Work Text:
— Привет, соседушка!
«Нет. Нет-нет-нет».
Не так, совсем не так представлял себе Минхо долгожданное утро после восемнадцатичасового заточения в операционной. Его план был прост и гениален: душ, еда, банка холодного японского пива и нездоровый сон следующие сутки.
— Чан? Какого черта…
— Господин Ли, тысяча извинений! — управляющий их кондоминиумом, омега средних лет, лихорадочно втиснулся в проем, стараясь смотреть Минхо в глаза, а не туда, где альфа одной рукой инстинктивно придерживал полотенце на бедрах. Выдернутый из душа настойчивым стуком Минхо был похож на мокрого и крайне недовольного кота, которого силой притащили в человеческое жилище. — У нас небольшая… хе-хе… нештатная ситуация!
Минхо медленно выгнул бровь. Управляющий уже покрывался испариной, нервно вытирая лоб платочком. А Чан… Чан стоял позади него, источая вайб «утро после апокалипсиса, но я в порядке». Мягкий серый свитер с вырезом до ключиц, открывающий слишком много молочной кожи, пижамные штаны с едва заметным рисунком (это пингвины? серьезно?), взъерошенные волосы и сияющая улыбка, будто они с Минхо — старые приятели, собравшиеся на кофе.
— Нештатная ситуация, — ровным, лишенным эмоций голосом повторил Минхо. Он почувствовал, как ледяной сквозняк из коридора овевает его голые ноги, и подавил вздох. Лучше бы это был сон. Или галлюцинация от переутомления. — Уточните, пожалуйста.
Управляющий, кажется, съежился под его взглядом, забыв слова. Чан, ожидаемо, пришел на выручку с радостью зайчика-энерджайзера-экстраверта. Где только рожают таких людей, которые в любое время суток готовы обнять весь мир? На вкус Минхо — ужасно.
— Сегодня же самый сильный снегопад за десятилетие, представляешь? — вклинился Чан, и его тон был таким же легким, как будто он сообщал о скидке на круассаны в любимой кофейне на углу. — Просто сказка!
Минхо ненавидел зиму. Он ненавидел слякоть, гололед, пробки, аварии на дорогах, из-за которых в приемное отделение его больницы как на конвейере поступали люди с переломами, вывихами и сотрясениями. Сама мысль о «сказке» вызывала у него тихую ярость.
— И? — выдохнул он, чувствуя, как последние капли терпения вытекают из него вместе с водой, стекающей с волос на шею. — Если мне понадобится прогноз погоды, я спрошу у Алексы. Она хотя бы треплется только по делу.
Чан только хихикнул, словно сарказм Минхо был милой шуткой. «Ну и психика. Он точно умственно отсталый», — мрачно подумал альфа.
— Ну, эта сказочная погода, видимо, не очень хорошо влияет на наши трубы, — с той же солнечной непосредственностью продолжил Чан. — Одна из них в подъезде решила, что с нее хватит, и теперь любезно заливает мою прихожую. Прямо как водопад Виктория, только маленький.
Сердце Минхо совершило болезненный кульбит и рухнуло куда-то в область желудка. Он уже видел мысленным взором вздутые потолки, отходящие от стен обои и многомиллионные иски от жильцов.
— Самую малость, господин Ли! — залепетал управляющий, жестикулируя так, будто отбивался от роя пчел. Минхо на секунду забеспокоился, не спровоцирует ли омега у себя приступ гипервентиляции. Наверное первый раз в жизни альфа пожалел, что стал врачом. Правда, хирургом-ортопедом, но искусственное дыхание он делать тоже умел. — Вода пока только в прихожей! Не могли бы вы… э-э-э… приютить господина Чана у себя? На пару часиков! Пока сантехники всё чинят!
Кажется, в этот самый момент перегруженный, недоспавший мозг Минхо тихо щелкнул выключателем. Он молча, с видом человека, идущего на эшафот, отстранил управляющего и высунулся в коридор.
Картина открылась эпическая. Из-под потолка у двери Чана бил энергичный, бодрый фонтан. Вода весело стекала по стене, образуя на полу уже приличное озерцо, которое медленно, но верно подбиралось к его собственному порогу. Звук падающей воды, который он сейчас услышал, напоминал кошмарный и извращенный дзен-садик. А ведь альфа так их любил и мог часами смотреть на воду, когда путешествовал по Японии. Теперь светлые воспоминания были навсегда омрачены.
Минхо медленно повернул голову обратно к управляющему. Его взгляд был красноречивее любых слов.
— Малость, говорите? — произнес он настолько ровным и тихим голосом, что даже Чан на мгновение перестал улыбаться.
Теперь всё зависело от того, успеет ли управляющий найти сантехника быстрее, чем Минхо найдет в себе последние крупицы человеколюбия и не захлопнет дверь перед носом у «соседушки».
— Ну, Мино-я, нам будет так весело вдвоем! — снова попробовал Чан, переступив с ноги на ногу в мягких тапочках с мордами волков.
Минхо закрыл глаза, сосчитал мысленно до пяти. Потом до десяти. Результат не изменился: перед ним стояли два омеги — один в панике, другой в восторге от собственной жизнестойкости. А на фоне — водопад в коридоре.
— Ладно, — выдохнул он слово, как приговор. — Заходи. Но только на два часа.
Управляющий чуть не расплакался от облегчения, бросил несколько благодарностей и помчался вниз, звонить сантехникам, оставив их наедине.
Чан же проскользнул в открытую пока что дверь, прижимая к груди мокрый рюкзак. Видимо то, что успел прихватить из квартиры.
— Ух ты, — сказал он с неподдельным интересом оглядываясь по сторонам. — А у тебя тут чистенько. Ты вообще живешь здесь или приходишь только поспать?
Минхо проигнорировал вопрос. Ему было холодно, мокро и безумно хотелось спать. Он повернулся, чтобы пойти в спальню за халатом, как вдруг услышал сзади задумчивый голос:
— Никогда бы не подумал, что под строгими костюмами соседа скрывается… такая качественная работа. Ты качаешься? Красивая спина, Минхо.
Минхо замер, ощущая, как вдоль позвоночника пробегает смешанная волна ярости и какого-то абсурдного смущения. Он медленно обернулся. Чан смотрел на него не с вожделением, а с искренним, почти научным любопытством, как на удачный пример анатомического рисунка. Сам-то Чан, как отметил про себя Минхо, был сложен ничуть не хуже, а плечи его точно были даже шире, чем у альфы. Он точно омега? Судя по непроходящей улыбке и жизнерадостности — да, точно.
— Чан.
— Ась?
— У меня вчера была сложнейшая операция на позвоночнике, длившаяся восемь часов. Сейчас я мокрый, я голоден, и я не спал нормально сутки. — Минхо говорил медленно и четко, как будто объяснял что-то непонятливому студенту или пятилетнему ребенку. — И я не намерен обсуждать с тобой свой внешний вид. Тем более свою спину.
— Очень рельефную, между прочим, спину.
— Чего? — вновь буркнул альфа, уже пожалевший о том, что впустил соседа хотя бы на порог.
Чан прикусил губу, чтобы не рассмеяться, но глаза его всё равно искрились.
— Прости-прости! Просто контраст впечатляет. На людях ты — грозный доктор Ли в белом халате, а тут… — он сделал многозначительный жест рукой в сторону полуобнаженного Минхо, не договаривая. — Ладно, молчу! Буду как мышка. Куда, говоришь, можно присесть?
— А я не говорил, — из чистого упрямства фыркнул Минхо, скрываясь в спальне и с силой прикрыв за собой дверь. А потом крикнул: — Диван.
Он прислонился к двери лбом, пытаясь взять себя в руки. Запах. Он тут же его почувствовал, как только Чан оказался в квартире. Не парфюм, а что-то домашнее, уютное. Сладковатый запах печенья, ванили и чего-то еще… молока с мёдом? Черт. Это был тот самый запах, который иногда пробивался сквозь вентиляцию и сводил Минхо с ума по ночам, когда он не мог уснуть. Оказывается, источником был этот несносный омега в пижаме с пингвинами.
Пока Минхо искал что-то приличное, во что можно было одеться, он прокручивал в голове все казусы, которые случались между ним и Чаном за то время, что они жили в одном доме.
Это соседство никогда не было гладким. И началось всё с танцев посреди ночи.
У Минхо априори не было какого-то адекватного графика, а баланс работы и жизни игнорировался. Свободное время, если оно появлялось, Минхо проводил однообразно: ходил в зал, изредка встречался с друзьями и спал, спал в любую минуту, которая выпадала на его счастье.
Однажды, после очередной бесконечной смены, когда мир для Минхо сузился до точки пульсирующей боли в висках, единственным спасением был сон. Должен был стать сон. Он только-только провалился в пучину беспамятства, как…
БАМ-БАМ-БАМ.
Из-за стены донесся не просто топот. Это был ритмичный, энергичный стук, сопровождаемый приглушенным, но восторженным: «ДА! Вот оно!». Минхо зарылся лицом в подушку, пытаясь убедить себя, что это землетрясение. Через пять минут стало тихо. А через десять в квартиру потянул дивный, дразнящий запах свежеиспеченного шоколадного печенья. В три часа ночи Минхо лежал, сверля взглядом потолок, сжимая кулаки и чувствуя, как голод и ярость ведут в нем непримиримую борьбу. Он не видел, но знал: в этот момент Чан, довольный и в муке, танцевал на своей кухне, заливаясь капучино с хипстерским сиропом, от которого у любого нормального человека слиплась бы задница.
Но это же Чан, а он по определению не подходил под «нормального человека».
Или тот случай на парковке, который повторялся из раза в раз.
У Минхо с момента заселения было свое парковочное место. Гордое 27L, одно из самых близких к подъезду. И он заслуженно гордился этим и тем, что смог себе позволить отвалить лишние миллионы за него.
Закрепленное за Минхо договором, оплаченное и священное.
Но возвращаясь однажды затемно, альфа увидел на этом месте ярко-желтую спортивную машину, дерзко сиявшую, как яичный желток под уличным фонарем. А на лобовом стекле — вежливая записка в сердечках: «Прости, кто-то занял мое место! Утром уберу, честно! Б.Ч. <3». Б.Ч.! Будто они какие-то блядские друзья. Утром машины и правда не было, но через неделю она снова стояла на месте Минхо. Потом еще через три дня. Минхо начал парковаться на самом дальнем, неудобном месте, но каждый раз, проходя мимо своего законного 27L, он чувствовал, как по его самооценке альфы нагло топчутся.
Говорил ли он об этом с Чаном? Еще как. Менялось ли что-то после этих душевных разговоров? Конечно, нет.
А потом добавились проклятые «коробки счастья», которые Чан без конца заказывал.
Курьеры не раз стучали в его дверь, пытаясь всучить доставку для Бан Чана из 305-ой. Сначала Минхо пытался убедить их, что никакого Бан Чана здесь нет, и посылку он принимать не станет. Но после пятого или шестого раза просто забил.
Он брал коробки и, не чувствуя стыда, совал в них свой любопытный нос. Так Минхо стал невольным получателем.
И какой только херни не заказывал Чан.
Набор для вязания. Партия экологически чистого наполнителя для кошачьего туалета с ароматом лаванды. А ведь у Чана даже кота не было! Укулеле цвета крыла фламинго. Потом Минхо получил — и оценил по достоинству — спальные мешки для кемпинга и набор недурных спиннеров.
Но то, что запомнилось особенно — пакет из специализированного магазина с названием, от которого у Минхо покраснели уши. Внутри оказалось что-то черное, шелковое и в кружевах. Этот пакет Минхо с тихим рычанием буквально швырнул к квартире дальше по коридору и три дня ходил на цыпочках, чтобы не столкнуться случайно с Чаном.
Представлял ли Минхо этот комплект на мускулистом теле соседа? Не единожды. А кончал альфа потом особенно бурно, приказав совести заткнуться.
Самым же коварным оружием стал запах. Через вентиляцию в ванной Минхо тонул в ароматах жизни Чана: корицы и яблочного пирога по воскресеньям, резкого запаха краски (тот, как потом выяснилось, пытался своими силами покрасить стул в «цвет весенней зелени»), дыма от подгоревших блинов. Но хуже всего были те дни, когда тянуло мёдом и теплым молоком — естественным феромоном омеги, который пробивался сквозь все остальные. В эти ночи Минхо спал хуже всего, ворочаясь и злясь на себя, на соседа, на весь мир.
А теперь источник этого аромата сидел у него в гостиной и одному богу известно, сколько это продлится.
Натянув на остывшее тело хлопковый спортивный костюм, Минхо с тихим стоном покинул спальню. Чана, как он наивно ожидал, покорно сидящим на диване, не было. Вместо этого омега хозяйничал на его кухне, открывая и закрывая ящики, и продолжая источать вокруг себя тот самый мягкий, сладковато-ванильный шлейф.
В животе у Минхо предательски громко и беспощадно заурчало. Хотелось трех вещей: крепкого кофе, чтобы пробить туман в голове, горячей еды — зацементировать внутри эту пустоту, и чтобы всё это, по возможности, произошло в полной, блаженной тишине.
— Можем заказать пиццу, — сдавшись реальности, буркнул Минхо, подходя к острову. Его кухня казалась чужой с этим ярким пятном в виде Чана в пижаме посреди строгих линий. — Кажется, у меня нет ничего, кроме дамплингов в морозилке.
— И протеиновых батончиков, — улыбнулся Чан, тут же выудив один из дальнего угла навесного ящика, и потряс им в воздухе. — Боюсь, с пиццей ничего не получится, даже если очень захотеть.
Омега виновато поджал губы и кивнул в сторону окна.
Там, весело и бешено свистя, кружила настоящая вьюга, превратившая мир в одно белое месиво. Снег, смешанный с дождем, яростно хлестал в стекло, отчего настроение Минхо, и так висевшее где-то в районе плинтуса, окончательно рухнуло, кажется, к самому ядру Земли. Он вздохнул — альфа, конечно, был той еще сволочью со своим скверным характером, но даже он бы не решился обрекать несчастного курьера на верную гибель в ледяном аду.
— Тогда остаются пельмени, — вздохнул Минхо, окончательно признавая поражение. — И не трогай мои батончики. Это стратегический запас на случай зомби-апокалипсиса.
На лице Чана вновь показались лучезарные ямочки, как у ребенка, который выторговал себе торт вместо ужина. Минхо на мгновение показалось, что он ослеп от того, как блеснули зубы омеги за пухлыми губами. Он проморгался, возвращая зрению привычную резкость.
— Отлично! — вновь засуетился омега, метнувшись к морозилке. — Сейчас покажу тебе кулинарное чудо. Я мастер в готовке дамплингов, ты знал? О, с креветками! Мои любимые, Мин, ты чудо!
Минхо хотелось сказать «нет». Хотелось сказать «сиди и не рыпайся». Хотелось спросить, в какой именно момент их хрупкие, построенные на взаимном раздражении отношения вышли на тот интимный уровень, где омега позволяет себе сокращать его имя до этого фамильярного «Мин». И главное — почему его собственное внутреннее альфа-начало не возмущается, а, кажется, лениво и с интересом прислушивается?
Но усталости внутри него было больше, чем раздражения, поэтому Минхо махнул рукой, позволяя этому неугомонному омеге разнести свою кухню, и резко вдавил кнопку кофемашины. Она недовольно заурчала, а через мгновение по кухне потек аромат бодрящего кофе.
Благословенный, горький, спасительный запах, от которого Минхо периодически тошнило. Особенно в те предрассветные часы в больнице, когда он превышал все мыслимые нормы, и его сердце начинало стучать с опасными перебоями — маленький, измученный мотор, работающий на чистом кофеине и упрямстве. Он прижал теплую чашку к груди, закрыв глаза, и на секунду ему показалось, что запах кофе перебивает ваниль. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы глупый альфа, заточенный в клетке ребер, как-то почти тоскливо заскреб когтями.
Минхо, видимо, правда устал, раз буквально поплыл от этой домашней обстановки. Да и омег на его кухне не водилось. Приводил он хоть когда-то сюда своих любовников? И, если да, сколькие из них задерживались достаточно, чтобы готовить для него?
Альфа не помнил. И вместо того, чтобы копаться в бесполезных воспоминаниях, он предпочел сосредоточиться на живом, мельтешащем объекте перед собой.
Чан наклонился, чтобы заглянуть в нижний шкаф в поисках сковороды. И Минхо, сам того не желая, застыл с чашкой у губ — его взгляд прилип к омеге.
Черт возьми. Эти пижамные штаны.
Мягкая серая ткань в тонкую белую полоску (пингвины, всё-таки пингвины, он теперь разглядел) облегала формы, стоило Чану наклониться. А ведь эти штаны по виду были достаточно свободными, но каким-то образом обтянули роскошные омежьи ягодицы, как вторая кожа.
Минхо почувствовал, как у него зудят клыки от желания впиться и искусать эту плоть. Интересно, там твердо, Чан всё же был спортивным парнем, или по-омежьи мягко? Как же хотелось проверить, прощупать, попробовать на вкус.
«На нем вообще есть что-нибудь под ними?» — пронеслась в голове Минхо совершенно неуместная, откровенная мысль. Он представил, как эта мягкая ткань скользит по голой коже. Представил, как дюйм за дюймом обнажаются стройные, мускулистые ноги. Его альфа-инстинкт, усыпленный усталостью, лениво пошевелился где-то в глубине, проявив животный, примитивный интерес.
Чан выпрямился, поставив сковороду на плиту, а потом потянулся к верхней полке за маслом. Свитер снова съехал, раскрыв уже не только ключицу, а плавную линию плеча и начало бицепса. Кожа там выглядела гладкой, теплой на вид, и Минхо внезапно с болезненной ясностью увидел россыпь очаровательных родинок.
«Остановись», — приказал он себе. Но его взгляд, тяжелый и неотрывный, продолжал свое исследование. Крылья лопаток двигались под тонкой тканью свитера, пока Чан что-то энергично размешивал в миске. А его запястья, вроде и широкие, но выглядели хрупкими, окольцованные массивными браслетами. И, конечно, Минхо заметил, как Чан, сконцентрировавшись, высунул самый кончик розового языка.
Это было невыносимо. Это был самый интимный акт, который он когда-либо видел. Не примитивный секс, а что-то большее — быт, иллюзия дома. И выполняя эти простые действия, Чан казался в тысячу раз более притягательным. Его омега-сосед, вечный раздражитель, вдруг стал фокусом всей сенсорной системы альфы: зрения, обоняния, слуха. И Минхо было слишком лень бороться с этим наваждением. Он просто стоял, пил свой горький кофе и смотрел. Смотрел, как хаос медленно, но верно захватывает его территорию, и с ужасом осознавал, что часть его — та самая уставшая, одинокая часть — не хочет этому сопротивляться.
Когда Минхо всё же вынырнул из своих мыслей, Чан стоял прямо перед ним, вытирая руки кухонным полотенцем. По выражению лица омеги он понял — тот что-то спрашивал и ждал ответ.
— Я задумался, извини.
— Славно. Я думал у тебя что-то вроде разрыва аневризмы, — хмыкнул Чан, присаживаясь на высокий стул. — Я сказал, что всё готово и можно поесть, пока горячее.
Минхо заторможено кивнул и опустил взгляд на стол.
На его идеально чистом кухонном островке оказалась не одна тарелка с жалкими пельменями, как он ожидал, а целое пиршество. Разложенные по кругу дамплинги дымились и лоснились маслянистыми боками. Рядом с ними — миска с рассыпчатым рисом и пиалы с кимчи. Даже омлет, пышный и сбрызнутый соевым соусом, тоже был здесь.
«Это откуда?» — промелькнула первая мысль. Он вспомнил те рецепты из интернета, которые обещали «шедевр из трех ингредиентов», а потом по списку шли: лук, чеснок, имбирь, пять видов соусов, специи, крылья летучих мышей и звездная пыль в придачу. Но здесь был обратный фокус. У него в доме не было ничего из еды. Альфа был в этом уверен. Или же не был?
Минхо растерянно посмотрел на Чана, ожидая, что тот объяснится.
— Не пялься так, — фыркнул Чан, беря палочки и пододвигая к себе тарелку. — Яйца случайно нашел — ты их видимо спрятал за банками с пивом. Кимчи, судя по слою пыли, стоит у тебя в шкафчике еще с эпохи Чосон. А рис… — Чан сделал театральную паузу, — рис, Мино-я, есть у каждого уважающего себя корейца.
Альфа молча уставился на еду. Его желудок, уже забывший, что такое нормальная, разнообразная пища, отозвался не тихим урчанием, а полноправным, требовательным рыком. Запахи — масла, уксуса, перца, теплого риса — обволакивали его, пока рот наполнялся слюной. Некстати нахлынули давно забытые воспоминания: как он обедал дома у родителей, всё пахло так же, было вкусно и приготовлено с любовью заботливыми руками.
— Как ты вообще превратил эту пустыню в оазис за полчаса? — сокрушенно выдохнул Минхо, отказываясь верить своим глазам.
Видя чужое замешательство, Чан вновь мягко улыбнулся и пожал плечом, отчего проклятый свитер сполз еще ниже, открывая выступающую косточку.
— Ладно, считай, что это магия, — хмыкнул он, ловко цепляя дамплинг палочками. — Ешь уже, альфа.
И Минхо, сломленный, сдавшийся, побежденный простой заботой, начал есть. И это оказалось лучшим приемом пищи за последние месяцы. Хуже всего было то, что он прекрасно понимал — дело не в магии. Дело в том, кто это приготовил. В том, как этот кто-то, ловя его взгляд через стол, улыбался тихой, довольной улыбкой, от которой что-то теплое и неподконтрольное растекалось у Минхо внутри.
Молчание за столом не было неловким. Наоборот, оно стало удивительно комфортным, наполненным только звуками приборов и завыванием метели за окном. Минхо, опустошив уже половину тарелки, почувствовал, как скованность в мышцах начинает медленно отступать, уступая место сытому спокойствию. И вот тогда Чан, отложив палочки, облокотился на стол, подперев подбородок ладонью. В его глазах вспыхнул знакомый, озорной огонек.
— Ну, Мин, рассказывай, — начал он, растягивая слова. — Сегодня четырнадцатое февраля, а мы сидим здесь с тобой, как два одиноких сердца… — Он сделал паузу для драматизма. — Или не совсем одиноких? У тебя не было, скажем, планов? Романтический ужин при свечах с каким-нибудь очаровательным омегой? Или бетой? Или альфой-партнером?
Чан поиграл бровями, что возмутило Минхо. Как и возмутили сами бестактные вопросы.
— Я натурал, — фыркнул он, а Чан захихикал. — И мои планы состояли в том, чтобы принять душ и провалиться в кому на ближайшие сутки. Романтику я оставил в операционной — сегодня утром по кусочкам собирал чей-то позвоночник. Если это вообще можно назвать романтикой.
— Если при свечах, то вполне можно.
— Нет, — как-то слишком серьезно ответил Минхо. — У нас в операционной хорошее освещение.
Повисла пауза. Альфа и омега смотрели друг другу в глаза, а потом, без команды, одновременно рассмеялись. Минхо смущенно опустил голову, делая вид, что это не его губы изгибаются в дурацкой улыбке. Чан же почему-то смеялся до слез из глаз-полумесяцев.
После этого их обед заиграл новыми красками. Тяжелая, сонная сытость сменилась легкой, приятной расслабленностью.
Когда тарелки были опустошены, Чан собрал их и направился к раковине. Но Минхо, движимый внезапным порывом странной галантности (или просто не желавший отпускать омегу от себя), поднялся следом.
— Я помою, — сказал он, больше утверждая, чем предлагая. — Ты же готовил.
— О, как благородно! — воскликнул Чан, но не стал спорить. Он просто передал ему тарелки, не замечая легкого прикосновения чужих пальцев. — Тогда я буду вытирать. Командная работа.
Они встали у раковины плечом к плечу — близко, слишком близко для бывших врагов. Минхо включил воду, задумчиво намыливая посуду. А Чан стоял рядом, почти прижимаясь к нему горячим боком.
Опять Минхо отметил странную интимность этой сцены. Кажется, что ничего особенного не происходило, но в этом и была особенность. Чан, пусть и был надоедливым, а его аромат забивал нос альфы навязчивой сладостью, но его присутствие не бесило Минхо. Да, когда они были каждый на своей территории, разделенные стеной между квартир, альфа, признаться, частенько проклинал соседа.
Но сейчас Минхо было спокойно, даже его альфа внутри будто сложил лапы, словно послушный, терпеливый пес, ожидая развязки и того, что решит делать его человек дальше.
Посуду они мыли молча. Вернее, молчал Минхо. Чан, как будто заряженный этой новой, хрупкой близостью, начал болтать. Но теперь его речь была не такой стремительной и дерзкой, а стала более тихой, задумчивой, будто он проговаривал мысли вслух.
— Знаешь, я всегда думал, что ты, наверное, терпеть не можешь звук моего миксера по утрам… А потом однажды увидел, как ты уезжаешь в пять утра. И понял, что ты его просто не слышишь. Ты уже на работе в то время, когда я просыпаюсь. — Он аккуратно принял из рук Минхо вымытую тарелку. — Это… странно. Осознавать, что кто-то живет другой жизнью, но находится так близко. Спасибо, кстати.
— За что? — хрипло спросил Минхо, не глядя на него.
— За то, что не жаловался на шум. И на укулеле. Особенно на укулеле. Я тогда только учился. — Чан тихо хихикнул. — Признаться, это было жестоко даже по отношению ко мне самому.
Минхо больше не сдерживался — улыбнулся и посмотрел на омегу нечитаемым взглядом. Скулы Чана вспыхнули нежным розовым цветом и он как-то нервно заправил прядь волос за ухо.
— Посмотрим фильм?
Едва не закатив глаза, Минхо только кивнул — как хорошо, что Чан не ляпнул один из этих классических подкатов с просмотром Нетфликс. Раз с раменом на обед у них ничего не получилось.
Диван странным образом оказался каким-то маленьким. Или может Минхо так привык сидеть на нем один, что, когда Чан занял дальний угол, подтянув к себе плюшевую подушку, устроился на противоположном конце. Расстояния между ними почти не осталось.
Чан снова заговорил: о работе, о глупом клиенте, который хотел логотип «и современный, и классический, и милый, и брутальный. И в идеале бесплатный». Он говорил, чтобы заполнить пространство, но его взгляд, обычно такой прямой, теперь блуждал по комнате, по рукам Минхо, по его лицу — и быстро опускался вниз, стоило альфе повернуть к нему голову.
Именно в один из таких моментов, когда Чан, запинаясь, рассказывал о проблеме с цветовой палитрой, Минхо перестал слушать слова. Он просто смотрел. Смотрел на то, как свет стоящей на тумбочке лампы мягко очерчивает профиль Чана, подсвечивая длинные ресницы омеги и острый угол челюсти. Смотрел, как двигаются его губы, как кончик языка игриво облизывает нижнюю, делая ее похожей на дольку спелого персика. И на то, как двигается острый кадык, когда Чан сглатывает.
И Минхо вдруг понял, что ему нравится всё это. Чан случайно, по воле судьбы, оказался в его квартире, и после того, как первый шок прошел, альфа заметно расслабился. Возможно, это последствия теплого обеда, который омега приготовил своими руками, может того, что Минхо несколько одичал, не вылезая с работы. Но ему нравилось вот так сидеть рядом с Чаном, откровенно его разглядывая.
Тяжелый взгляд Минхо задержался на пальцах Чана, беспокойно теребящих край подушки, и тот замолк на полуслове. Он чувствовал присутствие альфы почти физически, будто между ними оставалось не добрых полметра расстояния, а не было вообще никакого. Он медленно, будто боясь спугнуть момент, повернул голову и посмотрел в темные глаза Минхо.
И вместо того чтобы пошутить или разорвать зрительный контакт, он замер, позволив альфе изучать себя. Его собственный взгляд стал мягким, вопрошающим, чуть растерянным.
— Минхо… — тихо выдохнул Чан и Минхо почувствовал, как колючие мурашки пробежали от загривка до самого копчика.
Альфа не ответил.
Никто из них не смог бы потом сказать, кто потянулся вперед первым. Возможно, это сделал Минхо, преодолев последние сантиметры, отделяющие его от Чана. Возможно, это сделал сам Чан, наклонившись чуть вперед, будто его дернули за невидимый поводок. Они просто притянулись друг к другу как магниты с разными полюсами.
Наверное, всему виной была аура этого дурацкого праздника, витавшая вокруг и играющая с альфой и омегой злые шутки. Или напряжение, наконец нашедшее выход.
Минхо точно не думал об этом, пока целовал Чана. И чужие губы оказались такими же мягкими, какими и выглядели.
Поцелуй не был страстным натиском, скорее осторожным, почти вопросительным прикосновением — проверкой реальности, не сон ли это. Но реальность оказалась горячее и убедительнее любого сна.
Руки Минхо будто сами по себе легли на бока Чана, притягивая его ближе и стирая последнюю призрачную дистанцию между ними. И Чан ответил чуть удивленным вздохом, когда оседлал чужие колени, впиваясь пальцами в твердые плечи.
Омега выглядел озадаченным, но на его лице не было испуга. Только вспыхнувший в карих глазах интерес. Он будто пытался понять, правильно ли истолковал этот поцелуй. И когда его язычок вновь мазнул по нижней губе, собирая чужой вкус, Минхо сорвался.
Он снова притянул Чана к себе уже без лишних колебаний, нападая на сочные омежьи губы. Этот поцелуй стал глубже, увереннее, без скрытого вопроса «а можно ли?» Судя по тому, как страстно, почти яростно отвечал ему Чан — да, было можно.
Горячие ладони Минхо скользнули под ткань тонкого свитера, касаясь гладкой кожи спины и чувственно провели вдоль позвоночника, отчего Чан выгнулся в его объятиях, тихо застонав в рот альфы.
Ощущение горячего, тяжелого тела ошеломило Минхо. Мускулистый, совсем не по-омежьи сложенный Чан так отличался от всех его прошлых партнеров. Минхо не хотел быть грубым или слишком диким, но альфа внутри рвался наружу и человек не отставал от него.
Минхо гладил чужую спину, сжимал талию, притягивая Чана к своей груди, а потом, когда сжал чужие ягодицы, тихо, по-животному, зарычал. Он почувствовал, как от этого звука содрогнулось тело омеги, и стиснул его ягодицы. Пальцы утонули в пышной плоти, тиская, как свежее тесто, осторожно подбираясь к ложбинке.
— Так и знал, что ты без белья, — хмыкнул Минхо, с прищуром глядя в глаза Чана. — Бесстыдник.
Чан на мгновение замер, его пальцы на плечах Минхо дрогнули, а щеки налились ярким, пунцовым румянцем.
— Эм… я… — он замялся, а потом смущенно улыбнулся. — Всё случилось так внезапно. Ну, труба, да… И я схватил первое, что попалось под руку.
— Ты спишь голым? — не мог не задать вопрос Минхо, а по забегавшим, растерянным глазкам омеги понял, что ответ очевиден. — Мне нравится.
Терпение альфы, и без того висевшее на волоске, лопнуло. Его руки, до этого лишь державшие, стали направлять. Одной он крепче вдавил Чана в себя, ощущая через тонкие пижамные штаны ответное, безошибочное возбуждение. Другой рукой он нашел край злополучного свитера и потянул вверх.
Чан сам поднял руки, позволяя Минхо стянуть ткань через голову. Свитер упал на пол беззвучно. Теперь Минхо видел всё: гладкую кожу, фактурные ключицы, рельефные мышцы живота и роскошную грудь с уже твердыми, темными сосками. И снова этот запах — теперь чистый, концентрированный от возбуждения, — ударил в ноздри, заполняя легкие.
— Потрясающе, — пробормотал Минхо, не в силах сдерживать восхищение. — Какой чертовски красивый омега мне достался.
Его шершавые ладони огладили грудь, заставляя Чана тихо заскулить, а большие пальцы обвели чувствительные соски. Совсем некстати Минхо подумал о том, как омега будет кормить их щенков этими сиськами, и прижался к ним сам, жадно облизывая.
Пальцы Чана запутались в густых волосах альфы, сжимая влажные у корней пряди. Ему было стыдно, неловко за свою чувствительность, но оттолкнуть Минхо он не мог. Особенно, когда чужие губы втянули сосок в горячий, влажный рот, а зубы вошли в податливую плоть, оставляя метку.
— Блять, Мин… — выдохнул он, запрокидывая голову и жмуря глаза. — Сильнее, прошу…
Глаза Минхо вспыхнули желтым светом от этой откровенной просьбы, и он, совершенно не жалея, скрутил между пальцев один сосок, пока отчаянно вылизывал второй, будто желая почувствовать на языке сладкие, молочные капли.
Аромат Чана заполнял комнату, смешиваясь с терпким феромоном Минхо, пока оба медленно сходили с ума, погружаясь в водоворот страсти.
— Я… я потеку, альфа, если ты не остановишься, — почти умоляюще пробормотал Чан, но судя по тому, как отчаянно он терся о Минхо, никакого прекращения не требовалось.
Наоборот, стоило альфе задеть выступающий кадык зубами, как он двинул бедрами вперед, обтираясь скрытым тканью твердым членом о живот Минхо.
Это льстило альфе — то, какую откровенную реакцию на свои действия он получал. Это же и мотивировало: он ловко скользнул пальцами под свободную резинку пижамных штанов, проникая между ягодицами и касаясь тугого, но уже влажного входа.
— Ты уже потек, Чан-и, — грубо проурчал Минхо, растирая податливую дырку. А потом внезапно убрал руку и облизал блестящие от смазки пальцы, звучно причмокнув. — Какой вкусный омега. Самый сладкий для меня, да?
Чан громко сглотнул, его глаза распахнулись. Взгляд, которым альфа буквально прожигал его, распалил всё внутри и он почувствовал, как мышцы расслабляются, а густая смазка потекла наружу, пропитывая ткань.
Примитивная похвала Минхо тоже сделала с ним странные вещи, и омега жадно захотел покрасоваться перед ним еще. Захотел показать себя самым милым и послушным, хорошим и незаменимым для альфы.
Он завозился на чужих бедрах, выпутываясь из собственных штанов, пока они не упали куда-то к свитеру, а сам Чан не оказался полностью обнаженным перед Минхо. Пожалуй только глупые белые носки, натянутые до лодыжек, и поддерживали его благочестивый образ. В остальном же Чан был выставлен на показ, испытывая одновременно возбуждение и чудовищное смущение.
Минхо медленно облизал выступившие клыки, рассматривая открывшуюся перед ним картину. Покрасневший до самой груди Чан выглядел как сбывшаяся фантазия, вышедшая из самого мокрого сна альфы. Он, не скрывая восхищения, скользил взглядом по выступающим мышцам и бледной коже, наслаждаясь видом. Да, Чан был крепким омегой, но определенно был омегой — под твердым каркасом мускулов едва заметно просматривалась нежная, почти зефирная уязвимость. Его хотелось защищать и вместе с этим повалить на лопатки, трахая до звездочек перед глазами и хриплых криков.
— Ты как будто специально создан, чтобы сводить меня с ума. И у тебя отлично получается.
Чан замер, не зная, сможет ли покраснеть еще больше.
— Это был самый странный комплимент в моей жизни, — выдохнул он.
— Я не умею делать нормальные, — честно признался Минхо. — Но я умею делать вот это.
И его рука не дрогнула, когда он сжал горячий член Чана. Пальцы ловко скользили вверх и вниз по влажной плоти, с нажимом обводя розовую головку. Омега дрожал над ним, с каким-то почти отчаянием трахая кулак Минхо. Это было до безумия хорошо, отдаться такому властному, сильному альфе, но Чану стало мало.
Он чувствовал, как смазка течет из него, а дырка отчаянно сжимается вокруг пустоты, желая получить член и узел. Даже пальцев Чану уже было бы недостаточно. Поэтому, обхватив руку Минхо своей, он хрипло зашептал, глядя в чужие глаза собственными, поплывшими и отчаявшимися.
— Прошу, альфа, — горячечно пробормотал Чан, ерзая мокрой задницей по бедрам Минхо, — прошу, позволь прокатиться на твоем члене.
Минхо зарычал, и схватил Чана за челюсть, сдавливая мокрыми пальцами до белых следов на коже.
— Какой грязный рот, — зашипел он, опаляя губы Чана горячим дыханием. — И часто ты так скулишь перед альфами, умоляя трахнуть себя?
Чан захныкал, а его член дернулся, выпуская густую каплю смазки, пачкая футболку Минхо. То, что альфа был еще полностью одет, заставило Чана чувствовать себя грязным и развязным, но желание насадиться на чужой член было всё же сильнее.
— Минхо, — сумел выдохнуть он, преодолевая некоторую боль в челюсти из-за чего не мог полностью открыть рот. — Нет… нет, я… Не знаю, что со мной. Просто очень хочу тебя. Пожалуйста?
Он был готов разрыдаться, сияя непролитыми в глазах слезами. Чан был в отчаянии, и Минхо это видел. Ему хотелось еще немного помучать Чана, но сейчас тот был там, где альфа хотел его видеть: на абсолютной грани.
Впрочем, Минхо был там вместе с ним.
Резко стащив с себя футболку, он оттянул резинку пижамных штанов, вытаскивая наружу такой же покрасневший от напряжения член.
— Тише, детка. — Минхо почти нежно погладил щеку Чана, легко целуя оставленные им самим следы. — Запрыгивай. Я весь твой.
Получив зеленый свет, Чан снова засиял. Он завел одну руку назад и застонал, когда принялся растягивать себя пальцами. Минхо с легкой улыбкой откинулся на спинку дивана, лениво надрачивая свой член и наслаждаясь зрелищем.
Чан вспотел, капельки пота текли по его вздымающейся от частых вдохов груди и расчерчивали прозрачными струйками живот. Он покраснел и буквально сочился ароматной смазкой, которая капала на штаны Минхо, пропитывая их насквозь. Стоило ли альфе говорить, что он был до одури прекрасен в своем отчаянии?
— Наверное, ты первый омега, который так хочет меня. — Да, определенно стоило, но Минхо выражал мысли так, как умел. Или не умел, но очень старался. — И которого так сильно хочу я.
Он сжал ягодицы Чана, растягивая их в стороны и раскрывая дырочку, чтобы омега мог насадиться на свои пальцы глубже. А потом его ладонь проскользнула под тяжелой мошонкой, находя расслабленный вход. Минхо коснулся припухшего ануса, проверяя насколько он свободный и влажный, и кивнул.
— Идеально, — пророкотал он, обводя свободный, но всё еще достаточно тугой вход Чана. — Омега готов меня принять?
— Да, альфа! — тут же согласился он. — Я готов, альфа, пожалуйста.
Минхо вновь откинулся на спинку дивана и убрал руку, а после размазал по члену сладкую омежью смазку. Чана от этого, кажется, только больше повело и он покачнулся — слишком резво приподнялся, желая насадиться на чужую твердую плоть.
— Осторожно, ладно? Мы же не хотим порвать твою чудесную задницу, да?
— Ну, — хрипло отозвался Чан, а его глаза блеснули — крошечный игривый огонек в глубине зрачков разогнал дымку густого возбуждения. — Ты же врач и я не против стать твоим пациентом.
Подавив смешок, Минхо сжал бока Чана, поддерживая его, пока омега приставлял член к своей раскрытой дырке.
— Придурок, — хмыкнул он и протяжно застонал.
Горячие мышцы медленно расступились под настойчивым натиском, обнимая и сжимая его член со всех сторон. Минхо заметил, как Чан прикусил нижнюю губу, очевидно чувствуя легкую боль, и положил руку на его член, медленно поглаживая вздувшиеся вены, отвлекая.
Бедра альфы дрожали от напряжения — он одергивал себя от того, чтобы вскинуться и заполнить омежью дырку одним мощным толчком. Но он просил Чана быть помедленнее и сам не собирался нарушать собственный приказ. Может позже, когда Чан достаточно привыкнет к растяжению, а их секс станет достаточно частым, альфа сможет наклонять его над любой поверхностью и вставлять без лишней подготовки, но не сейчас.
В какой момент Минхо вообще настолько поверил в себя, чтобы строить планы на омегу и его зад, он не понял, но остатки ясных мыслей вышибло из головы, когда Чан начал двигаться.
Медленно, как просили, он приподнялся, цепляясь за плечи Минхо для опоры, и почти рухнул вниз, тонко вскрикнув. Смазка от первого толчка хлюпнула, вытекая наружу и капая на поджавшиеся яйца альфы.
Но Чан, видимо, как и Минхо, не отличался особым терпением, поэтому его толчки быстро набрали скорость. Иногда он опускался, вбирая член полностью, отчего альфа дрожал до кончиков пальцев, и делал движение бедрами по кругу.
От наслаждения глаза Минхо закатывались под верхние веки, но он все равно упрямо смотрел на Чана. Держал его за бока, направляя и контролируя движения, иногда подаваясь бедрами вверх, чтобы коснуться чувствительной железы и заставить омегу высоко застонать. Если бы Минхо знал, что у Чана такой звонкий голосок, возможно, он бы трахнул его гораздо раньше. Вместо того, чтобы слушать, как омега поет старые хиты Бритни Спирс в три часа ночи.
Гостиная быстро наполнилась звуками сорванного дыхания и шлепков плоти о плоть. Член Минхо легко скользил по смазке, которая буквально брызгала в разные стороны, стоило Чану вновь насадиться до упора. Он терся членом о пресс Минхо, размазывая предэякулят по коже.
Если бы Минхо не был врачом и не знал симптомов течки у омег, он бы наверняка подумал, что Чан поддался своей животной стороне. Но нет, его взгляд всё еще был достаточно осмыслен, хоть и подернут поволокой блаженства.
— Я скоро кончу, — выдохнул Минхо, шлепая Чана по бедру и заставляя его сосредоточиться на своих словах. — Слезай.
Чан захныкал, отчаянно мотая головой, и обвил чужую шею руками, прижимаясь к груди Минхо и явно показывая, что не слезет с альфы, как коала с любимого эвкалипта.
— Не сдерживайся, — хрипло ответил Чан, зарываясь лицом в пахучую железу альфы и жадно втягивая терпкий феромон носом. — Я на таблетках.
Минхо по-животному взрыкнул, стискивая талию Чана сильными пальцами.
Движения его стали быстрыми, отчаянными. Он вжимал Чана в себя так, будто пытался стереть грань между их телами, сделать их единым целым на совершенно примитивном уровне. И омега счастливо принимал это, отвечал, двигался навстречу, царапал спину и шептал в губы что-то бессвязное, ласковое, от чего сердце Минхо пропускало удары.
Разрядка наступила как-то внезапно.
Он смотрел, как лицо Чана искажается от удовольствия, как его губы приоткрываются в беззвучном крике, как ресницы трепещут, словно крылья бабочек. И в этот момент, когда всё внутри него сжалось и взорвалось миллионом искр, Минхо укусил омегу.
Острые клыки вспороли кожу на плече в сантиметрах от запаховой железы и он излился, заполняя задницу Чана обжигающей, густой спермой. Узел раздулся в основании его члена, но Минхо даже не пытался протолкнуть его внутрь — для омеги вне течки это бы стало катастрофой.
Чан размяк на нем, словно медуза под солнышком, и не двигался, только громко дышал.
Метель за окном всё еще выла, но теперь ее вой звучал скорее колыбельной, чем угрозой. Минхо не хотел шевелиться. Он вообще не хотел, чтобы этот момент заканчивался.
Но реальность имела свои планы.
— Нам нужно… — начал он хрипло и прокашлялся. — В душ.
Чан только мыкнул в ответ, утыкаясь носом в его ключицу и явно не собираясь двигаться ближайшие пару лет. Его пальцы лениво вычерчивали круги на груди Минхо, и от этого простого, почти робкого жеста у альфы внутри разлилось что-то теплое и липкое, как мёд.
— Чан.
— М-м-м?
— От нас воняет, а на диване останутся пятна.
— У тебя кожаный диван, — пробормотал Чан, не открывая глаз. — Но вот плед придется выкинуть.
Минхо вздохнул. Он сел, увлекая Чана за собой, и, не спрашивая разрешения, подхватил его на руки. Чан ойкнул, вцепился ему в шею и уставился круглыми глазами, очаровательно краснея ушами.
— Ты чего? Я сам могу!
— Можешь, — согласился Минхо, направляясь в ванную. — Но не будешь.
Чан прикусил губу, пытаясь скрыть улыбку, и спрятал лицо у него на плече.
В душе было тесно, но очень горячо. Минхо и не знал, что можно просто мыться с кем-то, не делая ничего сексуального и не пытаясь впечатлить. Он аккуратно намылил волосы Чана, нежно касаясь висков, а Чан, фыркая от попавшей в нос воды, пытался укусить Минхо за плечо, но только наелся мыльной пены и разнылся, как ребенок.
Минхо едва не возбудился снова, пока вымывал из задницы Чана смесь смазки и своей спермы. Его член отважно дернулся, но сил не было — накопленная усталость давала о себе знать, да и рефракторный период уже не тот, как в двадцать лет. Поэтому они ограничились еще парой поцелуев, хоть руки Чана и тянулись туда, куда не следовало.
Когда они вышли, Минхо понял, что Чану совершенно нечего надеть. Конечно, перспектива оставить омегу абсолютно голым грела что-то глубоко в груди, но это было нерационально. Поэтому Минхо достал из шкафа старую, черную футболку, которая осталась у него после какой-то благотворительной акции, и серые спортивные штаны. Про белье, конечно, никто из них опять не вспомнил.
— Ну как? — спросил Чан, разводя руками. — Не слишком кринжово?
Футболка оказалась немного узкой в плечах, но штаны сидели отлично. Даже слишком отлично, и Минхо вновь плотоядно облизал губы. Он смотрел на него — на омегу в своей одежде, пахнущего его гелем для душа, с мокрыми волосами и смущенной улыбкой — и чувствовал, как его альфа довольно урчит где-то в районе солнечного сплетения.
«Мой. Полностью пропитался моим запахом. Мой».
— Иди сюда, — сказал он вместо ответа и притянул Чана к себе, зарываясь носом в его шею и дыша сладким медовым запахом.
Чан замер на секунду, а потом обмяк в его руках, прижимаясь всем телом.
Идиллия рухнула, когда в дверь настойчиво, требовательно постучали.
Омега вздрогнул и отстранился, глядя на вход с неприкрытым испугом. Минхо нахмурился и, оставив Чана в спальне, пошел открывать. На пороге стоял управляющий, мокрый от тающего снега, но сияющий, как начищенный самовар. И снова пытался не пялиться ниже глаз Минхо. Да, это уже превращалось в какую-то странную, извращенную традицию — встречать незваных гостей в одном полотенце на бедрах.
— Господин Ли! Всё в порядке! Трубу починили! — выпалил он, не давая Минхо вставить и слова. — Можете возвращать господина Чана в его законное жилище! Огромное спасибо за содействие! Управляющая компания выражает вам свою глубочайшую…
— До свидания, — сказал Минхо и захлопнул дверь перед его носом.
Пока он стоял в коридоре, не зная, как поступить, за спиной послышались легкие шаги босых ног.
— Я слышал, — голос Чана был ровным, но в нем угадывалась какая-то нежная, хрупкая нотка, которую Минхо без труда распознал. — Трубу починили. Мне… наверное, пора.
— Твоя квартира, — негромко сказал Минхо, — всё еще затоплена.
— Вода уже не течет, — аккуратно возразил Чан. — Сантехники ушли. Наверное, там всё… мокрое, но можно убраться.
— У тебя нет отопления.
— Я попрошу что-нибудь теплое у соседей.
— Я твой сосед, Чан.
Чан поднял на него взгляд. В нем читалось то самое выражение — смесь упрямства и растерянности, которое Минхо так часто видел, когда выговаривал омеге за неправильную парковку.
— Минхо, — мягко начал Чан, — ты уже достаточно для меня сделал. И ты не обязан…
Альфа только пренебрежительно цыкнул.
— Я знаю, что не обязан, — перебил он. Его голос прозвучал резче, чем он хотел, и Минхо сделал усилие, чтобы смягчить интонацию. — Но у меня есть адвокат.
Чан моргнул. Недоумение на его лице сменилось полным, абсолютным замешательством.
— Что?
— Мой друг. Сынмин. Он… — Минхо махнул рукой, подбирая слова. — Он та еще сволочь саркастичная акула без принципов и совести.
— Я не понимаю, — честно признался Чан.
Минхо вздохнул. Подошел ближе и остановился в шаге от омеги, глядя на его распахнутые, зацелованные губы.
— Завтра я позвоню Сынмину и скажу, что управляющая компания нанесла мне моральный ущерб, — сказал он спокойным, рабочим тоном врача-ортопеда. — А именно: вынудила меня принять в квартиру источник шума и нервных расстройств.
— Источник… — Чан открыл рот, закрыл и снова открыл. — Ты про меня?
— Про тебя, — подтвердил Минхо без тени улыбки. — Я скажу, что ты нарушил мой покой. Заставил меня понервничать. Отвлек от законного отдыха в первый выходной за четыре дня. Занял мой диван. Съел мои пельмени.
— Это ты их съел! Я готовил!
— Неважно. — Минхо скрестил руки на груди, но его взгляд оставался мягким. — Важно то, что я подам иск на такую сумму, что управляющий будет выплачивать ее до пенсии.
Тишина повисла между ними, пока омега подбирал слова. Чан смотрел на него так, будто у Минхо внезапно выросла вторая голова. А потом его губы дрогнули.
— Ты… ты серьезно сейчас? Ты хочешь засудить управляющую компанию, чтобы я остался у тебя ночевать?
— Нет. Я просто хочу, чтобы ты остался у меня, — сказал Минхо. — Пока на время ремонта. А потом посмотрим. Но если ты решишь переехать не ко мне, я подам иск лично против тебя.
Чан всхлипнул. Это был странный, полузадушенный звук — не то смех, не то плач.
— Ты идиот, — выдохнул он. — Самый безнадежный, ужасный, кринжовый идиот в этом чертовом доме.
— Я знаю, — сказал Минхо. — Но ты можешь считать меня своим идиотом.
Чан пискнул и бросился к нему. Минхо же без раздумий распахнул руки, заключая омегу в крепкие объятия.
Потом, когда Минхо после уговоров сумел затащить Чана в спальню, омега демонстративно скрутился калачиком на самом краю кровати, оставляя ровно половину. Минхо, погасив свет, лег рядом.
Он еще пару минут лежал, глядя в потолок, а потом повернулся к Чану, обнимая его поперек живота и прижимаясь к его спине грудью. Зарывшись носом в омежий затылок, Минхо вдохнул сладкий запах, чувствуя, как расслабляется всё тело и тяжелеют веки.
Чан, повозившись рядом и найдя удобное положение, тоже замер. А потом спросил, поддавшись любопытству.
— Твой адвокат, — сонно пробормотал Чан. — Он правда такой страшный?
— Он однажды засудил сеть кофеен за то, что ему забыли добавить сироп в латте, — ответил Минхо в его волосы. — И выиграл. Теперь у него годовой абонемент на бесплатный кофе.
— Боже.
— Я заплачу ему печеньем. Он любит сладкое.
— Я испеку.
— Пеки, — негромко отозвался Минхо. — Моя квартира застрахована в том числе и от пожара.
Чан только фыркнул, но промолчал. Понимал, что бесполезно оправдываться — до Минхо наверняка долетали ароматы его кулинарных практик, когда он напрочь сжигал еду, попросту забывая о ней, потому что был увлечен новым макетом логотипа.
Возможно, альфа знал его чуточку лучше, чем думал Чан.
— Минхо? — позвал омега еле слышно.
— М-м?
— Спасибо, что пустил.
Ничего не ответив, Минхо прижал его к себе ближе. Но Чан почувствовал его улыбку — там, где губы альфы касались его шеи.
***
— Значит, ты хочешь, чтобы я составил иск о моральном ущербе, причиненном тебе необходимостью делить жилплощадь с омегой в штанах с пингвинами, — голос в трубке звучал с отработанной годами профессиональной скукой. — Я правильно понимаю?
— Правильно, — Минхо покосился на дверь, откуда с кухни доносился звон посуды и тихое напевание. — И да, он всё еще здесь.
— Сколько он уже у тебя?
— Три дня.
— Три дня, — повторил Сынмин. — И ты звонишь мне только сейчас. Минхо, я разочарован. Я думал, ты позвонишь через шесть часов максимум. Теряешь хватку, аджосси.
— Заткнись и готовь документы.
— А ты готовь печенье. И передай своему омеге, что я беру тридцать процентов от суммы иска.
— Он не мой… — начал Минхо, но Чан как раз вошел в спальню, держа в руках кружку дымящегося кофе, и улыбнулся ему той самой солнечной улыбкой с ямочками, от которой у альфы сладко заболело сердце.
— Ладно, — поправился Минхо в трубку. — Он мой. И он испечет тебе шоколадное печенье.
— С орехами?
— С орехами.
— Тогда я в деле.
Минхо сбросил вызов и взял кофе. Чан устроился рядом на кровати, поджав под себя ноги в белых пушистых носках.
— Твой адвокат? — спросил он.
— Мой адвокат, — подтвердил Минхо. — Говорит, что мы выиграем дело.
— А у нас есть дело?
— Теперь есть.
Чан фыркнул и ткнул его локтем в бок.
— Ты невозможный.
— Знаю.
Снег на улице уже таял, превращаясь в мокрую кашу. День всех влюбленных прошел, но оставил после себя кое-что светлое и очень теплое.
Пахнущее мёдом и молоком новое начало.