пока не поздно. Сам понимаешь, еще две-три недели, и он не выживет.
Эмбер снова повернулась к нему и, видимо, что-то разглядев в лице, а, скорее всего, как обычно, почувствовав, смягчилась.
— Ибо, он не сказал, кто второй отец - мы не имеем права настаивать. Но раз ты говоришь, что вы встречаетесь…
— Мы не встречаемся, — машинально-привычно поправил Ибо и, увидев нахмуренные брови Эмбер, добавил: — Он так сказал. Мы не встречаемся, просто трахаемся. Ну…
— Ясно. В общем, я тебе ничего не говорила… Не подводи меня под дисциплинарку.
— Погоди, Эмбер! — перебил Ибо подругу. До него начало доходить. — Ты хочешь сказать, что у Сяо Чжаня редкая мутация, он может родить ребенка?
Эмбер свернула картинку, поднялась с табуретки, пересела на кушетку и утянула Ибо за собой. Она посмотрела с непривычной жалостью, словно собиралась сообщить о скорой смерти.
— Не может, Ибо. Он не может родить ребенка, он мужчина. И если не сделать операцию, он умрет. Мы не умеем справляться с такими мутациями. Известно только несколько случаев, и все попытки закончились смертью. И плода, и отца.
Ну да. В общем именно это она и сообщила.
— Понял. Спасибо, что сказала. Я… я хочу помочь… Блядь. Как я могу помочь? Что мне сделать? Я вроде как виноват, да? Ну, мы же вместе… Я же тоже…
В груди стало почему-то горячо, в ушах зазвенело, в глазах потемнело.
Резкий запах выдернул из темноты. Эмбер склонилась над ним, тыча в лицо какой-то мерзко воняющей пробиркой.
— Фу, убери, сейчас сблюю, — Ибо отпихнул от лица ее руку.
— Бро, тебе нужно поесть и поспать, — она вздохнула и добавила: — Не знаю почему он не сказал, но нужно уважать его решение…
Подруга выглядела уставшей. Наверное, они сейчас представляли ту еще парочку — две стухшие, вялые туши. От Ибо еще и разило тварями после смены — стоило переодеться и сдать одежду в прачечную.
Тяжесть вдруг навалилась с такой силой, что подняться с кушетки показалось неподъемной задачей. В груди все еще давило, будто кто-то толкал каменную плиту, пытаясь вбить под ребра. Сухой кашель подступил к горлу, и Эмбер снова моментально подпихнула пробирку под нос. Ибо все-таки поднялся на ноги — неуклюже, как пьяный, махнул на прощание и вышел из купе.
[1] Аэрозольные частицы (аэрозоли) — мельчайшие частицы твёрдых веществ или жидкости, находящиеся в воздухе во взвешенном состоянии. Они настолько легки и малы, что не падают на землю — воздушные потоки не дают им осесть. В данном случае аэрозоли имеют естественное вулканическое происхождение.
[2] Классификация раненых, или медицинская сортировка (триаж), — разделение пострадавших на группы по степени тяжести их состояния, чтобы определить приоритет и характер оказания медицинской помощи и эвакуации, особенно в условиях массовых поражений или чрезвычайных ситуаций. Пострадавших делят на 4 основные категории: Красные (неотложные, требующие немедленной помощи), Желтые (отложенные, тяжелые, но не угрожающие жизни в ближайшее время), Зеленые (незначительные, способные передвигаться самостоятельно и нуждающиеся в легком лечении) и Черные (умершие или агонизирующие).
[3] 096 After the disaster — Девяносто шестой год после Катастрофы.
[4] СОБ — Служба охраны и безопасности.
