— …оплата ежедневная. Как проснётесь, вам ассистент деньги передаст. Всё понятно?
Ван Ибо кивнул, ещё раз осматривая комнату: выглядела она совершенно обычно, только над кроватью перемигивались огоньками какие-то приборы. В воображении Ван Ибо представлялось, что его в подобном эксперименте должны были оплести проводами, засунуть датчики даже в задницу, подключить электроды и что там ещё делалось во всех приличных фантастических фильмах. Вместо этого ему предлагалось являться сюда (трезвым) и спокойно спать — даже пижаму предоставляли. Мягкую кстати.
Так что Ван Ибо вернулся в исследовательский корпус уже к десяти, никого не встретил — таинственный ассистент то ли прогуливал, то ли был занят — переоделся в клетчатую, как из фильмов, пижаму и сладко заснул, нисколько не потревоженный перемигиванием приборов. Подумаешь, приборы, у него в комнате иногда трахаться умудрялись, пока он спал. А тут…
Открыл глаза Ван Ибо уже не в исследовательском корпусе и поначалу изрядно перепугался — потом дошло, что он во сне. Потрогал плюшевого льва, косматой гривой щекотавшего лицо, постель, застеленную мягкой простынёй с космическими кораблями.
Потом заметил руку. Свою, но будто бы чужую. Пошевелился, перебрал пухлыми короткими пальчиками, с удивлением подумал: “Какие оказывается маленькие у детей ногти”.
Во сне ему было снова лет пять, льва звали сяо Бо, и Ван Ибо — тогда ещё Ван Цзе — таскал его за собой повсюду за залоснившийся от детских рук хвост. Ван Ибо потрогал сяо Бо, тот улыбнулся в ответ: расползлась в сторону вышитая улыбка, лев двинул головой и спрыгнул на пол, поманил за собой.
Подавив желание завопить, Ван Ибо выбрался из постели.
Должна была зайти мама, она всегда будила его по утрам, но её всё не было, а сяо Бо ковылял на плюшевых ножках к двери. Ван Ибо пошёл следом, замер, засмотревшись на небо — странное то было небо, по нему не бежали облака, не висело в нём солнце или луна, да и цвет был ярко-зелёный, сочной весенней травы, выбравшейся из снежно-пыльного плена.
Лев укусил его за ногу.
Вскрикнув, Ван Ибо бросился к игрушке, забыв, что он взрослый в теле ребёнка, что всё это сон и не произойдёт ничего. Сяо Бо прыгнул, в прыжке вырастая, приземлился уже настоящим львом — запахло пыльной шкурой огромной кошки, пахнуло гнилью из развёрстых клыков, и Ван Ибо почему-то кинулся на него с криком, на ходу теряя пижамку в сереньких мишек Тедди.
Теперь на груди у него сверкал доспех, в руке он сжимал копьё, а вокруг кричал Колизей, люди требовали хлеба и зрелищ. Слепило почему-то сиреневое солнце с салатового безумного неба, а лев — сяо Бо ли ещё? — рычал и скалил клыки, шёл кругом, стекая по бокам хвостом.
Всё-таки, сяо Бо: хвост лоснился, захватанный детской ладонью.
— Бежим! — крикнул кто-то и схватил Ван Ибо за руку. — Давай же! Он ведь сожрёт!
И потянул в сторону, к трибунам, где кричали всё громче и жутче, а растерянный Ван Ибо выронил копьё. На бегу с него осыпался доспех и становилось страшней — сяо Бо так и мчался за ними, шевелил тухлым дыханием волосы на затылке, а наручи ударили его в губчатый блестящий на сиреневом солнце нос.
— Лев! — попытался докричаться до своего спутника Ван Ибо. — Он сейчас…
Спутник оглянулся: блеснули глаза, скривились красивые губы. Вскинув руку, незнакомец вспрыгнул на первый трибунный ряд — слишком высокий, далёкий, закрытый, запретный — и там же оказался Ван Ибо, взглянул в перекошенное лицо зрителя, заметил палец, опущенный вниз. Через миг они вспрыгнули на цезарские плечи, незнакомец безжалостно смял бронзовую (наверное) пряжку плаща, и они помчались по воздуху, опираясь на из ниоткуда взмывавшие плиты.
Ван Ибо оглянулся: лев отстал, затерялся в кричащей толпе, но смотрел глазками пуговками — мёртвый и уже неопасный, снова превратившийся в сяо Бо, только хвост теперь почему-то был настоящим.
— Сожрали бы тебя! — выдохнул незнакомец. — Сожрали бы!
— Но это сон. Что бы такого случилось?
— Думаешь, во сне приятно, когда тебя жрут?
Стоило бы задуматься: незнакомец вряд ли ведь ошибался. Но Ван Ибо было не до того, он стоял на вершине лестницы, устремленной в небеса, вокруг была только их зелень, и сиреневое солнце нестерпимо напекало плечи, а незнакомец был ослепительно — ослепительнее солнца — красив.
— Ты меня слышишь? — строго спросил тот.
— Нет.
— Ну, хотя бы честный, — закатил глаза незнакомец. — Но сейчас вот послушай! Во сне тебе будет точно так же больно! И сожрут тебя, и убьют, и запытают как будто бы по-настоящему!
— Думаешь, мне снятся такие сны? Я как-то больше по… не знаю даже, по чему, обычно не помню.
— А теперь запомнишь! Запомнишь! И будет больно! Так что постарайся не умирать!
Велел и спрыгнул. С самой вершины лестницы в небеса, когда до земли не разглядеть, сколько!
— Ты разобьёшься! — закричал Ван Ибо. — Как же “тебе будет всё так же больно”?
— Я умею летать! — донеслось в ответ, и незнакомец взмыл к салатовому яркому небу. — Это ведь сон!
— И правда, — согласился Ван Ибо.
Учитель из незнакомца вышел дерьмовый, а Ван Ибо выяснил, что разбиться в лепёшку — это чертовски больно.
🌙🌙🌙
— Ты всё неправильно понимаешь, — вздохнул всё тот же незнакомец, просочившись в камеру Ван Ибо прямо сквозь стену. — Сон — это не то, что ты пережил за день.
— И потому в день, когда я смотрел “Побег из Шоушенка”, я вынужден ковырять стену ложкой?
— Ну, может быть, совсем чуть-чуть. — Для наглядности он показал пальцами. — Но тебе ведь совсем необязательно! Отдохни здесь! Почитай! Позанимайся своими делами! Потом проснёшься, а ты как следует выспался на нарах.
— И что почитать? Тем более, что я предпочитаю “Пабг”.
— Что угодно! Вот, смотри!
И вынул из воздуха книгу.
— “Секс при болях в спине”? Ты уверен, что хотел показать мне её?
Незнакомец озадаченно посмотрел на обложку.
— Вообще-то я планировал “Властелина колец”. На худой конец, может быть, Симмонса.
— Нет уж, спасибо, давай сюда секс. По названиям слышу, предлагаешь нудятину.
— Ты не слышал про Симмонса?! Так не пойдёт! Ну-ка, хватайся!
Ван Ибо пожалел, пожалуй, через секунду — аппарация в “Гарри Поттере” и та обещала быть поприятнее. Мир сложился, исчез, они с незнакомцем повисли в безмолвной безбрежной тиши, и небо тут не было ни голубым, ни зелёным: его просто не было; ни неба, ни земли, ни воды — ничего, только они вдвоём.
Рука незнакомца казалась гораздо меньше в руке Ван Ибо.
— Смотри, — шепнул он, неожиданно остановившись. — Это Шрайк.
Плевал, честно говоря, Ван Ибо на всякого Шрайка.
Незнакомец остановился так резко, что Ван Ибо налетел на него, прижался грудью к спине, чуть не носом ткнулся в растрёпанные, чуть длинноватые волосы. Губы болели в желании прикоснуться к тёплой шее, напряжённо замершей перед ними.
Интересно, дело во сне или в самом незнакомце?
Ван Ибо готов был поспорить: второе.
— Смотри же! — велел загадочный спутник. — Смотри!
Из тумана показался хрустальный шпиль, блеснул в неверном незнакомом свете, а следом плеснул туман, раскрылся цветком, а через секунду Ван Ибо решил, что жуткой чудовищной пастью — из неё вышло нечто.
— Шрайк… — благоговейно прошептал незнакомец и оглянулся. — Видишь? Во сне и так можно!
— Если ты про эту взбесившуюся мясорубку-мутанта, то вижу. Хотя предпочёл бы не. Я в детстве боялся темноты, и вот одна из причин.
— Ты уже его видел? Всё же читал “Гиперион”? — тут же оживился незнакомец и развернулся, но почему-то не отстранился, и теперь смотрел прямо в глаза, прижимаясь грудью к груди. Неумолимо вставало. — Будь осторожен, жизнь зависит от твоего ответа.
— Не читал, — признал Ван Ибо. — Я не большой фанат чтения.
Незнакомец тут же разжал руки.
— Ты чего?! — успел проорать Ван Ибо, рушась вниз, в туман, в развёрстую туманную пасть, где ждал чудовищный исполин, блестевший металлом.
— Учись летать сам, я очень неловкий! — донеслось в ответ.
Умирать на Дереве Боли — а Ван Ибо ведь даже не знал, что это оно — оказалось чертовски больно.
Но он усвоил урок и в следующий раз вернулся в исследовательский центр, уже дочитав “Гиперион”, а на “Падение” они не договаривались!
🌙🌙🌙
В следующий раз Ван Ибо всё же пришлось научиться летать: он очутился над бушующим морем и наверняка бы в нём утонул, не сумей каким-то чудом зависнуть в воздухе. Сердце колотилось как бешеное, бухало в ушах, а руки взмокли. Возможно, ещё и яйца высохли, но Ван Ибо не стал бы ручаться — может, со страху и в штаны наделал.
Огромные волны накатывали на скалистый берег, остров, будто поднявшийся с самого дна, больше всего напоминал единственный зуб в старушечьем рту, разве что старушка та была совсем недоброй. Валы разбивались о изрытые временем и водами камни, расшибались на мириады капель, долетали взвесью до босых ног Ван Ибо.
Он пошевелил голыми пальцами.
А штаны-то были от той пижамы.
— Красиво? — пытаясь перекричать рёв шторма, спросил незнакомец.
— Красиво! Ты меня не похвалишь?
— За то, что не умер?
— И ты не извинился за прошлый раз!
— А было за что? Теперь ты ведь знаешь больше!
Ван Ибо даже отвечать не стал, понадеялся, что его лицо достаточно выразительно. Кажется, прогадал: знакомый незнакомец рассмеялся, заулыбался… Так красиво, что Ван Ибо опешил. Он вроде бы уже привык — к правильным, почти невероятным чертам, к изящной, будто выдуманной фигуре, ко всему, чем был незнакомец, его спутник в пространстве сна. А кажется, не привык, ведь стоило тому улыбнуться, как сердце застучало оглушительно громко, почти так же, как оно стучало совсем недавно, когда Ван Ибо падал в бездну и понятия не имел как это падение остановить. А теперь вот смотрел, как смеётся на фоне молний и ливня, ветра и разбивающихся о каменистый остров волн человек — знакомый незнакомец, порождение собственного разума Ван Ибо, и сердце взобралось к горлу.
— Кошмар какой, — пробормотал сам себе Ван Ибо.
— Что? — прокричал незнакомец.
— Кошмар, говорю!
— О нет! Ты позвал его!
— Кого?..
Но незнакомец уже снова — привычно — схватил Ван Ибо за руку, потянул за собой, взбираясь к грозовым тучам. Лестница в небо в этот раз выходила другой — древние тёмные камни, склизкая плесень, затянувшая их, светилась в штормовом мраке. Рука незнакомца — маленькая и тёплая, похожая на нежного зверька, которого чуть сожми, и умрёт — держала крепко, вела за собой, и Ван Ибо шёл, не слишком-то понимая, что происходит.
А море внизу странно застыло, будто не трогал теперь его ветер, волны замерли штилем, не добежав до торчащего клыком островка. Нахмурившись, Ван Ибо попытался посмотреть, что же там происходит, но незнакомец дёрнул за руку, потащил гораздо настойчивее.
— Что там? — спросил Ван Ибо.
Было странно совсем не кричать, воздух густел, в нём копилась и влага и предчувствие скорой грозы, обещание жуткой развязки после долгого мучительного ожидания.
— Ты скажи ещё, не читал!
— Что не читал?
— О небо, и правда, что ли! Это же Р’Льех!
— Не проведёшь, про него я знаю. Он под водой.
— Во сне? Во сне он может свисать хоть с небес! Выходит Небесный владыка, запнулся об Р’льех! Ты разбудил Ктулху!
— Словом “кошмар”? У бедняги, похоже, бессонница.
— И не боишься? Вдруг кину тебя ему, как Шрайку? — неожиданно улыбнулся через плечо знакомец. — Познаешь непознаваемый ужас, ужасающий из глубин!
— Ну… Вряд ли будет хуже. К тому же, я люблю осьминогов. И змей. Они симпатичные.
— Фу!
— Тебе не нравятся змеи?
— Нет, небо! Они отвратительны!
— Что ж ты так про своих тётушек…
— Айя! Как грубо!..
Они шли, лестница всё выше взбиралась в небо, а внизу, наконец, что-то началось. Вода задрожала — зеркальная гладь, за которой не было видно ни зги, принялась расходиться кругами, будто били под ней в исполинские барабаны. Поднимаемые биением огромного сердца волны вздымались всё выше, разбегались всё дальше. И вот уже вновь скрылся за брызгами каменный клык Р’льеха, снова запахло солью и электричеством, раскаты грома заспешили вслед за поднимавшимся цунами.
Ван Ибо притиснул к себе незнакомца, почему-то решив, что того следует защищать. А может, просто подумал, что так не окажется в окружённой щупальцами пасти.
Ктулху оказался отвратительнее, чем на рисунках.
— А казался таким милым и немножко грустным, — вздохнул незнакомец в руках Ван Ибо. — Я когда его видел, всегда думал, что бедняжка печалится, что он толстоват.
— Он же псайкер, зачем ему куча мышц?
— Как буднично мы обсуждаем хтонический ужас из неведомых жутких глубин.
— Ну он какой-то… Как английский бульдог. Только со щупальцами.
— Скучно, — наконец подвёл итог незнакомец. — Пойдём.
И они действительно ушли, оставив вздымавшегося из глубин Ктулху, взбираться на свой остров. Оставив моретрясение и цунами, обещавшие страшные разрушения выдуманным несуществующим берегам.
В следующем сне незнакомец радостно вскрикнул, сорвал яблоко с тяжело наклонившейся ветви.
— Пойдём погуляем?
И Ван Ибо пошёл за ним. Яблоко оказалось в руке само собой, он только хотел дотронуться до наливного румяного бока, потрогать шкурку, совсем непохожую на привычные магазинные, покрытые воском, как плод легко скатился в ладонь, плодоножка не вынесла тягот.
Трава едва пробивалась сквозь пыль цвета карамельной глазури, а небо казалось гораздо темней. Ван Ибо шёл, то и дело откусывая от яблока — сочное, хрусткое, оно соком заливало подбородок так сильно, что приходилось утирать рукавом, а на языке распадалось кисловатой сладостью. Классное было яблоко.
— Сюда нужно приходить весной, — вздохнул, остановившись, незнакомец. — Но мне так хотелось яблока.
— Теперь они у нас есть, — пожал плечами Ван Ибо и подставил ладонь под щедрую ветвь. — Возьми ещё одно и пусть настанет весна.
И сам не заметил, как с облегчением, будто бы с тихим вздохом, поднялись натруженные ветви, как сменился их напряжённый изгиб лукового древка приветствием солнцу. Яблочный цвет пеной взмыл к тёмным неземным небесам, и карамельная пыль напиталась словно бы влагой.
— Красиво, — зачарованный незнакомец запрокинул голову. — Смотри, Бо-ди, так красиво!
— Да, — согласился тот.
На яблони он не смотрел.
— Так нечестно, кстати.
— А?
— Ты меня знаешь, а я тебя — нет.
— А! Придумай мне имя, изобрети. Мы ведь во сне.
— Но мне ведь нужно твоё.
Незнакомец досадливо отмахнулся, тронул цветущую ветвь и та, как дарила яблоки, подарила ему лепестки, полную ладонь снежного яблоневого шёлка. В серединке, поближе к золотому венцу тычинок, лепестки становились чуть срозова, и Ван Ибо подумал, что такого, наверное, цвета любовь.
— Позволь…
Он взял хрупкую ножку цветка, слишком нежную для его пальцев, и осторожно вплёл в волосы безымянного знакомца. Тот замер, глядя в глаза, и стало ясно, что внешние уголки его глаз длятся тем же розовым яблонным цветом.
— Давай тебе тоже.
На утро в комнате, кажется, пахло как в том саду, не хватало только запаха влажной карамельной пыли.
🌙🌙🌙
На званом ужине во сне Ван Ибо оказался впервые и должен был с прискорбием признать, что его воображение хорошо справлялось только с тем, чтоб додумать ужасно натирающий воротничок. Еда походила по вкусу на картон, шампанское как-то подозрительно напоминало игристое из тех, что он пробовал на вечеринках, а лица людей вокруг были сплошными знакомыми рожами. Даже обидно как-то! Мог ведь населить просторную залу богачами и знаменитостями, а всё больше сяо Чу и Давэи перетаптывались с ноги на ногу в дорогих туфлях.
Но был и старый знакомец, которому ужасно шёл смокинг. Он (знакомец, не смокинг) лавировал между людей, рассыпаясь в любезностях, отвешивал реверансы дамам и джентльменам, пожимал руки незнакомцам, чьи лица не были ни лицами соседей Ван Ибо по комнате, ни знаменитостями: какой-то пожилой чернокожий мужчина, высокая европейка, длинноволосая и улыбчивая — её выдавали морщинки у глаз.
— Это кто? — прошептал Ван Ибо, поймав знакомца за локоть. — Откуда ты знаешь людей из моей головы?
— Я в твоей голове, — ласково, как отсталому, напомнил знакомец. — Как же мне их не знать.
— И правда. Но всё же?
— Знаю и всё. Пойдём выйдем в сад, я кое-что тебе покажу.
Оставалось только идти за ним, разглядывая, кажется, свежеостриженный затылок. Волоски, взбираясь по округлости головы, становились всё длиннее, и это почему-то привело Ван Ибо в восторг, хотя и у него самого было всё подстрижено точно так же.
— Мы снова в саду, — заговорил, чтобы не молчать, Ван Ибо.
— Тот был гораздо приятнее.
— Да?..
Ван Ибо огляделся.
Пахло майскими розами — сладко и тяжело, откуда-то пели цикады, на удивление не вспугнутые ни шумом приёма, ни курильщиками, то и дело просачивавшимися за кусты. Оттуда тянуло табаком, доносился весёлый разговор, и не было в этому саду ничего, что отвратило бы Ван Ибо. Он вопросительно посмотрел на знакомца, но тот не ответил, только чуть крепче сжал пальцы, уводя куда-то дальше, одновременно в темноту и тёплый свет садовых ламп.
— Интересно, тут есть гномы? — задумчиво спросил Ван Ибо, не особенно рассчитывая на ответ.
— Мы ведь не в “Норе”, откуда тут взяться гномам.
— Я про игрушечных. Этих-то ясно, что нет.
— Так уж ясно? Их ведь можно додумать.
Ван Ибо немедленно попытался, правда не гномов, а почему-то пришедшего на ум Снуп Дога. Сам тот не показался, но в саду незамедлительно запахло шмалью. Знакомец только приподнял брови.
— Я пытался додумать Снуп Дога… Приснить? Есть ли такое слово?
— Есть или нет, а ты попытался приснить Снуп Дога. Что иронично.
— Почему?
— У него Земля — прямоугольная, — загадочно ответил знакомец. — Послушай.
И не стал говорить дальше.
Ван Ибо прислушался. Где-то смеялись, трещали цикады, откуда-то свою песнь вёл соловей, ветер перебирал листья, где-то шипело шоссе, вроде бы доносился перестук железной дороги, а из залы пробивался какой-то вальс. Ни капли бы Ван Ибо не удивился, узнай, что выдумал все эти звуки.
Хотя он ведь и выдумал.
Пахло шиповником и травой, снупдоговой шмалью, явившейся без Снуп Дога, табаком и росой, близостью знакомого незнакомца.
Смотреть хотелось только на него — зачем вглядываться в полумрак сада, зачем пытаться найти в нём чужие фигуры и лица, хоть бы гномов — живых или мёртвых. У знакомца были длинные, почти что девичьи ресницы, а внутренние кончики бровей будто бы чуть приподнимались, отчего жалобный взгляд выходил лучше лучшего. Нос — высокий, с лёгкой горбинкой, сейчас обвело контуром света, подчеркнуло чуть вздёрнутую нависающую в капризе губу.
А больше было не разглядеть в сумрачном уединённом саду, где пахло розами и марихуаной.
Может, весь знакомец привиделся Ван Ибо, краткий миг между явью и сном, вспышка воображения, порождение разума, которое стоило бы придумать в реальности.
— Эй, — позвал Ван Ибо, и знакомец повернулся на голос.
— Что? Погоди, сейчас уже…
Договорить он не успел, Ван Ибо потянул его на себя, обнял щёку ладонью — подошла идеально — коснулся губами губ. Те приоткрылись, раскрылись навстречу, а подумать Ван Ибо не успел — так ведь, охотясь, раскрывались моллюски, может, и в этом жесте таился смертоносный яд. Вместо яда меж губ показался язык, позволил тронуть своим, толкнуться поглубже.
— Айя-а, — выдохнул знакомец чуть отстранившись, но они остались так близко… — Смотри.
— Куда? — хрипло спросил Ван Ибо, глядя в неуловимо изменившееся лицо. Что же случилось с ним? Только что было совсем иным, холоднее и дальше, а теперь… Теперь знакомец казался живым…
— Прямо вверх, — шепнул тот.
Наверху в Луну что-то врезалось.
— Ох ты ж чёрт, — выдохнул Ван Ибо. — Ох ты ж чёрт!
И тогда знакомец повёл его в залу.
Пахло розами, шмалью и табаком, духами дам и кошачьей мочой, где-то варили кофе, а кто-то пролил на себя полный бокал и теперь пах “Шабли” или что там смог вообразить себе Ван Ибо, и они шли со знакомцем навстречу ошеломлённой толпе, и тот шептал скорее себе:
— Он умрёт. И она. И вон те. Все умрут. А она вот выживет.
Высокая европейка стояла, запрокинув голову, и смотрела, как кружатся вокруг своей оси обломки Луны. Никто почему-то не беспокоился, а Ван Ибо, предупреждённый шёпотом своего знакомца, разглядывал лица — знакомые и незнакомые, украденные у соседей по комнате, у сопоточников и у Лю лаоши, что почему-то напугало сильнее всего.
— Пойдём, — шепнул знакомец. — Я покажу тебе будущее.
А оно — пылало.
Они шли над языками огня, в клубах пара и пепла, меж дымных струй — останков знакомого мира. Шли и шли, и внизу полыхала Земля, вскипали и испарялись моря, в которые приходились удары. Словно молот богов обрушивался на землю с каждым осколком Луны, добравшимся до поверхности.
— Вот там смотри, — говорил, прижавшись к плечу, знакомец, указывая куда-то вниз в море пара, огня и пепла, — там осталась вода, там хватило её, чтобы всё переждать. Они выжили и изменились. И вон там, посмотри, — он указывал в небо, — там целый рой тех, кто смог улететь.
— Они выживут? — спросил Ван Ибо, силясь рассмотреть звёзды с их лестницы в небеса, оказавшейся сейчас в плену огненного христианского ада.
— Нет. Но человечество выживет.
— Небольшое, кажется, утешение.
— Знаешь, о чём всегда думаю?
— Нет. Это ты, кажется, умеешь читать мои мысли.
— Ты их чересчур громко думаешь. Хотя, должен признать, Снуп Дог меня поразил. Так вот, всегда думаю: а как бы поступил я? Я не одарён невероятно, не представляю ценности для вида. И что бы я делал, узнай я, что апокалипсис послезавтра? Как родители? Как моя кошка? Кошку, честно сказать, мне жальче всех.
— У тебя есть кошка?
— Айя! Ван Ибо! Совсем же не важно!
— Я бы пошёл танцевать. С тобой.
— Худший способ встретить апокалипсис.
— Это вряд ли.
И Ван Ибо пригласил его.
Заполненный дымом воздух пружинил при шаге, а знакомец смеялся, и губы его распухли от поцелуя у самого конца света.
🌙🌙🌙
Редко Ван Ибо во сне оказывался в спальне. Всё больше в фантастических книгах, про которые даже не знал до того, как войти в них, держа знакомого незнакомца за руку. А сейчас вот, как в самый первый раз, открыл глаза в постели, только теперь — самим собой, никаких превращений в младенцев. Рядом кто-то лежал, одеяло сползло с плеча, белизна простыни подчеркнула медовый оттенок кожи. Ван Ибо потянулся, накрыл ладонью — и вновь подошло идеально, у незнакомца оказались знакомые глаза и губы такие же сладкие, как в прошлый раз.
Только не было вокруг конца света, ничто не пронзало Луну и Земля не сгорала в огненном библейском дожде.
Был незнакомец, постель, тусклый свет, едва пробивавшийся сквозь светлую дымку шторы — такой, какая бывает в фильмах про мёртвых жён, которых герои вспоминают не к месту.
— Попробуй только умри, — пробормотал Ван Ибо и прижал знакомца поближе.
— Что?
— Я подумал, что штора тут, как в фильмах про мёртвых жён. Помнишь, такой выходил, там у Гарри Поттера убили жену — рыжую, кстати — и он пытался обнаружить убийцу.
— Ха! А я думал, только я его видел! Сначала, кстати, книжку читал!
— Оно ещё и по книжке?
— Сын Стивена Кинга!
— Это тот, у которого клоун-паук и детское порно?
— Ты читал?
— Срач в интернете.
Знакомец фыркнул, и растрёпанная чёлка рассыпалась по высокому лбу, захотелось отвести её пальцем, и Ван Ибо поддался себе — отчего бы и не поддаться. У губ была родинка, поставленная будто нарочно, над губой пробивались уже волоски, наверное, знакомцу приходилось почаще, чем Ван Ибо, бриться.
— Такой ты неуч.
— Зато могу танцевать как боженька и собрать тебе стол. Или шкаф.
— Думаешь, это можно только без книжек?
Стоило бы обидеться, заворчать что-нибудь злобное, уколоть в ответ, но Ван Ибо предпочёл отмахнуться, поцеловать снова, а знакомец ответил, так что не так и важно было, что клоуна-паука он даже не видел — чересчур уж напрягала перспектива шугаться ливнёвок.
— А может быть, я трофейный муж? — прошептал прямо в губы знакомец. — Сейчас встану, накину халат, чтоб чёрного шёлка и перья так оторочкой. На рукавах, может, на воротнике…
— А я тут что, мафиози? Или нет! Я охранник! Или там, не знаю, сантехник…
— Это сюжет дешёвого порно? Я дальше застряну головой в стиральной машинке? Хотя, если назову тебя “братик” умру от кринжа.
— Ты попробуй, мне ведь понравится.
Знакомец скривился, посмотрел с таким отвращением, что Ван Ибо не выдержал и рассмеялся, потянулся в объятие, где не было никаких перьев, и даже одеяло они спихнули общим усилием ног.
— Как тебя всё же зовут? Ну правда. Ты моё имя знаешь.
— Придумай сам, я ведь уже говорил.
— Вредина.
— Сам такой. Что в имени моём?
— Это цитата?
— Ну почти…
Пришлось заткнуть фонтан эрудиции поцелуем.
Целовать знакомца выходило лучше всего. Они как-то так идеально совпали, что щеке подходила ладонь, а губы губам, объятие становилось слиянием. Ван Ибо поверить не мог, всё скользил рукой по плечам, обводил линии мышц, поглаживал напрягшиеся мгновенно соски и ловил стоны на вдохе, словно без них не вышло бы вовсе дышать.
Тусклый свет серого дня пробирался сквозь штору и красил кожу знакомца перламутровым жемчужным переливом, радужной плёнкой русалочьей чешуи скользил по напряжённому животу, стоило языком коснуться яичек.
— Будь нежнее, — шепнул знакомец и вложил в ладонь Ван Ибо тюбик смазки. — Хоть мы и во сне, но вдруг будет больно.
Захотелось, чтобы больно не было никогда. Ван Ибо пожалел, что так сделать не выйдет.
Вышло зато измучить знакомца лаской, заставить почти что плакать, насаживаясь на пальцы, и требовать, требовать сделать уже хоть что-то, хоть что-нибудь, а иначе кто-то из них умрёт. Вышло измучить себя и едва не кончить, только толкнувшись внутрь. Удалось удержаться только мыслью о том, что это всё сон и второго такого может не быть, вдруг приснится снова — атака каких-нибудь там титанов, Супермен, в очередной раз останавливающий Ультрамена, война шиноби или ещё что-нибудь, где не будет постели, медово-жемчужной кожи, рассеянного мёртвожённой занавеской света. И не будет знакомец вскидывать бёдра навстречу, прижимать их к груди побелевшими от усилия пальцами, всё растает как дым, как сон, как мечта, которой всё происходящее по сути и было.
Так что Ван Ибо удержался, склонился меж разведённых ног, нашёл губы в неловком, до странного реальном поцелуе, когда отстегнуть бы полтела, куда их девать-то, когда занимаешься сексом. Он улыбнулся, а знакомец улыбнулся в ответ, не задал вопроса, только потянулся ближе, ещё, прикусил за нижнюю губу неидеальными — как странно — чуть кроличьими зубами.
— Где я видел твоё лицо? — шепнул Ван Ибо, прижавшись лбом к взмокшему лбу. — Где мне искать тебя? Подскажи, ты ведь память.
— Хочешь, называй так.
И больше ничего не добавил.
Ван Ибо намёк понял и просто двинулся, стал раскачиваться между жарким нутром и холодным жемчужным светом. Было так хорошо, что, пожалуй, на утро должно было накатить, накрыть серостью бренного мира.
Во сне Ван Ибо мог стать королём, князем собственного королевства, взмыть в небо, спуститься на самое дно, коснуться ладонью львиного тёплого носа. И мог целовать: губы, идеально подходящие щёки, тонкие пальцы, умевшие выгнуться странно, острые худые коленки, прижавшиеся к груди. Вбиваться в расслабленное, готовое к нему тело, словить стон и вздох, движение хрупких рёбер…
…в комнате его ждал перелив приборных огней, влага, залившая пижамную клетку — пришлось спихнуть на пол штаны, как недавно они со знакомцем отправили на ковёр одеяло. Голый и оглушённый Ван Ибо остался лежать, разглядывая в темноте потолок — серый и совершенно обычный. Не было здесь окна, полупрозрачной белеющей обещанием занавески, не было ничего, только темнота и часы — три часа до рассвета, до того, как на столике за стеной ассистент оставит конверт, до того, как Ван Ибо придёт время переодеться.
Он закутался в одеяло, накрылся с головой и попытался не чувствовать себя глупо — голозадый, но в пижамной клетчатой куртке, оглушительно кончивший как в лучшие подростковые годы. Растерянный и смущённый, не знающий, с какой стороны подступиться…
Как вообще можно найти?.. Знать бы кого. Однажды увиденное лицо. Где Ван Ибо мог его видеть? Видеть и не запомнить… В толпе в Пекинском метро, в очереди на станции Гомао? В массовке глупого шоу, в поточной аудитории лекции, где-то в кампусе между пар, в студенческой невкусной столовой?
Получилось снова уснуть, и ничего не снилось.
🌙🌙🌙
Неделю Ван Ибо рыскал по университету в тщетных попытках найти своего знакомца. Выходило из рук вон плохо: никто не узнавал в описании “ну такой красивый что пиздец и родинка под губой” своего сокурсника. Может, и Ван Ибо бы не узнал. Что такое “красивый”? Для него, конечно же, знакомец, чьё лицо состояло, кажется, целиком из тех черт, какие Ван Ибо решил считать совершенными.
Возможно, что после знакомства с ним, но зачем придираться к словам.
Отчаявшись, пропустив все мыслимые подработки, Ван Ибо решил всё же вернуться в Исследовательский центр. Триста пятьдесят юаней не валялись на дороге и кормили его, считай, все прошедшие дни, когда он в студиях появлялся только затем, чтобы начать трясти администратора, как терьер крысу, пытаясь вытрясти контакты всех возможных красавчиков, вдруг среди них оказался бы тот, что был нужен.
Сомнительный план, но лучшего у Ван Ибо не было.
Нельзя ведь пересмотреть все видео, какие видел за жизнь, нельзя вспомнить лица попутчиков в переполненных вагонах метро, нельзя найти тех, кого видел в очереди на Тяньаньмэнь, куда водил бабушку.
А надо было!
Иначе как же его отыскать? Пусть непохожего на выдуманного Ван Ибо человека — такую вредину попробуй найди — но всё же, но всё же! Ван Ибо должен был его найти!
В длинном коридоре привычно не оказалось людей, прямоугольники ламп размечали потолочные плиты, их свет отражался в каменной крошке, окружённой зеленью какой-то заливки, и Ван Ибо снова стало на мгновение интересно, как называется такой пол… Интерес забылся, стоило оказаться в отведённой для него спальне: мигали приборы, пижама — аж со штанами, а он ведь уволок предыдущие и сейчас принёс возвращать — ждала на постели. Не было здесь воздушных штор, жемчужный свет не пробирался сквозь их струи, скучные офисные жалюзи закрывали окно, выходившее на соседний корпус.
Из интереса Ван Ибо выглянул, осмотрел унылый пейзаж: серые стены, квадратики окон, жалюзи, жалюзи, жалюзи, о, тётенька из термоса наливает воду.
— Уныние, — вздохнул Ван Ибо и взялся переодеваться.
За дверью раздались шаги — никогда раньше не раздавались… Естественно, Ван Ибо высунул нос — кто бы не высунул, и не врите, что удержались бы — по коридору шёл кто-то неуловимо кошмарно — мечтательно — знакомый.
В коридор Ван Ибо выпал босым, на ходу натянул штаны, зимний вымерзший воздух облизал плечи, а потом отступил, перепуганный слишком резвым рывком. В гулком воздухе коридора шаги показались громом, человек впереди обернулся — на секунду показался почти несчастным — и тут же сорвался в бег, и звук обернулся лавиной.
Едва получалось дышать. Ван Ибо задыхался не от быстрого бега, что тут смеяться, для него это не было и разминкой, он задыхался от узнавания, непонимания и, наверняка, азарта. В груди всё кипело, взрывалось и билось, словно сердце взялось там скакать, как теннисный мячик в тесной клетке коробки, и хотелось орать, а улыбка расплывалась сама по себе.
Погоне не суждено было длиться. Во-первых, кончился коридор, во-вторых, кончился тупиком, слава небу, не лифтом, а то бегали бы они ещё долго. А так Ван Ибо налетел, поймал, стиснул руки на затянутых чёрным рёбрах. Заглянул в глаза — не несчастные, а смешливые — и прежде чем говорить, прижался губами к губам.
Оказались такие же сладкие.
— И тебе привет, — выдохнул знакомец и улыбнулся знакомой невероятной улыбкой.
— А теперь-то скажешь? А то так совсем нечестно.
— И это всё, что ты хочешь спросить? — брови поползли выше, и Ван Ибо увидел знакомые — знакомые! — лишние волоски, выбивавшиеся из идеальной линии. — Я ждал чего-то другого.
— В спальнях пишут?
— Э-э? А! Да, конечно, это эксперимент.
— Жаль.
— Что?
— Ничего, — ответил Ван Ибо и поцеловал знакомца ещё раз.
Тот приоткрыл удивлённо рот, заторможенно, почти лениво ответил, а потом, видимо, понял и попытался вырваться, отстраниться, но вполовину слабее, чем мог бы, потому Ван Ибо не стал отпускать.
Чуть кроличьи зубы, оказывается, больно кусались, и знакомец льнул к голой груди, и хотелось стянуть с него водолазку, мёрзли ноги, и если бы не тёплые пальцы, лежавшие на плечах, Ван Ибо бы давно озяб. Но целуя, целуя, целуя, будто не выходит нацеловаться, будто губы — капризная чуть выступающая верхняя, полная нижняя — источник, утоляющий жажду, какой никогда прежде Ван Ибо и не чувствовал.
— Отпусти, отпусти! — взмолился знакомец. — Нельзя же!.. Мы в коридоре!
— Можем зайти!
— Тьфу! Я не думал, что наяву ты такой же!..
— Я тоже не думал, что ты наяву такой же. Об этом нам стоит, кстати, поговорить, ты был в моей голове! Я тебя даже не знал!
— Не сказать, чтобы там уютно.
— Наглая ложь! Тебе всё понравилось! Особенно в последний раз!
— Мог бы, между прочим, придумать сюжет. Дождливый и мрачный город, грязные улочки, смрад, преступность… Ты был бы, конечно же, частный детектив, а я…
— Трофейный муж мафиози. Я уже слышал, но был кем-то другим.
— Переснимем во сне “Киннпорш”.
— Нужно ли мне о нём знать?
— Нет. Лучше поцелуй ещё раз.
— Ты сам меня… оторвал! И сказал, что нельзя!
— Нашёл кого слушать…
Ван Ибо почти, почти поцеловал смеющийся сладкий рот, обещавший так много: тысячу поцелуев, миллион перепалок, улыбки, которых не счесть. Почти уже почувствовал чужой смешливый выдох, обжегший губы, как из-за спины, такой же голой, уже начинавшей подмерзать, послышалось:
— Чжань-Чжань! А где наш испытуемый из двадцать третьей!
— Я здесь! — откликнулся Ван Ибо, не отводя глаз от глаз Чжань-Чжаня. — Так что, Чжань-Чжань? Какой из “чжаней”? “Обладающий”, “наблюдающий”, “чистый”, а может быть “обнажённый”?
— Всё мимо!
— Неужто “каша”?
— Сам ты каша! — рассмеялся знакомец, обретший хотя бы имя. — “Война”, “чжань”, как война. А фамилия у меня — Сяо.
— Сяо Чжань, — повторил Ван Ибо. — Сяо Чжань. А я Ван Ибо. “Бо”, как из “завоевать улыбку”.
— Я знаю. У тебя получается.
— Чжань-Чжань, так где?.. А. Ой.
Сяо Чжань засмеялся, уткнувшись лбом Ван Ибо в плечо.