Work Text:
Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,
До прожилок, до детских припухлых желёз.
Ты вернулся сюда, так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей,
Узнавай же скорее декабрьский денёк,
Где к зловещему дёгтю подмешан желток.
Петербург! Я ещё не хочу умирать!
У тебя телефонов моих номера.
Петербург! У меня ещё есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.
Я на лестнице чёрной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок,
И всю ночь напролёт жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.
Осип Мандельштам
Часть 1. Игорь. Мертвецов голоса
Проклятие появилось давно.
Игорь мог бы назвать конкретного предка трёхвековой давности, но смысла в этом немного, когда вы все в роду Игори да Константины, все омеги и все прокляты.
Тот неудачник, лихой стрелец, зарубил ведьму, насылавшую порчу на всю округу, и эта ведьма, умирая, успела прохрипеть: «Проклинаю тебя и род твой, да не прервётся он, но да не повзрослеют при родителях дети».
Так и пошло. Очередной Игорь или Константин рождался, даже если его отец пытался этого избежать, а потом, лет пяти, много — десяти от роду оставался сиротой.
Любое проклятие можно снять, иначе оно не срабатывает, но каково условие, в семье за три века не поняли. Пробовали всё: брак по любви и союз на одну ночь, путешествия, переезды, уход в монастырь, публичное покаяние… ничего не помогало. Никто не пытался только отказываться от ребёнка, потому что за такое уже не перед проклятием ответишь, а перед отцом небесным. Грех грехом не перекрывают.
Константин-самый-последний, батя, прожил долго, Игорю было уже двенадцать, и в приступах самой чёрной и страшной детской вины он думал: а если проклятие исчезло? Если дело не в нём, и батя мог бы жить ещё долго? «Какая разница, — змеиным шёпотом пела вина, — всё равно он погиб из-за тебя, ты убил, ты убийца…»
Проклятие же никуда не девалось. Игорь почувствовал его, как клеща, впившегося в загривок, в день, когда исполнилось восемнадцать.
А вот подавись, — сказал он, — пусть этот несчастный род прервётся на мне, пусть закончится череда преждевременных смертей, никаких потомков.
Рада ли будет душа той ведьмы? Или ей уже давно всё равно?
Иногда Игорь не помнил ни о проклятии, ни о вине. Для этого нужно было загнаться до полусмерти, сгореть на работе так, чтобы с костей посыпался пепел, нарваться, превратиться в комок недосыпа, боли и голода… лучшие показатели по городу стоили или не стоили того, разбираться Игорь не хотел, клещ на загривке не отцеплял противных ледяных лапок.
Никогда.
Он глушил самые зверские подавители первого поколения, что за год убивают эндокринную систему в целом и фертильность в частности — трахаться-то всё же хотелось, живой (пока) человек… и надеялся, что на этой выжженной земле даже проклятию не удержаться. Оно, судя по записям предков, было коварно и предусмотрительно.
Вина и тоска, ненависть к тем, кого считал врагами — не себе лично, но городу, в который пророс, размазался в рыбьем жире ленинградских речных фонарей: не очень-то весело жил лейтенант, капитан, майор Игорь Гром, бешеная собака на ненадёжной сворке, мечтающая никогда никого не полюбить.
Конечно, он мог бы. Его растили в любви и, может, когда-то не купили кроссовок, игрушек или конфет, но по полной выдали спокойного доверия и понимания, чувства дома, возможности заботиться и принимать эту заботу, одного шага достаточно, чтобы взять это из семьи и понести дальше, если бы не… если бы не всё.
Тётя Лена, дядя Федя, Игнат, несколько приятных коллег, полмиллиона знакомых, сотня одноразовых страстей — люди и с меньшим набором живут припеваючи.
Зачем мне кто-то ещё, — говорил Игорь, — мне и так хорошо.
Хорошо ему не было.
Батя делал гнездо в кресле в углу, сидел там, неудобно на вид умостившись клубком — только недовольный нос и сигарета наружу. Если особенно прижимало в течку, Игорь забивался туда же, почти наслаждался болью в затекшей спине и пытался убедить себя, что проеденный молью плед ещё пахнет табаком, одеколоном, оружейной смазкой и нелепо сладким виноградом.
Плед давно пах только пылью.
Потом был тот май, сырой, холодный, бессолнечный, будто размазанный по календарю куском липкого желе. Май — и Чумной Доктор, очередной сдвинутый маньячина, которого следовало поймать и посадить, сколько их разных было уже. Сколько будет.
Так Игорь думал, но реальность задалась целью протащить его мордой по всем принципам и всем желаниям.
Не работать с напарниками.
Не заводить друзей.
Не пускать в свою жизнь никого нового.
Не жалеть тех, на кого надеваешь наручники.
Как ни странно, Разумовского он жалел, очевидно же было, что человека сгубил классический случай одержимости, не замеченный в детстве, когда такая дрянь любит прилипать. Сам Игорь тоже когда-то нашёл воображаемого друга, который рассказывал интересные байки и подначивал научиться летать, но тётя Лена вовремя заметила взгляды в пустоту и странные жесты, отвезла к деду — а уж тот кого угодно мог изгнать. Помнится, предлагал оставить у себя, рос бы вместе с троюродным братом Андрюхой, но Игорь так вцепился в тётю Лену, что ясно стало — не пойдёт.
Одержимость, да, она самая, хорошо бы ему помогли с этим справиться.
Всё шло не по плану, и новоявленная стая тоже; Дима был альфой, физически мелким, но внушительным на ином уровне. Его брошенное в запале «мы нахрен стая» обладало таким весом и такой силой, что до всех печёнок дошло. Юля потом говорила, что её тоже вштырило, но бет от таких вещей попускает быстрее.
Насчёт Юли, видя её интерес, Игорь даже задумывался, уговаривал себя дать слабину: в таких отношениях не родишь при всём желании, а будет, может, теплее, может, легче? Годы размывали и точили тоску, плечи окаменели под привычным грузом вины и не замечали её вовсе, и не прав ли дядя Федя со своим «нельзя одному»?..
Довольно быстро, впрочем, до Игоря дошло, что юлин интерес куда более рабочий, чем ему кажется, и возможный роман влечёт её, скорее, близостью к новому контенту. Они понимали друг друга плохо, хотя и ценили, Юле были безразличны разного рода нежности и забота, и всё это стоило оставить дружбой, когда разговоры ведутся на ином диалекте языка любви. Он позволял ей снимать видео, она делилась информацией, вот и всё.
С Димой вот было сложнее, потому что он-то демонстрировал намерения прямо, пусть без похабства и принуждения, но это отдавало уже чем-то нездоровым, окстись, дурачина, тебе двадцать три года, найди себе получше, молодого, свежего, без тараканов в голове, без клеща вины, без креста тоски. Нормального.
Примерно это Игорь озвучил после очередного домашнего обеда, принесённого в управление. Добавил:
— Напарники да. Стая да. Остальное нет. Понимаешь?
— Я способен понять и принять отказ, — обиженно отозвался Дима, — я не членом думаю! Напарники. Стая. Я понял. Это самый дружеский на свете гуляш, клянусь, Игорь, просто поешь.
Тянуло зарычать и надеть контейнер с едой на умную белобрысую башку.
Делать этого Игорь не стал, есть всё же хотелось, а расстраивать Диму — не очень. Напарник из него был золотой, ещё через пару лет станет бриллиантовый…
Из ебли мало что выходит, кроме парочки оргазмов, если повезёт. Дружба в этом плане куда перспективнее. Опять же — ну нахер это Диме-то надо?
Пусть, правда что, головой подумает.
Так и получилось, наверное, лучшее, что могло получиться, никому Игорь, гад такой, не дал, но и не потерял никого. Зато у него были теперь друзья: как ни крути, а с Игнатом дружить, как дружили в седьмом классе, уже не получалось. Слишком разными людьми они стали — и это не отменяло любви, просто тоже было другим диалектом языка её.
Дима вёл себя безукоризненно корректно — к нему хотелось применять именно такие слова, солидные, крепко сбитые, слегка канцелярские. Корректно себя вёл, да, и в отношении Игоря, и в отношении кого угодно ещё. Альфам традиционно прощались и сальности, и вечные подкаты, и озабоченность, но Дима из классического набора пользовался только непомерной заботушкой, выходящей далеко за его щенячий возраст и рост. Он всегда находил, кого утешить, подбодрить, подкормить, и быстро занял место главной сладенькой булочки в управлении. Само собой, это порядком портило ему статус в альфовской во всех смыслах ебучей иерархии (так же, как Игорь был очень так себе омегой), над ним ржали за немодные шмотки, отпущенные в порыве неблагоразумия усы и что угодно. Но — только ржали. Бил Дима безжалостно, чётко и зло, в статусные драки с ним лезть перестали очень быстро. Лет несколько — и будет так же ловко отбиваться словами.
Да, он нравился Игорю, и побольше, чем нравятся друзья и напарники, но эй, кто в здравом уме поверит в пару из многообещающего мальчишки и омеги за тридцать, у которого из омежьего только пизда да кривая-косая от подавителей течка?..
С последней было явно что-то не то. В середине зимы Игорю присралось сделать собственное гнездо, не там, где было батино, а на диване, и он долго возился, собирая одеяла, старую тёти ленину шаль, дяди федин дачный джемпер и, о стыд, димину клетчатую рубашку. Было уютно. Тепло. Спина не болела.
Весной Игорь повторил уже разок сделанное, и в блаженной истомной неге, когда лень было даже дрочить, уткнувшись носом в злосчастную рубашку, осознал: да это же проклятие. Оно не оставляет бездетным. Оно пробивается через что угодно, как бледные уродливые подземные грибы, что ломают асфальт…
Гнездо резко показалось холодным, смесь приятных запахов удавкой сжала горло.
Умирать было бы не страшно, страшно — оставить очередного мелкого с крестом тоски, с клещом вины.
Игорь задремал, а во сне видел батю. «Ты не виноват, — сказал он. — Никто не виноват. Не торопись сюда, сынок. Позволь себе быть».
Легко сказать, бать, — подумал Игорь, проснувшись в горячем поту, в поганом мороке, когда хочешь не живой души рядом, а живого тела.
***
Снова был май, и их с Димой занесло в командировку в Архангельскую область. Зависнуть там пришлось надолго, и больше всего возвращению препятствовала бесконечная бумажная волокита. Выловленный злодей резвился в трёх разных областях, везде нарезвился на очень порядочный срок, и поделить его никак не получалось, хотя вологодский коллега уже два раза тупо пошутил про Расчленинград. Игорю уже нахер не нужно было никакое закрытое дело, никакая палка и вообще ничего, свалить бы, хоть со злодеем, хоть без оного. Приближалась очередная течка, и проводить её в гостинице не хотелось ну вот вообще.
Бюрократия тем временем набирала обороты, Игорь нервничал и хамил местным следакам. Ничего хорошего из этого не должно было выйти, но тут Дима оттёр его плечом и холодно, веско проговорил:
— Следствием уже доказано, что первый эпизод был в Петербурге, зачем вы сейчас стараетесь нас переубедить? Вы сомневаетесь в нашей компетенции? Уверяю вас, если мы начнём пересматривать все материалы…
Казалось, что зубы у него куда острее человеческих, и тон этот ледяной — пиздец, такой машине для небуквального убийства Игорь дал бы и просто так, за хищность!
Дима выгрыз, выкусил своё, и наконец-то были куплены билеты на поезд, оставался какой-то сраный день, что могло пойти не так?
Всё.
Стоило вернуться в гостиницу, как в голову ударила вязкая слабость, в штаны полило резко, без намёков, сведя к нулю эффект пожранных подавителей. Грёбаные дженерики, знал же, что зря поддаётся на уговоры фармацевта в аптеке!
Идущий следом Дима сбился с шага и громко, жадно вдохнул.
Не живой души, но живого тела.
В номер он почти вбежал, морщась от липнущего к телу белья.
— Димка, прости, — невнятно сказал Игорь. — Оно не должно было. Пиздец.
— Я могу помочь. — Дима глянул темно, горячо. — По-дружески, ты понимаешь. Тяжело ведь.
Он пах вкусно, домом — не тем, что был, а тем, что мог быть, с розовыми яблоками, новыми деревянными стенами, мятным чаем; голодный вопль тела ничего не значит, и все это знают; сложно не решиться, сложно забыть об этом.
— Без всякой хуйни, — выговорил Игорь угрожающе, хотя получилось, наверное, жалобно. — Без этого всего. Просто так.
— Конечно, просто так, — кивнул Дима, подошёл к двери, вывесил наружу табличку «Не беспокоить» и закрыл задвижку.
Игорь уже самую малость помер, глядя, как он расстёгивает рубашку, стыдно-поспешно выпутался из своей одежды и убрёл на кровать: лёжа не так заметна разница в росте, лёжа вообще всё проще, выбрать бы ещё, лицом вверх или лицом вниз, что проще — видеть Диму или не видеть его?
— Вообще надо было бы помыться, — рассудительно заметил Дима, венчая стопочку одежды на стуле смешными трусами в полоску. — Мы весь день…
— Нахуя, — перебил Игорь. — Бесполезно. Сюда иди.
Дима подошёл к кровати — очки он так и не снял, ох, да за что же это наказание; Игорь зажмурился и отвернул голову от поцелуя. Вот этого точно не нужно было. Целуют тех, кого, тех, с кем, тех…
— Не усложняй.
Сквозь жар и всепоглощающее вожделение он чувствовал лютый стыд за то, какой сейчас — распластанная по кровати тряпка, тупая животная похоть и ничего больше, хорошо бы у Димы было мало опыта и не больше терпения, потому что иного Игорь и не заслу…
Запахом как кипятком с головы до пят облило, швырнуло в новую бездну, уже совсем бесконечную.
— Совсем не усложнять? — сердито шепнул Дима на ухо. Чуть зацепил зубами шею. Ущипнул за сосок, погладил, ущипнул снова. Повёл раскрытой ладонью ниже; пальцы были прохладные, сухие, жёсткие, вот добрались до живота, скользнули между безвольно раздвинутых ног.
Пиздец.
То ли сто лет не было никого, то ли запах этот, наваждение, так бил в мозги, то ли что-то ещё — не думать, не думать об этом, — но Игорь судорожно глотнул воздуха, давя стон, не сумел не податься выше, к этим ловким дразнящим пальцам.
— Совсем, Димка. Пожалуйста.
Диме бы обидеться или ещё что, а он погладил по голове — будто болело, но не болело же… перебрался ниже, закинул ноги Игоря себе на плечи и вставил, так хорошо вставил, что половина муторных глупых мыслей вылетела из головы.
Вскоре и второй половины не осталось, потому что и с терпением и, по ходу, с опытом у Димы было всё в порядке. Всё необходимое, чтобы осталось только самое простое и важное. Увело, размазало, вынесло, Игорь понятия не имел, осталась ли соблюдённой просьба насчёт поцелуев, как не знал и ничего другого: сколько прошло времени, сколько раз кончил и цела ли вообще многострадальная кровать. Так, кажется, и вырубился на полутрахе, когда сил не оставалось даже руку поднять, и в горле першило от собственных стонов и воплей.
Просыпаться после такого — хуже, чем с похмелья, а особенно худо от того, что хорошо, вот такие оксюмороны, вот такая вот музыка.
Игорю было хорошо. Дима почти целиком на него влез и безмятежно сопел в плечо. Пах он всё так же охренительно, был приятно тяжёлым и тёплым, и как хотелось, чтобы так осталось навсегда, насовсем.
Стиснув зубы, Игорь осторожно вывернулся, слез с кровати и сбежал в душ, пытаясь отмыть себя — с себя же. Оделся. Разбудил Диму, кажется, звяканьем пряжки ремня.
— Ты как?
— Я нормально, Димка, спасибо от души, — пробормотал Игорь, — и ты помнишь, что…
— Всё я помню, — вздохнул Дима, завернулся в одеяло, как король в мантию, и тоже удалился в душ.
Вот и ладненько. Вот и славненько.
Или нет.
***
Дима был кремень и о случившемся не заговаривал. Про себя Игорь боялся и надеялся, что ему не понравилось, и эта лихорадочная случка в гостиничном номере просто останется в прошлом.
Если бы он мог ещё запретить себе вспоминать. Если бы Дима не был Димой со своей вечной смешной заботой, надёжностью и улыбками.
После бунта в тюрьме они стояли в грязном закоулке, обмениваясь отрывочными словами: им обоим не нравилось произошедшее, чувствовался в нём сценарий, заранее спланированный кем-то порядок действий, и неплохо было бы понять, чей и для чего. Прискакала вездесущая Юля, весело спросила:
— Точно не хочешь дать интервью? А? Будет очень комплиментарно!
Затошнило резко, до поганого вкуса во рту; Игорь потряс головой.
— Димка, может, хочет.
— Полагаю, с этим лучше справится Фёдор Иванович Прокопенко.
— Ай, вы скучные, — надулась Юля и умчалась так же быстро, как явилась.
— Ты какой-то бледный, — заметил Дима.
— Нормально, — отмахнулся Игорь, — забей.
Этого Диму только допусти к вопросам про здоровье, глазом не моргнёшь, как начнёшь жрать какую-нибудь брокколи или чем там он ещё питается.
***
Игоря глодала тревога до новых приступов мерзкой тошноты. Что-то происходило, что-то качалось в пространстве, как невидимый маятник, угрожало раздолбать к чёрту всю жизнь, какой бы безалаберной она ни была до этого. Реформа полиции раздражала отдельно, и не сказать, от чего мутило больше: от лощёной рожи дронопромышленника Хольта или от московского энтузиазма генеральши Исаевой, кажется, вовсе забывшей, какова жизнь за КАДом. Весь этот прекрасный проект выглядел проваленным заранее. Кто дал на него добро, кто выделил огромные деньги?
Дядя Федя говорил, что сопротивляется, но даже его авторитета недостаточно. Лучшие опера Главного управления полиции выглядели бледно на фоне летающих пылесосов.
— Что ты об этом думаешь? — спросил Игорь у Димы.
— Ты же помнишь, что я из Кирова? Ну так вот, Игорь, что я могу об этом думать такого, что было бы прилично сказать вслух? Может, в Голландии оно и работает. Не здесь.
Игорь хлопнул его по плечу. На полсекунды задержал руку — а больше было нельзя. И без того весь мир висел на соплях.
***
У Юли была привычка делиться информацией в романтической обстановке: она ценила знаки и символы. Рассказывала она обычно важное, Игорю же было несложно отвести даму в ресторан или куда-то в таком духе, вот и сейчас он организовал почти настоящее свидание на крыше ради любопытных сведений о начальнике тюрьмы.
Хотелось есть, внезапно вкусно пахла даже рыба на юлиной тарелке, хоть попробовать проси… но разве можно в этом городе посидеть спокойно? На крышу выкатилась машинка, рванула, брызги фарфора и стекла посыпались вниз.
Игорь бежал за призраком в чёрном, из ловушки в ловушку, из подставы в подставу, и уже чётко знал, что не охотится и не догоняет, нет, это хитрый охотник заманивает в капкан.
Драка вышла грязная, жестокая и многозначительная; скорее, Игорю позволили уйти, чем он сам сбежал, пнули дальше, на Дворцовую, где медленно и страшно, как в кошмаре, заваливалась колонна, которую он по тупой интеллигентской привычке вечно звал столпом.
Новый звонок ставил перед ним ультиматум.
Игорь не должен был даже задуматься над этим, город, его город, не следовало оставлять, гнездо, подлежащее защите — всё, от новостроек на Парнасе до Литейного моста, от Дома Книги до кольца тридцать шестого трамвая в Стрельне, город, знакомый до слёз, как можно вообще бросить его?
Снова затошнило, то ли от пыли, то ли от боли; кажется, что-то болело. Рука… голова…
Люди кричали и суетились, подъехала скорая, потом ещё одна. Упавший столп — какая колонна, неучи — никого не придавил, не зацепил, но это было только начало, первый пункт в списке, о котором Игорь пока не знал ничего.
— Какие у тебя гарантии? — спросил он в трубку. — Я уйду, а ты завтра ещё что-нибудь взорвёшь.
— Даже так, — весело удивился искажённый динамиком голос. — Слово офицера пойдёт тебе?
— Нет, — угрюмо ответил Игорь, — но других я от тебя вряд ли дождусь.
Допрыгался, герой. Досветился в рекламе питерской ментовки. Такие герои — шахматные пешки, годятся лишь на размен, и бог весть, равноценный ли.
Топкая тухлая усталость накрывала с головой. Пусть хольтовы дроны работают. Система прогнила, стухла, пожрала саму себя, и всё, что может отдельно взятый майор — метаться в осколках и опаздывать, опаздывать, опаздывать.
Еле волоча ноги, Игорь приехал в управление и положил на дяди федин стол очередное заявление об увольнении, удостоверение и жетон.
— Ты чего, Игорёк? Ума лишился?
— Мне угрожали. Мне и близким. То есть, возможно, тебе и тёте Лене. Я должен выполнить требования и не подвергать вас…
— Игорь, это не предмет переговоров и не повод, — нахмурился дядя Федя. — Все под богом ходим, а завтра этот террорист что решит? Что ему мало твоей отставки? Скажет: из окна прыгни! А чтоб дошло получше, кого-нибудь порешит! Что ты будешь делать тогда?
— Мне кажется, что так надо, — ответил Игорь вяло.
Всем собой он протестовал и охреневал от великой глупости и безответственности, пытался понять, с хрена ли, в самом деле, соглашается, на такое нельзя вестись, нельзя!
— Пожалуйста, — добавил он.
Дядя Федя молча подписал заявление, смахнул удостоверение в ящик стола.
— Иди к врачу, — проговорил он. — В травму иди давай.
Ни в какую травму Игорь, конечно, не пошёл, поплёлся домой. Только успел раздеться, шипя и матерясь, как в дверь позвонили, и по одной тональности этого тревожно-деликатного звонка он догадался, кто пришёл.
Да кто бы ещё…
Дима окинул длинным взглядом почти голое за вычетом спортивок туловище и издал полный неодобрения звук.
— Сядь, — велел он. — Это всё надо как-то обработать. С рукой что?
— Вывих. Сам вправил.
Неодобрительный звук повторился.
Дима по-хозяйски залез в шкаф, нашёл аптечку, целую коллекцию ортезов на все части тела кроме той, которой у Игоря не предполагалось технически, тщательно вымыл руки и заставил сидеть смирно, пока мазал синяки, обрабатывал и заливал клеем порезы и ссадины, прикладывал к ударенной башке пакет замороженных овощей, которые сам и притащил.
Игорю было неловко и морочно, а вместе с этим приятно: как ни крути, бестолковый организм не может не хотеть заботы, особенно от альфы, который так приятно пахнет невозможным и несуществующим домом. Он закрыл глаза, пережидая новый приступ тошноты, и уныло промычал:
— Лучше бы еды.
— Будет, — пообещал Дима. — Ещё скажи, что мы будем делать, Игорь.
— Я уволился. Не мы.
— Что? Почему?
Тягомотный разговор пошёл на второй круг, наконец, Игорь сдался:
— Считай, что я под прикрытием. Я вообще пропаду. Не на дачу уеду, а подальше, и тебе не надо знать, куда. Дядя Федя подскажет, когда всё кончится. Не лезь сам за взрывником, он тебя сожрёт сразу, пусть вон дроны пашут, они железные. А мозга нет. Мозг — у тебя. Сечёшь?
— С тобой что-то не так, — проговорил Дима беспокойно. — Я усёк, да, и я буду думать, но…
— Вот и думай, думай, — посоветовал Игорь.
Утром он собрал кое-какие вещи в рюкзак, перекрыл воду и газ, тщательно запер дверь и пошёл пешком на Московский вокзал.
Добраться до Андрюхи в дальнее Подмосковье всегда было проще на собаках, через Новгород и Клин.
***
В этой семье кровное родство не особо ценилось. Держалось оно только на проклятой ветке: от Игорей к Константинам, от Константинов к Игорям.
Андрей Радов встретил деда на войне, и вместе они успели пробыть, как в самых сопливых фильмах, совсем недолго. Война убивает и без проклятия. После Победы дед приехал в Ленинград, забрал из детдома маленького Костю Грома и вырастил вместе со своим сыном. Они никогда не сомневались в том, что братья; не отголосок ли проклятия зацепил Ивана Радова? Брат Андрюха тоже давно был сиротой…
Дед учил его разным семейным фокусам с детства; Игорь не знал большинства подробностей, но догадывался, что большая магия — не фунт изюма, и там есть свои гнилые системы. Зато у Андрея был Данила — экзорцист, больше похожий на качка из компьютерной игрушки, тоже вроде брата, и в семье у них было тепло, почти так же тепло, как дома, пока батя был жив.
Именно поэтому Игорь даже не звонил. Телефон наверняка слушали. А вот скинуть хвост между электричками, устроить сим-карте почётные похороны между Тверью и Вышним Волочком, сикось-накось провести самый простенький ритуал отвязки он мог — хотя бы для успокоения души.
Ну и никто не сунется в дом Данилы. Хер ты замотивируешь профессионального бесобоя на помощь ментовке и прочее всеобщее благо, но и хер достанешь, если затаил что-нибудь нехорошее.
Глупая нежная омежья сущность, рыдая и корчась, требовала защиты, и игнорировать её почему-то было сложнее обычного.
Андрей, конечно, ждал, держа на руках трёхлетнюю Ляльку. С ветки яблони свисала мелкая синяя астральная сущность по прозвищу Шмыг. С забора светил красными глазами сиамский кот, храмовый страж в тысяче поколений (главный, по мнению Игоря, в этом доме).
— Что-то я такое чуял, — провозгласил Андрей. — Какое-то я чуял… гм… какашки!
— Какаськи, — восторженно повторила Лялька.
— Они, — кивнул Игорь. — Слушай, такое дело…
— Заткнись. Тебе — есть и спать. Мыться ещё.
— Сперва терпи мои вонючие объятия, — огрызнулся Игорь, облапил брата, чмокнул хихикающую Ляльку в макушку и в розовую щёку.
— Секотно, — обиделась малявка. — Я тебя потом поцелую!
Сутки Игорь не думал, только ел и спал, спал и ел, и очухался как раз за очередным обедом.
— Работай ложкой, — проворчал Данила. — Тощий, смотреть срам. Чем ты вообще питался?
— Подножным кормом, чем ещё. А телек включишь? Новости…
— Я читаю. Никшни. У вас там в Питере расследуют хлопок, — с эталонным цинизмом процедил Данила, — и пока без толку, но и новых хлопков не было.
Тревога очухалась, тоже отоспалась, наверное, и теперь Игорю хотелось всё теми же собачьими тропинками вернуться в Питер. Оставил Диму одного! Стыд, позорище, реально пиздой подумал, а не головой! Он уже собрался было, но был перехвачен.
— Сиди здесь, — сказал Данила. — Вокруг тебя что-то крутится. Хуй знает, что, но если ты вернёшься, вляпаешься в самый эпицентр. Уж поверь мне, я этих эпицентров видал столько, что жопой жри, правда, Шмыг?
— Мне жаль твою жопу, — захохотал бесёнок.
— Если… не справится, — проскрипел Игорь.
— Приколись, братишка, что я тебе скажу: ты не ответственен за весь мир. Не всё зависит от тебя, Наполеон ты недоделанный, и не всё ты можешь исправить. Сиди. Отдыхай. Так надо.
— По морде бы тебе, — буркнул Игорь, смиряясь.
— Сперва здоровье поправь, болезных не бью.
Что ж, спарринг с Данилой был не худшей — как там Дима выражался? — мотивацией, чтобы старательно есть, спать и выползать на пробежки трюхающей першероньей рысью…
***
Блины на завтрак Игорь пожарил сам, а варенье невесть из чего, подгончик ведьмы Настасьи, достали из погреба. Запахи теста и ягод, смешавшись, ударили в нос, неушедшая тошнота свела желудок, и до туалета Игорь еле добежал.
— А я с Лялькой так же блевал, — сообщил от дверей Андрюха. — Особенно когда мясом пахло. Игорь, ты беременный, что ли?
Вывернуло ещё разочек, примерно всей вселенной разом.
***
— Да как, как, — повторял Игорь, пялясь на две мутных красных полоски. — Я сколько лет эстроблок пью, после него люди нарочно залететь не могут!
— Проклятие, — напомнил Андрюха. — Даже если ты в жопу трахался, залетел бы.
— Но почему сейчас? Блядь! Возраст, что ли? Ну блядь!
— Папашу-то хоть знаешь?
Игорь скорчился на диване в клубок стыда и ужаса. Дорогой Дима, иногда товарищеская помощь оборачивается вот так, наверное, ты очень хотел стать отцом в свои восхитительные двадцать три! Дорогой Дима, оно само. Нет, дорогой Дима, аборт невозможен, омеги, в отличие от бет, его не переживают, им и без того сложнее забеременеть…
— Я ему ничего не буду говорить.
— Твоё дело, но ты придурок. А я вот хочу руку пожать этому герою, который не побоялся на тебя влезть.
— На себя посмотри, — вскинулся Игорь, — морда протокольная, я вот каждый раз Даниле руку пожать хочу! Вспомни, каким сам был и в какие заварухи лез!
— Пожми руку, — разрешил Андрюха, — а всё остальное я пожму сам.
***
От лета тошнило.
Точнее, тошнило от всего.
Игорь мог есть хлеб, квашеную капусту и почему-то сосиски, любые другие мясные и псевдомясные продукты организм отвергал. Настасья Рыкова, морща безупречный нос, спрашивала:
— Чего ж ты хотел, миленький? Лет тебе давно не двадцать, весь битый, ломаный, дрянь всякую пил постоянно, радуйся, что как-то ходишь!
Игорь делал вид, что радуется, но не мог отделаться от мысли, что вместе с крошечным ещё детёнышем носит в себе и зародыш проклятия, от которого никуда, никуда не деться!
Шумные, яркие, втихаря и не очень втихаря колдующие Рыковы напоминали ему о сборищах на даче Прокопенко — самую малость, потому что тех сборищ ничто не могло заменить. И там всё же не было так громко…
Вкусный запах шашлыков переплавлялся в бензиновую вонь. Вздыхая, Игорь плёлся жевать малину и кислую недозрелую вишню, самым натуральным образом прятался в кустах.
Андрюха заставил его встать на учёт по беременности — мол, надо-надо. Игорь боялся засветить документы, за это его сперва обворчал, потом похвалил старший Рыков, Чёрный Пёс, и притащил откуда-то паспорт и прочие бумажки на имя Ивана Рыкова.
О его происхождении Игорь не спрашивал и вообще не уточнял, насколько легальны эти документы.
Консультация, как ей и полагалось, была филиалом ада на земле (Шмыг обижался и говорил, что в аду такой пакости не придумали). Игорь был слишком худой и слишком быстро набирающий вес, слишком высокий, со слишком узкими бёдрами, слишком старый, слишком всё на свете, и ничем не радовал вечно сердитую докторшу. Визиты в соседний город в здание цвета тухлятины каждый раз становилось мучением. От сопровождения Данилы Игорь отказывался — нехорошо всё же чужого альфу вот так эксплуатировать, — но иногда представлял, как на металлическом дырчатом стуле сидит с ним рядом Дима и парой чётких холодных слов прекращает бесконечные «ах, ну вы рожаете для себя» и «в вашем возрасте нужно больше витаминов».
Тридцать, сука, три — какой же это возраст?!
Но никакого Димы тут не было и не должен был быть. В Питере снова начались взрывы. Пострадал петергофский Большой Каскад и ничем не примечательная стела, одна из многих, стоящих на рубеже обороны Ленинграда. Трупов не было, но были раненые, в том числе серьёзно, и Игорь бы уже сорвался, наплевав на беременный живот, если бы не записки.
Их приносила под вечер здоровенная летучая мышь, выглядящая довольно вежливой, если так можно говорить о подобных тварях.
«Ряд новых странных происшествий, ищу связи. Есть впечатление, что первоначальный план был сломан, и теперь действует не тот злодей, что раньше. Этот, новый, прости за выражение, рукожоп».
«Возможно, в этом замешан Х., признаюсь, это проще, хотя и сложнее чисто технически. Нас меняют на дроны, я теперь аналитик. Удобно. Противно. ФИ расстроен, но держится».
— Надо же, Тууликки, — прищуривался на мышь Андрей. — Знаю этот почерк. Твой… дружеский друг общается с интересными людьми.
Игорь только зубами скрипел. И — держался, сидел на жопе ровно, печально блевал и дёргался на каждый шорох.
Бесполезный, бесполезный, сосуд греха и слякоти, колба для передачи проклятия. Маленький будущий Костя, такой же винтик судьбы, почему ты-то виноват?
— Вы же его не оставите? — спросил как-то вечером Игорь у Данилы с Андрюхой.
— Можем хоть заранее бумагу подписать, — ответил Данила.
Он был человеком, начисто лишённым ненужных сантиментов, и не переубеждал в том, что все знали и так. Пять лет. Может, десять. Двенадцать — уникальный случай, это бате очень повезло.
— Но есть и второй отец, — напомнил Андрюха. — От него же мышь летает? Я не к тому, что мы племянника не ждём, если что.
Игорь отвернулся и промолчал. Строго говоря, вешать будущее дитя на Радовых было так же нечестно, как на Диму, в этой истории не было честных выходов, только неминуемая смерть — ради того, чтобы через двадцать пять или тридцать лет, корчась в такой же невыносимой муке, сидел рядом с кем-нибудь — с Лялькой? — неродившийся Костя и просил не оставить следующее звено в этой адской цепи.
Два раза он уходил в дальний сарай, ставил отворот, чтоб дитё даже случайно не забежало, и делал хорошую крепкую петлю. Рвалась, соскальзывала, не давала уйти, чтоб не мучиться в настоящем и будущем обоим. На третий раз пришёл заспанный Данила, дал по морде так, что едва глаза наружу не выкатились, а потом обнимал, прижимая к себе, пока Игорь ревел, заливая его футболку слезами и соплями.
— Грех грехом не перекрывают, — сказал он. — Андрей расстроится, что в освящённой земле не закопать, опять же.
— Он святой у нас, а ты с чертями водишься, — прогундосил Игорь, — как только в кровати не жжётся…
— Приятно покалывает, — загоготал Данила. — Рожу из колодца умой. И в дом. Чаю. И пельме… ох, прости, братишка, я забыл, что ты не можешь.
— А знаешь, — задумчиво протянул Игорь, — кажется, я очень хочу пельменей.
И длинно, протяжно, глупо всхлипнул.
***
Постоянная тошнота сошла на нет, и жить стало чуть проще. Теперь в брюхо отлично попадали и фирменные данилины пельмени, и андрюхины шашлыки, и собственноручно сваренные макарошки с сыром. Внезапно вылез живот, ещё небольшой, но круглый, и время от времени ощущалось, что изнутри то ли как пёрышком водят, то ли осторожно прикасаются. Каждый раз Игорь замирал, преисполненный чудовищного умиления; Андрюха только ржал, что милота закончится, когда малявка начнёт отбивать печень и почки изнутри.
— Там до него всё отбито, — фыркал Игорь. — Не жалко.
Джинсы перестали застёгиваться, пришлось перейти на треники с верёвочкой и толстовку Данилы — мягкую, заношенную, пахнущую дымом, малиной и нагретым деревом. Запах не партнёра, а брата. Тоже стая, тоже альфа, но совсем другое. Так как Данила был ещё порядочно выше и шире совсем не маленького, мягко говоря, Игоря, толстовки должно было хватить на весь срок.
Сидеть на чужой шее было противно. Игорь искал подработок в сети — статьи, студенческие эссе, платные консультации на юридических сайтах. Приносило это бестолковое дело до обидного приемлемые деньги, местами сравнимые с зарплатой в ментовке. Спина и жопа, правда, уставали от постоянного сидения, и по вечерам Игорь бродил, как тень отца Гамлета, по саду. Там его и нашла летучая мышь с очередной запиской.
«Пожалуй, дело почти раскрыто. Надеюсь, что вскоре ты обо всём узнаешь уже лично от меня. Некий известный тебе одержимый не будет вредить. Всё в порядке, Игорь».
Ничего не было в порядке.
Летучая мышь, покружившись, канула в тёмный вечерний воздух.
— Пойдём домой, дядя Игой, — позвала Лялька. — А то простудисся.
— Иду, малыш, — ответил Игорь и шагнул на крыльцо.
Часть 2. Дима. Телефонов моих номера
Дима Дубин считал себя цивилизованным человеком. Честно считал.
Вся цивилизованность исчезла в нём в один момент при виде полуголого Игоря Грома, злого, наглого, пахнущего невыносимо хорошо — морем, настоящим тёплым морем, которое Дима видел один раз в жизни в раннем детстве.
Ох, наверное, это было очень смешно, где он, альфа, которого путали с омегой (до поры, но), и где Игорь? Но инстинкты не спрашивали, смешно ли Диме.
Чуть позже он понял, что попал ещё хуже. Звериное влечение к красивому омеге могло пройти и прошло бы непременно, но очень быстро Дима понял, что дело не только в запахе и внешности. Игорь был умным, безупречно честным, самоотверженным и несчастным. Слишком шикарный набор, чтобы не влюбиться по уши. Чтобы не полюбить. Чтобы не всё на свете, безнадёжнее безнадёжного, крепче крепкого.
Само собой, повезти Диме не могло. Игорь в этом не нуждался — то ли совсем, то ли от него лично. Смешно же. Альфа породы корги.
Над Димой смеялись, на его вкус, куда чаще, чем он заслуживал, и умение делать равнодушное лицо мало чему помогало. Что ж, по крайней мере, в самых тяжёлых случаях он мог дать сдачи.
Игорь не смеялся над ним никогда — там, где Диме вправду было бы больно, а не там, где он тоже мог улыбнуться.
Любовь была на вкус как дёготь. Дима сжился и смирился с ней так же, как с наследственной близорукостью, и просто шёл следом, пытался накормить и спрашивал у сестры, как накладывать швы.
За год он уже успел привыкнуть к этому, научиться с этим жить, и жил бы, если бы не проклятый и благословенный Северодвинск. Летний Берег Белого моря, запах соли, режущий ветер, тягучая холодная злость на местную бюрократию; Дима был на взводе, горел и мёрз, и своё ужасное предложение озвучил Игорю безо всяких надежд, не думая.
Игорь согласился, и всё, что Дима чувствовал до, превратилось в прах и пепел перед лицом огня, пожирающего целые вселенные.
Глупые, глупые пафосные метафоры. С утра Игорь на Диму еле смотрел. Чтобы убедить его в том, что всё как прежде, ушли все силы, какие он только мог собрать.
Ничего не было как прежде.
Потом Игорь уволился и уехал. Дима едва не сошёл с ума, пытаясь понять, почему, и в конце концов оказался в кабинете Прокопенко перед кружкой горького травяного чая.
— Попустись, младший лейтенант, мальчик молодой, — без улыбки сказал генерал. — Тебя работать оставили — так работай.
— Он говорил, вы будете знать, где…
— Я знаю, а тебе не надо. Там хорошее место и люди хорошие. Пей чаёк, помогает.
Может, это было самовнушение, но в голове чуть прояснилось.
Дима почти поселился на работе, в завалах документов, схем и моделей. У него было слишком мало опыта, информации и времени, чтобы найти нужные концы, приходилось выстраивать аналитически, на соплях и математике, и чувствовать себя бесконечно маленьким и тупым. Всё разваливалось, и если бунт в тюрьме определённо подстроил её начальник, то взрыв на Дворцовой не лез никуда. Это сделал профи, такой профи, что лучше не проверять, насколько.
Если бы можно было, как в кино, заняться только одним делом, а не тонуть в потоке бытовухи, пьяных убийств, таких же пьяных грабежей, поддельных масок Чумного Доктора и прочего подобного! Но Дима не был в кино, он еле барахтался в том, что раньше они вывозили вдвоём с Игорем, и чуть не пропустил информацию о новом взрыве, в Петергофе.
Здесь цепочка развалилась окончательно. Работали явно специалисты — и явно куда хуже, чем подрывник с Дворцовой, на камерах засветились, едва не запалились перед толпой китайских туристов. Подумав, Дима ввёл в уравнение ещё одну переменную, а потом узнал о куче неопознанных трупов в заброшенном доме; судя по всему, там случилось лютое побоище, и противостоял этой толпе прекрасно экипированных людей кто-то один.
Дима рычал, скалил зубы и изнывал от ненависти. То ли чутьё, то ли что-то ещё говорило: это он. Это после встречи с ним Игорь отдал удостоверение, приполз домой жестоко избитым и сказал, что уезжает. Он. Чужой. Угроза.
Как любой альфа, Дима не признавал своими никакие места. Только людей. А этот причинил вред Игорю.
Итак, этот начал дело, но получил то, чего добивался, сдержал слово и отказался продолжать. За это его пытались убить безымянные наёмники, по базе Интерпола — мертвецы уже лет пять, — и не убили. Очевидно, эти люди были не последними, и взрывы могли продолжиться. Интересы этого больше не были затронуты.
С этим работалось веселее, и Дима счёл возможным зайти в гости к одному бывшему, знакомому с оккультной темой куда ближе, чем он сам, абсолютный ноль в любых мистических техниках, зато очень мало восприимчивый к приворотам, отворотам, заговорам, одержимости и другому колдовству.
— Познакомь меня с хорошей ведьмой, Валя, — попросил он. — Хочу кое-кому весточку передать, а без колдовства никак.
Посомневавшись, Валя познакомил, и ничего из этого не вышло.
— От вас потребуется ряд небольших услуг, господин полицейский, — оскалив в улыбке острые зубы, сказала ведьма. — Кое-какие обещания. Содействие в делах, ничего сложного, вот, например, ритуалы…
Сильная альфа в своём логове, она давила, уверенная в своей правоте, Дима фигурально поджимал хвост, понимал себя сопливым щенком, пятился, едва не скулил.
— Нет, госпожа Шарлотта, — с усилием ответил он. — Не пойдёт.
Может, не колдун, но о ритуалах он кое-что всё же знал и прикрывать их не имел никакого желания, права и обязанности.
— Вы такой бедный мальчик, полицейский, — выдохнула она вместе со сладким сигаретным дымом. — Вы ещё вернётесь, хотя сейчас не вспомните и доро́ги ко мне…
Дима коротко кивнул, умирая от необходимости согнуться в поклоне и, возможно, поцеловать носок туфельки. Вышел. Нет, выбежал, осознал себя во дворе-колодце и долго дышал по-собачьи, выгоняя из лёгких сладкий дым и резкий запах дольчегаббановской «Императрицы». Вместе с ними выветривалась память о том, в какой дом, в какой парадный он заходил, на какой поднимался этаж — или спускался в подвал?
Может, надо было согласиться на её условия?
Нет, нет, нет. Речь не шла о жизни и здоровье Игоря, только о связи с ним. Терпи, альфа породы корги. Между долгом и долгом есть только долг.
Спотыкаясь под мелким дождём, Дима шёл по улицам, Петроградская сторона, как обычно, водила его странными кругами, всегда уходящими к «Спортивной», к стадиону, вот и сейчас впереди уже маячило устье Большого проспекта. Болела голова, снова мерещился запах «Императрицы». Поток спешащих людей оттёр его к краю узкого тротуара.
Дверь распахнулась перед самым носом, едва не ударила. Дима ввалился внутрь, скорее, автоматически, а головная боль вдруг разжала слепящие тиски.
Рыжая женщина улыбнулась ему из-за стойки и предложила:
— Проходите. Вам нужен кофе. И, наверное, пирожное.
Пожалуй, на сегодня Диме уже хватило острых ощущений, и он даже не удивился, увидев рядом с хозяйкой Лилю, ту самую Лилю, которой обязан был морем потрясающих ощущений и шрамом на животе. И она здесь. Бывает.
— Поступки одного вида бывают совершены из самых разных побуждений, — вкрадчиво сказала хозяйка. — А бывают и не совершены. Почему так?
— Кое-чего не оправдает и любовь, — ответил Дима мрачно. — Можно принести в жертву себя, нельзя — другого.
— О, старый Враг Волка согласился бы с тобой. — Она перешла на ты легко, и Дима не возражал. — Тебе нужно… что нужно? Передать весточку? Это несложно.
— Что вы хотите взамен?
— Ты расплатился вперёд, — фыркнула хозяйка. — Ты принёс свою жертву в последнюю ночь Йоля, справедливо будет получить в награду не только лилин поцелуй, хотя они очень сладкие…
— Да почему все всё знают обо мне, — простонал Дима. — Я человек-телевизор?
— Не все, а только те, кому надо. Ты можешь приходить сюда раз в две недели и приносить маленькую записку. Моя мышка всегда рада погостить у… в общем, рада развеяться.
Выдрав листок из блокнота, Дима написал что-то условно внятное и попросил ещё кофе. Теперь ему просто хотелось спать, но надо было возвращаться в управление, и он пошёл — пешком, вытряхивая из головы дремотную одурь. Смотрите, какой хороший мальчик, торопится вечером в управление! Ради аналитической, ха-ха, работы. На оперативно-розыскных мероприятиях теперь старались дроны, и плохо, на димин взгляд, старались, зато управление было завалено бесконечными фотографиями подозреваемых во взрывах…
Старые часы отсчитывали минуты. Схемы складывались, не складывались, складывались опять.
От кофе уже было кисло и скользко во рту, но Дима налил себе ещё и досадливо сжал кулак, когда понял, что притащил к машине ещё одну кружку, чуть надколотую, с гербом управления.
Никто не лазил в промпты, которыми руководствовались дроны, кидали свои, более или менее криво составленные, да и всё. Найти нужный в списках было сложно. Всю ночь Дима перекапывал ориентировки, записывал в блокнот — нафиг копирование! — подробности, и к утру сидел уже совершенно никакой, зато с двумя комплектами фотороботов. Первый был размытый и неточный, как раз по нему на улицах задерживали каждого третьего крепкого мужчину и некоторых женщин. Второй — такой подробный, что лицо вставало перед глазами, «задерживать, стрелять на поражение».
Пожалуй, Дима уже понял, но для очистки совести полез в базу данных детдома «Радуга», нашёл фото (якобы покойного) выпускника Волкова и перерисовал, добавив десять лет.
Пазл сложился.
Не хватало там только одной детальки: Разумовский всё ещё находился в больнице. Почему? Игорь ходил к нему, досадливо жаловался, что с одержимыми надо поступать не так и пробовал даже ходатайствовать о переводе в другое место или приглашении специалиста. Вряд ли этот — Олег Волков — не понял, что его милый друг не в себе, точнее, в себе, но не один?
Дима расставил по столу фигурки, кружки, ластики и прочую мелкую дребедень.
Итак, у Разумовского или его подселенца был план, включающий неуловимого и крутого Волкова. Чтобы исполнить этот план, Волков, видимо, нанялся к Хольту. Хольт, в свою очередь, хотел доказать эффективность своих дронов и устраивал взрывы. После первого схема сломалась, потому что Игорь повёл себя так, как никто не мог предсказать, а Волков, видимо, в своих рамках играл честно и отказался продолжать. За это Хольт пытался его убить, но только потерял часть наёмников, возможно, поэтому взрывы случались нечасто.
Найти подрывников — не по промпту, который можно выбросить в мусорку, а по старинке. Доказать связь с Хольтом. Вероятно, здесь нужно действовать строго через Архипову, вряд ли она рассчитывала, что полицейская реформа будет сопровождаться уничтожением памятников?
Поговорить с Разумовским. Или с тем, кто там в его голове рулит.
Начать и кончить.
Педантично разобрав схему, Дима подумал ещё о Волкове, досадливо ощерился и заранее смирился с тем, что это будет неприятно.
***
Разумовский выглядел невменяемым. Грязный, поникший, он покачивался над шахматной доской, где разворачивалась сицилианская защита.
— А ваш напарник мне кофе приносил, — сказал он.
— И я могу, — сказал Дима. — Вам с сахаром?
— Какой угодно.
На димин взгляд, кофе не очень помог, но Разумовский устало посмотрел из-под слипшихся волос:
— Чего же вы хотите за эту очаровательную взятку?
— Почему вы всё ещё здесь? — прямо спросил Дима.
— А где мне быть, на кладбище?
— Вы знаете, о чём я. Чёрные начали, но белые пожертвовали ферзём, и партия развалилась.
— Пат, — поправил Разумовский. — Кстати, я не умею играть в шахматы.
Он покосился на зарешёченное окно.
— Может, у него есть ещё план. Я не знаю. Я ничего не знаю, я должен быть здесь. А вы ничего не докажете.
— Я могу доказать, что вас нужно забрать отсюда.
— В суде? Вы дурак? А вроде юрист!
— В каком ещё суде, — вздохнул Дима. — Доказать тому, кто не знает, который из ваших голосов слушать. Вас не лечат здесь.
— Вы точно дурак. — Разумовский отвернулся. — Ну попытайтесь. Он придёт ночью.
Дима умел становиться незаметным. Это несложно, когда ты маленькая собака корги с невыразительным лицом, одетый так, будто порылся в дедовом шкафу. Покинув больницу, он нашёл укромное место в необжитой части форта и дождался ночи. Холодно было очень, опять моросило, и на сердце как-то тоже. Каждый звук с моря доносился отчётливо, а уж мотор катера было не пропустить.
Олег Волков встретил его прямым в живот — Дима и мяукнуть не успел, полетел спиной на камни. Нога в грязном берце уже летела в лицо, добить, но Дима успел откатиться, обдирая скулу и ухо, и крикнуть:
— Ты должен забрать Сергея!
— Что? — Волков остановился. — А ну говори понятно, иначе по кускам в залив полетишь!
— Одна нога здесь, другая там, обычный день в Санкт-Петербурге, — проворчал Дима, сел, потом выпрямился, потирая рёбра. — Что ты делаешь здесь, если уже не работаешь на Хольта?
— Ты ничего не докажешь, пронырливая мразь, — осклабился Волков.
— Мне нужно остановить Хольта, а не тебя. Ты, видимо, сдержал слово.
— Ух ты, как скалишься. — Волков хохотнул. — И не страшно! Или что, этот Гром — твой? Ты на него по лестнице лазаешь?
— Подпрыгиваю, — угрюмо ответил Дима, пытаясь изгнать из головы сладкие и ненужные воспоминания о длинных-предлинных ногах, закинутых на плечи. — Какая тебе разница, твой тебе по росту подходит. Пока что. А ты его не увозишь. Или не знаешь, где найти экзорциста?
— Нет.
Волков скрипнул зубами.
Дима задумался. Он слышал о том, что таким экзорцистом был дед Игоря. У него точно оставались ученики. Можно было бы спросить совета, но для этого — окончательно устранить угрозу.
— Я познакомлю тебя со специалистом, когда в этом городе и в этой стране не будет Хольта и его дронов.
— Гарантии, малыш.
— Какие у меня могут быть гарантии кроме слова офицера?
— Ах ты сука, — заржал Волков, — ах ты сука такая! Вернул! Будут тебе свидетельства, доказательства и прочая ваша мусорская хуйня. А сейчас сдрисни. Мне похуй, как. Не порть свидание.
Дима пожал плечами и цинично угнал чей-то катер от причала. Игорь Гром и Игнат Бустер умели учить плохому. К тому же он просто взял ненадолго. Для оперативных нужд.
Уставом он и так уже, фигурально выражаясь, подтёрся неоднократно.
***
Через два дня у Димы на столе лежали записи переговоров Хольта и неизвестных наёмников, фотографии, копии документов, письма, флэшка с видео…
Кажется, голландский гость считал себя самым умным и даже не озаботился подчисткой хвостов, Волков же отыскал всё.
Риск был порядочный, но Дима взвесил все про эт контра, осторожно посоветовался с Прокопенко и отнёс всю эту восхитительную дрянь Архиповой.
Иногда некоторым людям везёт. С Димой это случалось нечасто, да и вкус удачи бывал противный (не думать про Северодвинск, не вспоминать хриплое, беспамятное «Димка, милый»). В этот раз, однако, судьба не выпендривалась, и Архипова была именно в той ярости, какую хотел Дима.
Дальше обходились уже без него. Всё соединилось в кашу: торопливое следствие, побег Разумовского (да неужели!), какая-то истерическая вспышка преступности в городе. Уля, когда Дима нашёл время заскочить в «Райдо», потребовала носить бронежилет. Постоянно.
Он отнёсся к этому довольно скептически, но послушался.
Вряд ли кому-то нужен именно он, скромный младший лейтенант, пыхтящий над таблицами в отделе аналитики? В таком качестве он присутствовал на большом совещании, прячась за широкой спиной Прокопенко.
Дима очень давно не спал, мало ел и слишком много беспокоился. Именно поэтому на дроны, влетевшие в кабинет Архиповой через окно, отреагировал слишком медленно, успел снять выстрелом один, а потом стало темно.
Пару лет назад он был кончил в штаны, очнувшись под красивой омегой, прижавшей рот к его рту. Архипова была чертовски хороша, и даже в вопросах искусственного дыхания и непрямого массажа сердца…
Пару лет назад да, а сейчас Дима только задёргался, как помирающая лягушка, и попытался сесть. Предупреждение Ули спасло ему жизнь.
— Что?.. — с усилием спросил он.
— Второго Фёдор Иванович сбил пресс-папье, — ответила Архипова. — Рука мастера! Целились они в вас и в меня, но вы в бронежилете, а я спряталась под стол. Все живы, лейтенант.
— Младший.
— Уже нет.
Дима тоже захотел под стол — и там поспать часок-другой. Или денёк-другой.
Задержанный Хольт пробовал свалить атаку дронов на Разумовского, который якобы перехватил контроль над ними. В результате телевидение окончательно превратилось в проходной двор, потому что беглец появился в эфире одной из самых популярных передач, сообщил, что никого убивать не собирался, а контроль вот прямо сейчас перехватывает — и расшарил экран, по которому бежали строчки кода.
Все оставшиеся дроны слетелись на свалку в Красном Бору, сели там рядочками и дружно взорвались. Пожар потом тушили ещё сутки.
Разумовского, само собой, не поймали, да и не очень старались, скандал с дронами перекрыл даже имя Чумного Доктора. Архипова собиралась уйти в отставку, публично признав себя виновной в ошибке, но её не отпустили. Реформу свернули и откатили назад, Диму же вызвал к себе Прокопенко и положил перед ним на стол потёртое удостоверение и жетон.
— Теперь, думаю, пора, — сказал он. — Мы восстанавливаем всех попавших под сокращение. Езжай, Дубин, под Дубну, и нет, я не шучу, оно так само. Думаю, там ждут. Для телевидения тебя уже всё равно сняли, герой.
— Я нет, — мотнул головой Дима. — Есть поехать под… эту самую!
— И пирогов на дорожку возьми.
Пироги Дима слопал ещё по пути на вокзал.
***
В маленьком посёлке пахло осенью — яблоками, мокрой землёй, дымом. Дима без труда отыскал нужный дом — может, его и вправду ждали?
У ворот его встретил незнакомый альфа формата «шкаф», красивый, как сволочь, несмотря на холодный день — полуголый, наверное, чтоб татухи было лучше видно.
— Иди в дом, — усмехаясь, велел он и отошёл к горе дров. В его лапищах колун казался игрушечным.
Дима испытал сложную смесь восхищения, желания поджать уши и злобно укусить одновременно.
В большом доме было светло, тепло, негромко бубнил телевизор. Показывали ту самую программу, для которой Диму вымазали тройным слоем грима и заставили учить речь.
— Ого, вашу маму и там, и тут передают, — сказал Игорь с дивана и медленно, неловко поднялся.
Дима рванулся к нему обнять прежде, чем что-то сообразил, уткнулся носом в серую толстовку, пахнущую тем, чужим, что рубил дрова, и едва не разревелся.
— Справился, Димка, да? — мягко спросил Игорь. — А я и не сомневался.
Он отступил немного, и стало видно, что эта отвратительная толстовка велика ему в плечах, но натянута на животе, и этот живот никак нельзя объяснить обильным питанием или чем-то вроде.
Кто бы не захотел детей с этим красивым альфой в этом красивом доме? Глупо и ревновать. Всё глупо. Надо радоваться. За них.
Сделав над собой нечеловеческое усилие, Дима выдавил:
— Поздравляю? Я, э, рад. Твой, э, партнёр выглядит надёжным.
— Мой, э, кто? — изумлённо передразнил Игорь. — Это Данила, брат. Ну, муж брата, но то же самое.
— Что за балабановщина, — пробормотал Дима. — Но тогда… но… получается, это когда мы?..
— Я ни на чём не настаиваю, — сказал Игорь. Взгляд у него был виноватый, больной, измученный. — Сильно оно тебе, что ли, надо? Вышло вроде как без согласия.
Дима моргнул и снова очень остро ощутил недосып каждой вялой клеточкой мозга.
— Как без согласия, если я сам предложил? И как это не надо? Почему не надо? Ты сдурел? Ты из-за этого ушёл?
— Нет, я тогда не знал. — Игорь засопел совсем по-детски. — Я и не думал, что вообще могу.
Было слишком много всего. Никогда прежде Дима не задумывался о таких материях, как родительство, и теперь лихорадочно размышлял обо всём сразу, невежливо упав на подлокотник дивана.
— Это надо кроватку там и прочее. Ремонт какой-то, ну, чисто подмазать. Врача найти нормального, ладно, это знаю, кто поможет, и декрет… блин, я забыл, делится он у нас или нет, я проспал семейный кодекс…
— Димка, — осторожно позвал Игорь, устроившись рядом, — у меня глюки или ты там уже декрет планируешь? И кроватку? Какую ещё кроватку?
— Икеевскую, наверное, — машинально ответил Дима. — Эм, ой, погоди. Я тебя ни о чём не спросил. Ты не хочешь? Ты хочешь остаться здесь?
— Ты глупый, — пробубнил Игорь, как большая грустная сова. — Ты соображаешь, во что лезешь? Это ж, ну, ребёнок. И я. Тебе не кажется, что ты заслуживаешь чего-нибудь получше?
— Сам глупый. — Дима закрыл глаза. — Я уж сам знаю, чего заслуживаю. Я тебя люблю вот сколько знаю. Ладно, минус неделя. Может, я не думал про детей, но у меня повода не было!
— На мне проклятие, — проговорил Игорь. — Семейное. Оно заставляет продолжить род. Чтобы дитя потеряло отца через несколько лет. Обычно не меньше пяти. И не больше… не больше двенадцати.
Дима сполз по подлокотнику и привалился к Игорю плечом. Желудок щекотал острый холод. Проклятие? И он хотел, как обычно, остаться с этой бедой один?
— Ты точно не виноват, — продолжил Игорь. — Только я — и проклятие.
— Мы что-нибудь придумаем, — сцепив зубы, пообещал Дима. — Разберёмся. Отставить смерть. Не положено.
Игорь засмеялся — сипло, надтреснуто, и поймал димину руку своей, погладил ладонь большим пальцем. С полупридушенным всхлипом Дима потянул его на себя и наконец-то поцеловал так, как хотел давно, настолько давно, будто всегда.
Если бы не вернувшийся в дом Данила и ещё какие-то люди, вот прямо на этом диване бы и…
— Ого, — насмешливо протянул небритый мужик, источающий невидимое глазу, но несомненное сияние вроде солнечного. — Так вот кому я должен руку за смелость пожать!
— А потом пошутить про лесенку, я понял, — обречённо ответил Дима. — Да, подставляю. Или подпрыгиваю.
— Я-то думал, что лёжа проще.
— Замолчите, ироды, — взмолился Игорь.
— Дядя Игой, я тозе хочу плыгать на лесенке, — заявила маленькая девочка со смешными тонюсенькими косичками.
После этого серьёзных разговоров уже не получилось.
За ужином Дима спросил:
— Кто-то из вас знает экзорциста? Ну вот как ваш дед был?
Засмеялась даже Лялька, обрызгав весь стол киселём.
— Папа Даня изгоняет всех плохих, — снисходительно сказала она. — Папа Даня бе-со-ёб!
— Бесобой, детка, — со страдальческим лицом поправил Андрей.
***
Способы, чтобы передать сообщение, у Радовых были свои (может, магические, а может, спецназовские, Дима не вникал, у него осталось не так-то много работающих мозговых клеток).
— Вот этих я в дом не пущу, — предупредил Данила, — не просите даже.
— Не собирался и просить, — отозвался Игорь.
Дима полагал, что он захочет увидеться с Разумовским и посмотреть на обряд изгнания, и уже готовил логичные аргументы против, но Игорь отказался сам.
— Сам бы, может, и глянул, но я не один, а такая дрянь нерождённых любит. Езжай сам, к тебе не зацепится.
— Он типа Андрюхи, — согласился Данила. — Святой. Доверил бы ему семейный крест, солнц?
— Временно, — поразмыслив, решил Андрей. — Но да.
Волей-неволей Дима представлял себе какое-нибудь мрачное кладбище, пентаграммы, зловещее зелёное сияние… ничего этого не было. Кабинет эзотерических практик Чёрного Пса выглядел как смесь тату-салона и приёмной врача. Светлый такой, практически стерильный, с привинченной к полу кушеткой.
Волков, чисто выбритый и хорошо подстриженный, ничем не напоминал заросшего бородой наёмника; Разумовский вот не очень изменился, и Диме стало его жаль. Исхудавший, бледный в синеву, глядящий в пол, бывший Чумной Доктор казался отсутствующим в этом мире.
— Пришлось транки вколоть, а то бы всю хату пожёг, — пояснил Волков. — Эта хтонина догадалась, куда мы собираемся, а Серый её уже не контролирует. Пристрелить меня хотел.
— Обычно не хочет? — уточнил Данила.
— Обычно он крови боится. И громких звуков.
После этого Дима ждал чего-то зрелищного, может, даже потусторонней драки, но его неодарённый взгляд видел немногое. Данила стоял очень прямо, татуировки на его руках светились всё ярче и ярче. Резкий сложный жест — разрывающий уши визг — вспышка невидимого, но ощутимого пламени — вскрик Разумовского — тишина.
— Откормленная хрень, — тяжело дыша, констатировал Данила. — Убивала много. С корнями выдирал. Теперь, служивый, такое дело: увози своего мужика туда, где потеплее и посолнечнее, там ищи хорошего психотерапевта, который с постэффектами одержимости работает, вкусно корми и сладко еби. Разберёшься, короче.
— Сколько я должен? — спросил Волков.
— Не сколько, а что, — поправил Данила. — Не трогать мою семью. Если что, Игорь Гром в эту семью входит. Ваши рабочие разборки меня не касаются, пиф-паф, полиция, фигиция, а вот личная месть уже не понравится. Совсем. Усёк, служивый?
— Не пугай, я пуганый. Усёк. Нахер он мне сдался вообще?
— Вот с этим тезисом и живи дальше, — хмыкнул Данила. — Договорились.
Только сейчас Дима понял, как трудно было дышать в кабинете до этого. Сейчас как будто бы адское пламя любезно отодвинулось, помахав на прощание языком огня.
***
— Теперь эта история точно закончилась, если не считать вопросов к доброму доктору Рубинштейну, — произнёс Игорь. — Задавать их буду уже не я.
— Может, я, — предположил Дима. — За тебя.
Игорь поморщился и взял себе ещё кусок мяса, столкнулся руками с Данилой.
— Погоди, Игорёха. Стой. Лапу дай. Солнц, посмотри на него!
— Смотрю, — недоуменно откликнулся Андрей, — вроде лицо чистое и на человеческое похоже…
— На проклятие смотри!
— На про… ох, Даня!
— Что, что? — задёргался Дима.
— Его больше нет. Игорь, ну, сам в себя загляни!
Игорь побледнел так, словно собирался упасть в обморок, и, едва шевеля губами, сказал:
— Его правда нет, и я не знаю, когда оно исчезло.
— Это уже несложно. — Андрей сощурился, всмотрелся в него. — Снято по условию. «Проклинаю тебя и род твой, да не прервётся он, но да не повзрослеют при родителях дети, пока ты не откажешься от честного боя в своём доме, как отказалась я».
— А я отказался… я отказался… я не стал… мой город…
— Твой город справился и без тебя, — ласково произнёс Андрей. — И ты. И все. Теперь уж до ста лет не помирай.
По лицу Игоря катились крупные слёзы — вряд ли он замечал их сам.
***
Андрей и Данила сразу с шуточками-прибауточками намекали, что звукоизоляция в комнате хорошая, а кровать крепкая. Дима был только за проверку этих утверждений, но боялся. То, что совершилось под влиянием гормонов и инстинктов, неразумное и невозможное, сложно повторить на свежую голову, особенно с учётом некоторых обстоятельств. Гугл не очень помогал, а задавать вопросы Андрею Дима стеснялся.
Так и спали рядом по-пионерски.
— Ужасно сам себя бешу, — раздражённо сообщил Игорь. — Пузо это. Толстый стал. Скажи честно: очень противно смотреть?
— Как противно? — оторопел Дима. — Очень приятно смотреть!
Он положил ладонь на круглый живот и погладил. Изнутри не откликнулись — у малыша было своё мнение о том, стоит ли подавать сигналы. Игорь поймал димину руку.
— Не надо?
— Надо. Хочется пиздец как. Говорят, что не вредно, если тонуса нет.
— Тогда начнём всё же с того, с чего должны были.
— С поцелуев?
— Ага.
Целовались долго, очень долго, пока не онемели губы, не начало сбиваться дыхание. Дима наконец-то мог ласкаться столько, сколько хотел, трогать и пробовать на вкус. Игорь цеплялся за него, словно утопающий, от каждого прикосновения жёстких пальцев по спине пробегала дрожь, собиралась жаром в паху. Всё плыло, растворялось в горячем тумане, пока Дима целовал, гладил, вылизывал, добиваясь коротких сладких стонов, уже совершенно счастливый от того, что это можно, что это по правде.
— Хватит уже, — выдохнул Игорь. — Я хорошо помню кое-что ещё. Немаленькое такое.
Посомневавшись, Дима выбрал всё же позу на боку, откуда мог везде, куда хотел, дотянуться, и окончательно потерялся в ощущениях, слишком хорошо было, и жарко, и мокро, и тесно, и так, как не опишешь словами.
— Димка, милый. Димка. Укуси.
Наверное, об этом тоже договариваются до того, как обзаводятся детьми, но какая разница? Гладкое влажное плечо так удобно маячило перед самым носом, Дима вцепился зубами — и взвыл, срываясь в длинный, почти мучительный оргазм.
Потом, с трудом соображая, доглаживал пальцами, целовал спину, зализывал метку, и не было в голове ни одной мысли, только блаженная звенящая пустота.
***
— Я вернулся в мой город, — процитировал Игорь, оглядываясь.
Невский проспект, как всегда, бурлил и сверкал, обелиск на площади Восстания уже восстановили после взрыва, и вряд ли кто-то вспоминал о летних ужасах. Никакие дроны по небу не летали, только круглая, как желток, луна поглядывала из-за крыши.
— Думаю, он тебя ждал, — ответил Дима.
— Хорошо если так. Теперь всё равно не будет как раньше, да и плевать. Отведи меня домой.
Дима ухватился за символически подставленный локоть и первым сделал шаг на проспект.