Work Text:
Долгие годы Урал своим малахитом славился. По всему миру наш камень гремел!
Но пришел день — и исчез малахит на Урале. Кончился! Хозяйка увела.
Почему это случилось, никто толком не знает. Как водится, думают разное.
Одни говорят, обиделась Хозяйка на то, что из уральского малахита столбы вырубили и в самой главной сам-питербурхской церкве поставили.
Другие иное молвят. Дескать, и впрямь осерчала Хозяйка на людей — но до сам-питербурхской церквы ей дела мало. Важнее то, что на Урале люди стыд потеряли: без всякой жалости лес рубят, зверя бьют, рыбу вылавливают. А жадин Хозяйка испокон веков карала сурово.
Третьи вспоминают Степана, четвертые — Данилу-мастера. Выделяла их Хозяйка среди прочих, а когда ушли — и сама умалилась. В этом-то у тайной силы все как у людей: потеряешь того, кто дорог, — часть сердца умрет. А какое сердце у Хозяйки? Малахитовое, знамо дело.
Ну, как оно было на самом деле, я не ведаю. Другое понять хочу — как вернуть малахит на Урал. Много я по родным местам ездил, с разными людьми говорил. Вот и расскажу, что от них услышал.
***
Стоит в самых глухих уральских лесах избенка одна — даже не избенка, а балаганчик вроде того, что Кокованя для охоты поставил. Днем этот балаганчик не найти, а вот ночами, особенно зимними, его издалека видно. Даже в самый поздний час в окошках огонь горит, да такой сильный, что смотреть больно.
Вот вам первая странность: ни одна свеча, ни несколько их такой яркий огонь дать не могут. Откуда же он берется и кем сберегается ночами? Многие из путников, кто тот свет в окнах видел, тоже хотели разобраться. И шли к нему.
Вот и вторая странность: вроде недалеко стоит балаганчик, а не дойти до него никак. Сначала речка путь преграждает, и тоже странная: даже в самый лютый мороз не замерзает. Те, кто сможет ее перескочить, ног не замочив, дальше идут. А если поскользнешься на обледенелых берегах и упадешь — больше балаганчик не увидишь.
И тут уж неизвестно, кому больше везет. Потому что ежели упадешь, то поднимешься целым и невредимым и дорогу домой найдешь почти сразу же. А вот если путь продолжишь — новая преграда возникнет. Появятся перед тобой здоровенные волки и огромадные совы. Звери воют, птицы ухают — не нападают, но и вперед не пропускают.
Убили ли кого из путников эти стражи, я не знаю, потому как с мертвецами разговаривать не умею. А выжившие выбрали одно из двух. Те, кто не чувствовал в себе силу с поганью лесной схлестнуться, отступали. Не убегали — именно отступали спиной вперед, глядя на нечисть, что путь преграждала. Когда скрывались волки и совы за деревьями, можно было повернуться лицом к тропинке и возвращаться обычным порядком. И опять же — путь домой почти сразу же находился.
Но были и те, кто нечисти лесной не убоялся и заметил в ней одну странность. То, что совы на деревьях сидят, — дело житейское, где ж еще птицам располагаться. Но вот обычные волки на ветки залезть не могут, потому как собакам родня, а не кошкам и не медведям. А волки, что балаганчик сторожат, именно на ветвях располагаются — стало быть, звери не настоящие, а обманные. Люди, которые это поняли, не отступали, а шли вперед, словно бы нет на пути никакой лесной нечисти. И не трогала она их — видно, и впрямь не живые звери, а обманка. Миновав волков и сов, оказывались путники в аккурат на краю полянки, где балаганчик стоит.
Тут-то и появлялась перед ними девица-краса. То есть краса-то краса, но что-то странное в ней есть, конечно. Никто из тех, кто девицу видел, не может сказать, во что она одета, — все помнят только темные волосы и пристальный взгляд. Именно с глазами ее что-то не так, — не мертвые, нет, но и не совсем живые. И прямо в душу тебе смотрят. Сами понимаете, до девицы этой добирались не все, а только самые ловкие, смелые, упорные да толковые. Знали, что судьба их сейчас решается, — и думали о самом важном для себя. Одни хотели людей порадовать, другие — тайны мастерства открыть, третьи — вернуть Уралу самое славное его сокровище. С жадинами да злыднями мне говорить не доводилось: или они вовсе до девицы не доходили, или от нее не вернулись. Но кто бы что ни думал, глядя девице в глаза, заканчивалось все одинаково. Слышали удальцы звонкий девичий голос: — Нет! Не то… А потом перед их глазами все меркло. Когда тьма рассеивалась — оказывались удальцы на берегу речки на том самом месте, где через нее перепрыгивали.
Тут и третья странность обнаруживалась. Никто и никогда не замечал огни балаганчика в снегопад — только в ясную погоду. Но вернувшиеся от девицы к речке не видели на другом берегу своих следов — лишь нетронутый наст, притом давно слежавшийся. Словно и не ходили вовсе! А четвертая странность — самая непонятная. Все, кто от девицы возвращался, путь домой находили легко — но для этих путников всю обратную дорогу и сугробы в холода, и земля в теплынь сквозь ночную тьму малахитом блестели. Да, знаю я, что малахит во мраке не светится, и те, кто мне о балаганчике рассказывали, тоже не вчера родились. Но, все, не сговариваясь, говорили именно так: приглянешься — вроде снег и земля, глаза отведешь — опять покажется, будто по малахиту шагаешь…
***
Вот и вся история. Одно осталось добавить: во второй раз увидеть балаганчик пытались многие, но не сумел никто. Что тут к чему и почему все так — мне неведомо. Сами кумекайте: не маленькие уже. Мне-то до балаганчика не добраться: давно живу, сил мало осталось. Но надеюсь, что однажды у кого-то из молодых получится. Ведь если есть по-прежнему малахит на Урале, — значит, вернуть его можно. Надо только понять как. А молодые всегда зорче стариков видят — не завтра, так чуть позже кто-то да разберется.