Work Text:
Кристина лениво покачивается в гамаке в саду и время от времени барабанит пальцами по обложке первого тома «Властелина Колец», который взялась читать только потому, что хотелось что-то увлекательное, привычное, максимально оторванное от повседневности, но притом знакомое. Однако читать ей тоже лень. Хочется, чтобы кто-то рассказал сказку, но Адам этого совершенно не умеет, а жаль.
Кристина лениво покачивается в гамаке в саду и думает, что можно рассказать сказку самой себе. Как всё-таки неудобно! Она умеет насылать видения на всех — а вот для себя даже обычный сон сотворить не может. А хочется.
Кристина наблюдает за бабочками, порхающими над не особенно ухоженными бархатцами и цинниями. Пытается вообразить себе что-нибудь, что увлекло бы её, убаюкало и унесло за собой куда-то далеко, в вымышленные просторы невероятных земель. Чтобы немного побыть не собой.
Тело становится совсем тяжёлым, лежать так хорошо и уютно. Рука соскальзывает с книжной обложки. Кристина наконец-то засыпает.
***
«Я лечу сквозь кроличью нору», думает она и жмурится во сне. Мимо неё пролетают звёзды и обрывки чужих снов, а она всё несётся и несётся вперёд как подхваченная ветром бабочка или листик дерева. Так хорошо.
Падение замедляется, и замедляется, и замедляется. И вот Кристина уже чувствует под щекой мягкую траву, а воздух вокруг неё пахнет чем-то холодным и свежим, будто бы цветут какие-то неизвестные ей цветы.
— Ты устала, дорогая моя сестра? — спрашивает Кристину голос откуда-то сверху, и она открывает глаза.
Над ней склонился фейри. Кристина рассматривает его и будто бы узнаёт — и не узнаёт одновременно. В его чёрные вьющиеся волосы вплетены шипастые веточки с живыми цветами, у него очень бледная кожа и острые черты. У него заострённые уши, украшенные множеством серёг с зелёными и алыми как кровь камнями. Вся его одежда — прихотливое переплетение шёлка, крыльев стрекоз и живых шипастых ежевичных плетей, которая тихо шелестит, когда он двигается. Должно быть, ему больно, когда шипы впиваются в кожу, но, если это и так — виду он не подаёт, а на коже не видно ни единой царапины.
Кристина вздыхает — и только теперь замечает, что сама одета примерно так же, только если склонившийся над ней в зелёном, она — в голубом, во всех оттенках голубого: от нежного как небо на исходе зимы, до густого чернильного. И никаких шипов, зато множество окатанных водами стекляшек — блестящих и матовых, зелёных как глаза стоящего рядом с ней фейри, и голубых, и прозрачных как лёд. И ни одного алого осколка или хотя бы розового. Они висят на шёлковых шнурках, цепочках и едва различимых нитях, таких тонких, что кажется, будто бы стекляшки парят в воздухе.
Фейри улыбается ей.
— Я ищу тебя со вчерашней ночи, не пугай меня так, сестра.
Почему же он кажется таким знакомым?..
Фейри протягивает Кристине руку и тут она понимает, почему. Ведь это Поэт! Он так похож и так не похож на себя одновременно. Она не очень хорошо с ним знакома, но тот, кого она помнит, был человеком, с человеческими страхами, страстями и страданиями, с человеческим несовершенством во всём, которое и делало его, положа руку на сердце, таким привлекательным, несмотря ни на что. Существо, помогающее ей подняться с травы, человеком не было никогда и никаких терзаний по этому поводу не испытывало. Его страсти и страхи были иными, если вообще были. Этот Поэт был порождением хаоса и необузданной магии самой природы. Или откуда ещё берутся фейри? Или это её мир и здесь она вольна вообразить себе всё, что угодно?
Нет, решает Кристина, я не буду напрягать голову и выдумывать себе каждую травинку и каждую мелочь, лежащую в основе причин, по которым эта травинка сумела тут вырасти. Я просто отдамся на волю фантазии, и пусть она летит сама.
— Прости, что заставила тебя тревожиться, дорогой брат, — отвечает Кристина, поднимаясь и поправляя волосы. Под пальцами она чувствует цветы, вплетённые в них точно так же, как у Поэта. Только у неё в волосах нет шипов.
— Самое главное, что я всё же тебя нашёл. А знаешь ли ты, что в наш лес зашёл человек?
— В самом деле? — удивляется Кристина.
— Стал бы я тебя обманывать, сестра, — смеётся Поэт. — И знаешь, что я придумал? Давай наперегонки заманивать его в глушь, к самому сердцу леса!
— Сдаётся мне, Королева не будет в восторге от нашего маленького приключения, — с сомнением говорит Кристина, но в глазах Поэта танцуют безумные огоньки, так ему нравится штука, что он придумал. И Кристина понимает, что отговорить его у неё не выйдет ни за что.
— Как знать… Возможно, не будет. А возможно — совсем наоборот, — лукаво улыбается Поэт. — Вдруг ей покажется забавным то, как смертный блуждает по нашим миражам? Но если нет — что ж… Я приму её наказание, мне не в первый раз.
Он улыбается снова и его улыбка теперь чуть более безумная, чем обычно. Кристина догадывается, что здесь, в этом мире, она не всегда понимала его. И никогда, должно быть, не поймёт до конца.
***
— Слышь, мужик, ты б туда не ходил, — говорит Володе продавец в поселковом магазине, куда он зашёл пополнить запасы, благо в таких магазинах можно хоть чёрта с рогами найти, если хорошенько пошарить за коробками в подсобке. — Ну, в лес этот проклятый, я вот о чём.
Володя пожимает плечами. Он бы может и не ходил. Только вот какие у него варианты? Дороги-то больше не было. Хочешь проехать или пройти дальше — изволь не побояться леса. Там есть тропы, есть даже более-менее широкие и наезженные. Главное с них не сходить.
— Ну ладно… Я тебе с собой тогда дам кой-чего, может и пронесёт, — вздыхает продавец, собирая прочие Володины покупки в пакет. — Беда совсем с теми лесами нынче стала. Мои дед с бабкой разве что от лешего обереги носили, а теперь разберись ещё, кто там на тебя глаз положил, да как с ним справиться.
Он пододвигает Володе пакет и лезет куда-то под прилавок, а потом кладёт перед ним ветку рябины с высохшими ягодами.
— Не знаю уж, говорят, помогает. У меня гвоздь ещё был, вроде как холодное железо, но я его отдал на той неделе. Бери, пусть тебе удача привалит.
Володя благодарит и забирает рябину с собой. Он не особенно верит в то, что она так уж поможет, а к тому же ещё не знает, что потеряет её на первом же перекрёстке, что само по себе дурной знак. Пусть Володя и не верит в знаки.
После того, как треснула и разорвалась Завеса, разделявшая веками мир магический и мир человеческий, ничто уже не было как прежде. Мир перестал быть предсказуем, а кое-где стал откровенно опасен. Особенно это касалось лесов, некоторые из которых вырастали за одну ночь, но сразу такими, словно им не один десяток лет, а то и не первая сотня. Заросшие мхом и странными цветами, скрывающие в своей тьме болота и озёра, леса возвращались туда, где были когда-то. До тех самых пор, пока не пришёл человек и не заявил свои права на землю, не подчинил всё себе.
А когда вернулись леса, пришли и те, кто жил в них. И против всех ожиданий — оказалось, что у этих созданий нет чёткой «прописки», так что в самых обычных лесах средней полосы России кого только ни встречалось вопреки всем представлениям специалистов по фольклору. Между созданиями магического мира вспыхивали войны, от которых страдали простые смертные, ничуть не меньше, чем сам волшебный народец. Но постепенно всё как-то улеглось, границы были прочерчены, договора скреплены кровью и настало хрупкое подобие мира. В котором людям жилось, конечно, проще, чем до, но и близко не так, как до падения Завесы.
Володя нигде не мог прижиться как следует, остаться надолго и почувствовать себя дома. Иногда он задерживался то там, то тут — где-то на неделю, где-то на пару месяцев. Дольше всего он прожил у пожилой вдовы на чердаке в ветхом домике на окраине Суздаля, целых восемь месяцев совершенного покоя и чудесной предсказуемости в обмен на помощь по хозяйству. Вечерами вдова просила Володю посидеть с ней за чаем. Они редко разговаривали, чаще всего она либо вышивала, либо вязала, и Володя нужен был ей только в качестве кого-то ещё живого, чтобы не было так одиноко. Овдовела она рано и, как сама долгое время думала, полностью привыкла к своему одиночеству, но всё познаётся в сравнении. И пустив к себе Володю поняла, что с кем-то рядом всё же веселее, чем одной.
Время от времени вдова читала ему вслух — оказывается, в молодости она писала стихи и короткую прозу, но так никогда и не издала ни то, ни другое. Всё написанное хранилось в больших папках на полках в неё в спальне. Володя не был особенным книгочеем, но истории и стихи вдовы ему нравились, нравилось и то, как она их читала — у неё был красивый голос и приятная манера чтения. Не очень быстрый темп, какая-то лёгкая напевность и задумчивость. В ночи после её чтения Володя обычно видел особенно яркие сны.
Когда он уезжал, вдова подарила ему на прощание тёплый свитер, шарф и носки. Сказала, что связала этого уже столько, что хватит на то, чтобы одеть половину Суздаля должно быть. А остановиться всё равно не может, слишком уж любит процесс, и слишком уж всё это наполняет её жизнь хоть каким-то смыслом. Володе стало её в тот момент особенно жаль, но она улыбнулась, пожелала ему счастливой дороги и пообещала, что всё с ней будет замечательно, лучше не бывает.
И с тех пор Володя почти всё время в пути, ночует чёрте как и чёрте где, хорошо, если у кого в сарае или хотя бы под крышей заброшки, чаще всего почти в чистом поле. Но погода позволяет, а до зимы пока что далеко, можно ни о чём не думать. Особенно о возвращении в большой город. Не ладилось у Володи с большими городами, они его будто бы сожрать пытались. Вот и бежал, куда глаза глядят.
Дорога в лес выглядит просто чудесно — сухая, широкая, совсем не пыльная и ровная. Не споткнёшься и не увязнешь, иди себе, наслаждайся. Володя идёт, и даже настроение у него будто бы улучшается. Время от времени его волос касаются еловые ветви, там, где ели раскидистые, а дорога сужается. Но это даже приятно. Володе кажется, что лес ему рад. Он помнит, что не стоит особенно-то обольщаться насчёт этого, что там, где у лесных ласка — там же и нечто, что ей совершенно противоположно. Иногда они не видят разницы, а иногда дело всего лишь в том, что настроение у них переменчиво как погода на изломе сезонов.
Володя углубляется в лес, не думая обернуться. А ведь обернись он — и увидел бы, что лес смыкается за его спиной. И дорога пропадает.
***
— Видишь, сестра, это тот, о ком я тебе говорил, — Поэт указывает на человека, идущего по дороге. Они стоят заросшем мхом холме — Кристина чувствует, что там, под её ногами, спит некто, похороненный много сотен лет назад, и видит свои сны. В другое время она с удовольствием бы нырнула в те сны, но не теперь. Теперь она смотрит туда, куда указывает рукой Поэт.
Идущего по дороге человека Кристина узнаёт сразу же. Это Володя, он же Кризалис. Когда-то она была в его голове и строила там иллюзию, которая должна была поглотить его, затянуть, не выпускать наружу, но обернулось всё иначе. Она ничуть не жалеет о том, что всё вышло именно так, а вот о прошлом своём — жалеет, и прямо сейчас ей делается стыдно.
Володя здешний выглядит почти так же, как тот. Вид у него уставший, рыжие волосы, и без того не часто видящие расчёску, растрёпаны, на лице щетина, которой уже дня три если не все четыре — но не много-то в постоянных путешествиях побреешься. А вокруг глаз — те самые знакомые шрамы-звёзды. И отчего-то Кристина знает, что в этом мире Володя так и не вспомнил, откуда они взялись. Привык с ними жить, привык на них смотреть, но так и не вспомнил какого-то очень важного куска своей жизни.
Она чуть хмурится, пытаясь вспомнить об этом сама — это ведь её мир, её сон и её сказка, ей и помнить, что тут как и почему. Но нет, не удаётся. Значит они Володе просто зачем-то нужны. Будто бы клеймо? Хм, может быть. Может быть. Но лучше смотреть дальше, как знать, вдруг либо она разберётся, либо просто-напросто придумает.
— Идём, идём, — тянет её за руку Поэт. — Идём за ним.
Они скользят среди деревьев, не упуская из виду идущего по дороге Володю. Кристина гадает, знает ли он в этом мире Поэта или нет? Вряд ли, откуда ему. Он похож на последнего человека, который вообще мог бы водиться с фейри. К тому же, зная Поэта, хоть немного — хоть здесь, хоть где — ничем хорошим такое знакомство бы не закончилось. А чем закончится теперь? Кристина всё ещё не хочет, чтобы её сказка становилась страшной, так что надеется, что ничем дурным. Пусть это будет всего лишь игра. Достаточно опасная, но не жестокая. Фейри не всегда жестоки, даже такие как Поэт. Просто не всегда знают меру в своих развлечениях.
Кристина увлекается незаметной погоней. Володя ничего не видит и не слышит, и уж точно ни о чём не подозревает. Смертные умеют чувствовать опасность, исходящую от фейри, но только тогда, когда те совсем близко. И чаще всего — когда уже слишком поздно что-то предпринять. Грустные, отчаявшиеся, слишком рассеянные или задумчивые — те так точно. А Володя всё это вместе и что-то ещё вдобавок, думает Кристина.
— Чего ты хочешь сейчас, брат? — спрашивает Кристина Поэта на бегу. Чудесное свойство фейри, она даже не запыхалась, а её ноги едва ли ощущают мох и мелкие веточки, по которым она бежит.
— Чего хочу, — задумчиво тянет Поэт. — Ну, для начала, хочу… вот так.
Он резко останавливается и щёлкает пальцами. Из самой чащи медленно наползают на дорогу сумерки.
Володя не сразу замечает, что света всё меньше, он слишком погружён в какие-то свои мысли. Поняв, он останавливается и удивлённо вертит головой. Время-то ещё не позднее, было, во всяком случае, когда он последний раз смотрел на часы, отчего же так темно? Лес вокруг него теперь другой, он затаился, кутаясь в сумеречный полумрак. Он тихо шелестит и потрескивает, кажется намного гуще.
Володе не страшно, но немного не по себе. Он переводит дыхание, поправляет рюкзак на плечах и всё же решается — нужно идти дальше. Он помнит, что в нынешние времена в лесу самое главное — не сойти с дороги. И не позволить никому себя с неё стащить, конечно же.
Поэт улыбается. Кристине не нужен свет, чтобы увидеть азарт, плещущийся в его глазах.
— Только не сломай его, как других смертных, — вдруг говорит Кристина. Откуда-то приходит воспоминание о том, что смертные по сравнению с такими, как она и Поэт, очень уж хрупкие, важно знать в играх меру. Иначе игры очень уж быстро заканчиваются.
— О, нет-нет-нет, конечно же нет, я буду аккуратен, дорогая сестра. Обещаю тебе.
Лес наполняется огоньками. Маленькие и бледные, словно светлячки в траве, они кружат над замшелыми пнями, сбиваются в стаи и рассыпаются по кустам. Огоньки пляшут перед Володей, пытаются запутаться в его волосах, собираются над его головой в корону. Володя кожей чует магию, причём магию чуждую. Она не враждебна — но это только пока, уж он-то знает. Знает, как у фей шутка может перерастать во всплеск искренней злобы за сотую долю секунды, как нечто, только что казавшееся прекрасным, неожиданно превращается в худший твой кошмар. Как и сами они, феи. Володя знает — никогда не верь феям. Самое прекрасное и невинное на вид существо в следующую секунду может впиться тебе в лицо острыми как иглы зубами. Потому что ты для него что для тебя самого яблоко. Володя знает. И всё же не может быть уверен в себе и своей стойкости. Да и никто не может, кто хоть раз сталкивался с волшебным народом, даже видел их издалека. Не зря столько историй рассказано о тех, кто шёл на верную смерть с безумной улыбкой на лице, только бы прикоснуться к этой странной потусторонней красоте, пусть и за секунду до того, как глаза их закроются уже навсегда.
Володя идёт вперёд. Просто нужно идти вперёд. Только вот вперёд — это куда? Уверен ли он, что не сбился с пути? Володя смотрит под ноги — никакой дороги там нет и в помине. Сухие веточки, листья и мох, россыпи маргариток, в этом таинственном сумраке похожих на упавшие на землю звёзды. Володя ускоряет шаг. Чем меньше смотришь по сторонам, тем меньше шансов, что тебя всё же удастся заворожить. Володя почти бежит… и останавливается. Останавливается, потому что сам не заметил, как шагнул в ведьмин круг. Ровненький широкий круг приземистых мухоморов, прячущихся в траве. Немудрено не заметить. Немудрено попасться.
Хочется то ли засмеяться, то ли ругаться на чём свет стоит, то ли уж просто закричать что есть сил, подняв голову к небу. К небу, на котором ни солнца не видать, ни луны, ни звёзд, которое будто бы неведомой дымкой укутано.
Вот теперь у него точно проблемы. Володя зажмуривается. Ведьмин круг в зачарованном лесу — однозначный путь на ту сторону. И ни к чему пытаться себя обмануть, мол, ерунда, это просто грибочки. Лет пятнадцать назад может и были это просто грибочки, обычная биология, только вот не теперь. Теперь ведьмин круг — портал к ним, место, где они пляшут лунными ночами, на границе человеческого и своего собственного миров.
Володя открывает глаза и с удивлением моргает. Никаких грибов в траве нет и в помине. Просто лесная трава да огоньки, но… никакого круга. Впрочем, он не уверен, что это хорошие новости. Он совершенно не уверен, что это хорошие новости.
Володя опускается на траву, обнимает колени и думает — что же ему теперь делать? Он не уверен, что попал на ту сторону, но не уверен и в том, что здесь, в его привычном мире, никому не взбрело в голову скомкать и исказить пространство, что, сделав шаг вправо он не попадёт на десять шагов влево. Но какой у него выбор? Сидеть вот так вот в траве и ждать, что ситуация изменится сама по себе? Только ведь может стать ещё хуже. Особенно если, и об этом не хочется думать совершенно, но не думать не получается, если всё это не просто так. Если кто-то намеренно играет с ним. Вот тогда у него в самом деле проблемы, да ещё какие!
А хуже всего то, что из глубины самого Володиного существа поднимается что-то странное, едва ли ему хорошо знакомое. Его начинает тянуть туда, в самую чащу, ему хочется сорваться с места и бежать, отдаться этим огонькам, искажённому обманчивому пространству вокруг. Позволить заморочить себя, увлечь, изменить навсегда — позволить кинуть себя к ногам тех, кто вот так над ним шутит. Позволить забрать у себя память, то маленькое человеческое, тёплое и может неказистое, но всё-таки настоящее, что в нём есть, его суть, его… душу?
Володя слышал, что бывает с теми, кто поддаётся на сперва молчаливый зов фей. С теми, кто уходит в их леса, кто принимает протянутую руку и даёт увлечь себя в хоровод, с теми, кто пьёт их вино и ест их еду. Ни разу не видел, но слышал, этого ему оказалось достаточно, чтобы никогда в здравом уме не хотеть себе такой судьбы.
Только вот в здравом ли он сейчас уме?
Володя сомневается. Те, кто хоть на секунду почувствовал соблазн ринуться в самую тьму уже далеки от нормальности. А ведь он так давно не чувствовал этого, что успел поверить, что всё давно позади. Что невероятным образом, но время его вылечило и теперь он самый обычный и всё у него самое обычное.
Но какой у него всё-таки выбор?..
По всему выходит, что никакого. Оставаться на месте и ждать, пока что-то изменится в его пользу — ну можно, конечно, но вероятнее всего он просто свалится от усталости, уснёт, и то, что будет дальше ему определённо не понравится. А можно двинуться вперёд. И решать проблемы по мере их поступления. Вдруг да сообразит что-то. Ведь в легендах нередко даже смертным удавалось обвести фей вокруг пальцы. Володя не особенно рассчитывает на какую-нибудь особенную свою хитрость или находчивость, не по его это части обычно, но всё-таки он далеко не глуп и соображает довольно быстро. Как знать, вдруг ему повезёт?
И Володя делает шаг вперёд.
Поэт, замерший среди теней и пляшущих огоньков, счастливо улыбается.
— Видишь, сестра, он решился. Он сам, добровольно двинулся в наше царство. Это определённо сулит нам много приятных моментов.
Кристина ловит его азарт, очень уж он заразителен. В самом деле, отчего бы и нет? Это всего лишь игра. Это всего лишь сон. Здесь можно всё.
Поэт подносит флейту к губам и играет. Играет сначала очень тихо, едва-едва слышно. Словно это всего лишь ветер шелестит в ветках деревьев и высокой траве. Слышит ли это Володя?
Слышит. Но не ушами. Музыку фей сначала слышно совсем не ушами, сперва она проникает в твоё сердце. И только потом смертное несовершенное ухо становится способно уловить звуки. Потом, когда уже слишком поздно.
Володе грустно. Володе радостно. Володе кажется, что он совершенно один, но где-то там его ждут те, по кому он очень соскучился. Кто будет ему очень рад. И Володя идёт, идёт туда, куда влечёт его странный порыв. И тогда слышит. Слышит музыку. Лёгкие трели флейты, задумчивые, немного печальные, мягкие переплетающиеся со скрипом веток и дыханием ветра. Трели, в которых слышны и лёгкие перезвоны будто бы маленьких хрустальных колокольчиков. Володя идёт…
…и резко останавливается. Зажимает уши. Музыка продолжает кружиться в его голове.
Нет-нет-нет, ни в коем случае нельзя поддаваться. Поддашься раз — и всё. Только не музыке…
А впрочем, какая разница? Теперь-то, когда он сошёл с тропы, когда он ступил в ведьмин круг, когда он даже не представляет, где он на самом деле? Какая разница, пойдёт он наобум или туда, куда зовёт его флейта?
Поэт играет, закрыв глаза. Поэт отдаётся своей игре полностью. Только так ведь можно сплести что-то стоящее. У фей всегда всё через край, иначе не бывает. Состоящие целиком из магии, разве могут они иначе? Разве могут они не отдаваться магии всем своим существом, когда творят её?
Кристина чувствует бешеный азарт Поэта. И втягивается.
Кристина разводит ладони в стороны и между её пальцами мерцают нити, тонкие как паутина, лёгкие как сон. Кристина улыбается. Нет ничего дурного в том, чтобы немного подшутить над смертным. Это всего лишь игра и всего лишь мираж, ничего дурного. Она ведь помнит, где нужно остановиться. Она помнит — даже если не помнит Поэт.
Кристина плетёт из нитей узоры, словно кружево — хотя в своей обычной жизни, за пределами сна, с коклюшками у неё не особенно ладилось. Но это сон, а во сне возможно всё. Даже кружево, невесомо парящее в воздухе. Кристина подбрасывает его — и отправляет лететь. Туда, далеко, туда, где идёт по лесу, отдавшись на милость судьбы, Володя.
Володя знает, что сбился с пути окончательно, но его это больше не волнует. Нет смысла волноваться, когда всё равно ничего не можешь исправить. Тут не поможет компас, не помогут звёзды на небе и знание, с какой стороны ствола растёт мох. Не поможет слух, потому что шум автодороги будет появляться и исчезать сразу со всех сторон. Не поможет ничего, ведь что угодно вокруг него может быть нереально. Может быть только вон та травинка — а может быть вся поляна разом.
Володя идёт через кусты, манящие яркими влажными от росы ягодами. Знает, нельзя срывать ни единой. Хорошо, что с собой у него есть вода и кое-какая еда, этого хватит до тех пор, пока что-нибудь не прояснится. До тех пор, пока феям не надоест с ним играть. Вся надежда на их непостоянство — у него всё ещё есть все шансы быстро им наскучить. Ведь кто он такой? Просто Володя, самый обычный человек, ничего в нём такого особенного и уникального. И уж точно ничего сверхъестественного.
Ты уверен?..
Володя порывисто вздыхает. Уверен. Он уверен.
К чему же тогда тебе такому уверенному так яростно зажимать уши от моего шёпота?..
Он всегда был обычным, он помнит. Помнит ли?..
Рядом вырастают одна за другой призрачные фигуры, словно сотканные из невесомой паутины. Их глаза блестят словно шарики ртути, маленькие металлические капельки.
Садись. Садись и смотри. Куда тебе спешить, когда время не имеет значения? Садись и смотри, а потом скажи мне, уверен ли ты в своей обычности так же, как только что пытался убедить себя.
Почти что против своей воли Володя опускается на мох. Штаны мигом намокают, но ему плевать. Он хотел бы, да не может отвести взгляда от того, что разыгрывают перед ним фигуры, с лёгкостью принимающие облик тех, кого он когда-то знал, одного за другим. И его. И он здесь есть. Так странно смотреть на себя со стороны — на такого похожего и знакомого и в то же время совершенно чужого.
Вот он маленький. Обычный ребёнок, с обычными детскими играми, с морем, со сказками на ночь — и с тенью, которая улыбается ему из зеркала. Поэтому он не любит причёсываться, и умывается всегда зажмурив глаза. Мама ругается, потому что выглядит он неряшливо, но выбирая между мамиными упрёками и улыбкой тени Володя лучше выберет упрёки. Самое страшное, что может сделать мама — умыть и причесать его насильно, но тогда ему даже не придётся смотреть в зеркало. Самое страшное, что может сделать тень-из-зеркала, Володя даже не может себе представить.
Вот он пытается спать. Он дома у бабушки, в своей кровати. Ему всегда казалось, что кровать стоит очень странно — между двумя окнами, а не в углу, но бабушка говорила, что так лучше. И иногда, когда Володя долго не хотел засыпать, пугала, что в окна заглянут волки, и обязательно его увидят, если он не будет лежать под одеялом, надёжно укрытый от волчьих взоров. В ногах кровати стоит тень. Стоит, опершись руками на металлическое изножье, покрытое облупившейся голубой краской.
Я защищу тебя от волков. Я защищу тебя от кого угодно. Только пойдём со мной играть. Возьми меня за руку, Володя, доверься мне. Я был рядом с тобой всегда, с той самой минуты, когда ты родился. К чему тебе меня бояться?
Тень стоит так каждую ночь и однажды Володя садится в кровати — и протягивает к ней руку. Ту ночь он не помнит, а наутро бабушка ругается, что вся простыня в грязи, что он снова не помыл ноги, когда ложился спать, вот стоило только раз не проконтролировать. Только вот ноги Володя мыл, он отлично это помнит. Он ужасно не любит расстраивать бабушку и ему совершенно не хочется, чтобы она лишний раз мучалась со стиркой. Нет, он точно ложился с чистыми ногами. Но что-то произошло потом. Потом, когда пришла тень, когда он взял её за руку. И вот этого Володя не может вспомнить, сколько ни пытается.
Вот он выпускник. Почти, ещё совсем немного — и свобода, хотя родители настаивают на том, чтобы он шёл в вуз. Бог с тобой, иди в физкультурный, но учись, сделай одолжение учись, Володя, сынок, нельзя ведь так. Через пару недель лето и ему так хорошо, несмотря на родительские нотации. И несмотря на то, что он не помнит ни одной ночи полнолуния. Наступает вечер, он умывается и ложится спать — теперь из зеркала на него не смотрит никто, кроме него самого, хотя он всё ещё не любит лишний раз смотреть на своё отражение. А потом восходит луна и…
Ты просто не хочешь вспоминать, Володя. Я защитил нас с тобой от волков, я защитил нас от всего. И я показал тебе, каким ты можешь быть. Какой может быть жизнь, какой потрясающе богатой. Ты даже не представлял, правда? Не представлял, сколько в мире звуков и запахов, сколько чудес… а ещё ты не представлял, на что способен, если не отворачиваешься от меня. Ведь тебе понравилось, правда? Пусть ненадолго, пока ты не успел снова испугаться — но тебе понравилось.
Володя хочет спорить, хочет изо всех сил спорить с тем, что ему понравилось. Он и не помнит ничего, а значит ничего не было и всё это лишь обман. Очередной обман, попытка сломить его, заставив поверить. Он бы помнил, будь там что-то…
Ты просто не хочешь на это смотреть. Ты так хочешь оставаться человеком, Володь, но ведь это невозможно. Рождённый полукровкой, сплетённым из человеческой и нечеловеческой души, никогда не станет своим нигде — а значит зачем ему выбирать? Зачем тебе быть человеком, Володь? Прими себя. Прими меня.
Володя отворачивается и крепко зажмуривается, не желая видеть, что показывают ему призрачные фигуры о тех ночах, когда он уходил в город. О которых ничего не помнил наутро. Которые не повторялись, пока снова не всходила полная луна.
Одна из фигур приближается к нему, он чувствует, как она кладёт руки ему на щёки.
Открой глаза, Володя. Открой. Посмотри на меня.
Почти против воли Володя открывает глаза. На него смотрит он сам. Его близнец, не отличить, если смотреть мельком. Но если приглядеться, он совсем другой, они едва ли похожи чем-то, кроме внешности. Ледяной взгляд и такая же улыбка, в которой нет ничего человеческого. Это не он. И всё же…
Поэт стоит в двух шагах от Володи, рядом с ним застыла Кристина. Она даже не ожидала, что магия её нитей явит на свет такую правду, которую Володя столько лет старательно прятал от самого себя. От которой, как ему казалось, он избавился навсегда.
Это всё ещё всего лишь сон, но на сей раз в нём слишком много отголосков реальности. Но до тех пор, пока это сон, он ничуть не опасен, думает Кристина. Это страшная сказка, но может быть именно такая ей сейчас и нужна? Во всяком случае, она всегда может проснуться. Как только захочет.
— Неужели, сестра?.. — медленно, почти нараспев говорит Поэт. — Неужели под столь пыльной и скучной оболочкой скрывалось что-то в самом деле уникальное и потрясающее? Взгляни на него!
— Он не очень-то рад своей уникальности, брат мой, — возражает Кристина. — Ты всё ещё намерен играть с ним? Или может быть отпустишь?
— Что за глупости, сестра! Такого — и отпустить? Отпустить, когда наша игра только стала по-настоящему интересной. Знаешь… Теперь я ещё больше хочу его себе, — говорит Поэт, не сводя глаз с Володи.
— Но хочет ли он? — спрашивает Кристина.
— Тебе ли не знать, что они никогда не хотят по-настоящему остаться здесь, — усмехается Поэт. — Они всегда хотят назад, домой, к своему глупому коротенькому копошению. У этого, конечно, нет дома, и я теперь понимаю, почему. Не понимаю только, как он так долго избегал встречи с собой, раз приняв это… Вот уж что удивительно! Но оставим, возможно я спрошу его после. Когда ему захочется об этом поговорить.
Кристина качает головой.
— Брат мой, тебе не кажется, что ты слишком жесток?
— Я? — в голосе Поэта звучит совершенно искреннее изумление. — Я всего лишь хочу ему добра. Смертные любят правду — так вот она, правда. В том, что он никакой не человек, сколько бы не твердил себе это.
Перед глазами Володи проносятся бесчисленные ночи, освещённые полной луной. Он был свободен. По-настоящему свободен. Он пугал и очаровывал, он убивал — к его счастью, редко. Осенью, когда над миром неслась Дикая Охота, Володя был с ними. Он смотрит в глаза бесплотному, сотканному из мерцающих нитей существу, и видит в них всё в мельчайших подробностях. Видит себя, несущегося в тенях города, едва касаясь ногами асфальта — и призраков, несущихся рядом, странных городских существ, разбуженных и растревоженных, едва ли могущих сопротивляться его азарту, его страсти, его… ярости. Внутри него ярость и тьма, и отчего-то в полнолуния они не кажутся ему чем-то дурным. Они наполняют Володю жизнью так, как в иные дни — ужасом и отвращением.
— Я не хочу этого видеть… Я не хочу этого знать… Я так долго… так долго бежал от этого, — шепчет он, но бесплотное существо не даёт ему отвернуться.
Володя видит, как несётся вместе с кавалькадой всадников по небу, распевая песни на странных неземных языках, и звёзды откликаются на его пение. Вокруг него призраки и покойники, вокруг него странные существа с рогами и множеством глаз, со звериными клыками и перьями вместо волос и ресниц. И все они привечают его как родного, хотя в другой день, когда тьма внутри Володи спит, они ни за что не признали бы его. И возможно даже убили. Но не в ночи полной луны, когда он становится одним из них. Наутро забывая всё.
— Я не хочу, — едва слышно слетает с губ Володи, и его плечи опускаются, словно под гнётом невероятной вины. Хотя почему «словно»? Именно вину он и чувствует, понимает Кристина.
— Брат мой, ты же видишь, что ему больно, — оборачивается она к Поэту.
— Сестра моя… Теперь я ничего не могу сделать с этим. И, откровенно говоря, не мог с самого начала. Ведь не я создал его таким. Это сделал кто-то другой, и он не единственный полукровка, от которого отрекаются оба мира, и который сам не может прижиться ни в одном.
— Но ведь ты завёл его сюда, играя, надеясь на развлечение!
— А если бы не я, он всё равно однажды столкнулся бы с собой истинным. От этого не убежать, ты ведь знаешь это не хуже меня, дорогая сестра, — качает головой Поэт, и в его лице Кристина неожиданно читает нечто очень странное. То, что она не ожидала там увидеть. Искреннюю… горечь? Тоску? Но ведь они с ним здесь не полукровки, они оба феи. Почему же… Поэта всегда было слишком сложно понять. Должно быть, причина была в том, что и сам он ой как редко понимал себя до конца. Где уж там другим.
Кристина обнимает Поэта — и с удивлением обнаруживает, что шипы на его одеянии не причиняют ей никакого вреда. Значит они только для него. Какой же он безумец… Или то была воля Королевы? Тогда он всё равно безумец, потому что так Королева карает только тех, кто в самом деле разгневал её.
— Брат мой… Что ты собираешься делать теперь?
— То, что мне и остаётся — я заберу его к нам.
— Но он хочет быть человеком.
— Но правда в том, сестра, что человеком он не станет. И не был им никогда. И рано или поздно то, что живёт в ним, разорвёт его разум. Не думаю, что его человеческая натура мечтает именно об этом. Не думаю, что этого он хотел, столько лет обуздывая себя. И знаешь…
Он вдруг улыбается уголками рта.
— Знаешь, меня ужасно влечёт эта его двойственность. Он такой тёплый и уязвимый — и вместе с тем это истинный мрак, первозданная ярость и… Это потрясающе. Я хочу, чтобы он сумел сохранить в себе эту гармонию.
— Ради него? — Кристина отчего-то знает, что у фей влюблённость или даже то, что они считают любовью, может вспыхивать из едва заметной искры за какие-то полчаса — и оставаться на столетия. Или гаснуть в следующее же мгновение. И она надеется, что Володе повезёт. Потому что те, любовь к кому у феи угасла, всегда ещё более одиноки, чем те, кого никто никогда не любил. Такие уж они. Волшебный и проклятый народ.
— Ради него. Ради себя. Потому что это кажется мне правильным, — пожимает плечами Поэт. — Ты поможешь мне?
Кристина кивает.
— Сплети нам мелодию. Я играл — поймай её и сплети.
Кристина снова кивает. Она отлично знает, как это делается. А Поэт подходит к Володе, всё так же поникшему, сжавшемуся на земле. Лёгким жестом отстраняет призрачную сущность. Кладёт ладони на Володины плечи.
Поэт чувствует запах человека. Тёплый, немного солёный, живой, вызывающий смутную тоску — запах жизни всегда вызывает у фей такую тоску. Человеческие тела пахнут иначе, чем тела фей. Они в принципе иные, хотя силы, когда-то создавшие и их, и смертных, устроили всё так, что два народа оказались способны иметь совместное потомство. И почему-то не могли существовать друг без друга, сколько ни воевали, сколько ни прятались. Загадка, которую никто из фей или людей всё ещё не постиг до конца.
Поэт чувствует, как сквозь человеческое тепло всё сильнее проступает холодный жар и жаркий холод — темнота, нечеловеческое. Оно дремлет, но оно там, внутри, скрывается в душе этого смертного.
Поэт склоняется к Володиному уху:
— Встань, смертный. Встань и идём со мной. Идём в бесконечные леса, в царство, где нет времени. Тебя никогда не примет мир людей, даже сам ты всегда будешь строить стены, которые не сумеет преодолеть ни одна живая душа — потому что ты никому этого не позволишь. Ты умрёшь не скоро, полукровки живут долго, но умрёшь один. Разве ты хочешь этого, смертный? Разве готов ты отдать ещё много-много лет скитаниям и тоске, когда можешь остаться здесь, со мной. С нами.
Володя судорожно вздыхает. Он чувствует присутствие кого-то за своей спиной, чувствует покалывающий даже через куртку холод его ладоней. Он слышит слова, похожие на шёпот ветра и перезвон далёких серебряных колокольчиков. Но боится обернуться.
Кристина на секунду закрывает глаза, а когда открывает — видит дрожащие в воздухе серебристые нити, унизанные невесомыми росинками. Это музыка, которую играл Поэт. Теперь настало её время играть дальше. Кристина перебирает нити словно струны арфы — и они отзываются мелодично и нежно. Музыка обещает покой и исцеление. Музыка обещает дом. Музыка обещает любовь. Такую, какую знают феи. Так, как они её понимают. Может быть, это всё вовсе не дом, не покой, не исцеление, и тем более не любовь, но больше у них нет ничего. Им не дано испытать и понять иного, сверх того, что они уже испытывают и понимают. А потому — к чему терзания?
Кристина играет и её арфа — это весь лес, откликающийся на каждое её движение. На тень её мыслей и намерений. Кристина играет, а Поэт шепчет Володе на ухо истории о том, каким мир был, когда только родился. Каким был свет — и какой тьма. Что тьма — это не всегда дурно, что ярость нужно держать в узде как слишком уж боевого скакуна, что ярость нужно ковать, и тогда даже она может стать послушной. И даже красивой. Что во тьме можно найти истину, которой не видно на свету, что во тьме создаётся жизнь, что иногда лишь тьма может её сохранить. Тьма прячет, тьма милосердна. Ведь весь вопрос в том, чего ты хочешь, а не в том, что смотрит на тебя из глубин твоей души. Важно лишь желание.
Кристина играет, а Поэт рассказывает Володе о том, что здесь он может забыть об одиночестве. Что он хочет быть с ним, потому что и ему одиноко. Потому что и он не может найти себе кого-то, кого почувствовал бы своим. А Володя, такой вот странный Володя, идущий по самой грани тьмы и света, соединяющий в себе два мира разом, Володя, раздираемый как на поле боя этими мирами — он ему по душе. Может быть даже слишком. Пусть это и быстро, но — привыкай.
— Отдай мне своё имя — и мы дадим тебе иное. Отдай себя нам, — шепчет Поэт.
И Володя наконец-то оборачивается. Поэт улыбается, его глаза сияют. Поэт в восторге. И даже должно быть счастлив.
— Идём, идём со мной, — он хватает Володю за руки и помогает встать. Ему совершенно плевать на то, что куртка у Володи старая и вся в мокрых пятнах, что штаны испачканы землёй, волосы взъерошены, он осунулся и выглядит далеко не лучшим образом. То, что в нём видит Поэт, Володя пока увидеть не способен. А Поэт видит воплощённое сплетение противоречий, прекрасную и невероятную мелодию, произведение искусства.
— Идём, прошу тебя, идём.
И Володя делает шаг. Володя позволяет вести себя — и вот они уже несутся, едва касаясь толстой подушки мха, и ни одна травинка не дрогнет под их ногами. Кристина следует за ними, а волшебные нити продолжают дрожать, в них всё ещё не успокоилась музыка, которую она играла.
И вот они на поляне, где на высоком троне, сплетённом из веток, восседает Королева. На ней маска, Кристина пытается рассмотреть, какая из трёх. Каждая из них сулит свои прелести — и свои испытания. Юная своенравна и ветренна, но она же отходчива и скорее желает повеселиться. Матрона степенна и строга, но никогда не спешит с решением. Старуха саркастична и холодна, но её дары всегда ценнее всего. Опускаясь на колени у трона Кристина видит — на Королеве маска Старухи. Две другие лежат у её ног, безучастно глядя в небо пустыми глазницами. Она простоволоса, и её седые идеально расчёсанные волосы опускаются до самой земли. Она облачена в одежды цвета чернил и индиго, цвета ночного неба и тайны. На её голове мерцает корона из звёзд и снов.
Поэт опускается на колени рядом, и Володя следует его примеру, совершенно заворожённый всем, что видит. А видит он то, что и представить себе не мог, несмотря на все приключения. В воздухе парят огоньки, сплетающиеся в фигуры и снова рассыпающиеся на искры. По лицам собравшихся гуляют цветные тени. Поляну окутывает туман, в котором угадываются те, кто не подходит близко к трону Королевы. Остальные… Они потрясающе красивы — и ужасающе уродливы. Одни полностью обнажены и нисколько не смущаются этого, другие — разодеты с головы до ног. Кто-то носит одежды из перьев и листьев, кто-то — из драгоценных тканей. Иные похожи на людей, и выдают их лишь копыта вместо ног и длинные когти на руках.
Володя чувствует себя так, словно никак не может проснуться от странного сна, слишком крепкого, слишком сильного, и с каждым движением он будто бы вязнет в этом сне как в глубокой топи. Он следует безмолвным указаниям Поэта и молчит, не решаясь проронить ни слова, пока его не спросят лично.
— Приветствуем вас, Королева, — в один голос говорят Поэт и Кристина. Королева смотрит на них молча, изучает и лишь потом отвечает.
— И я приветствую вас, мои дети. Я смотрю, вы обнаружили полукровку и не придумали ничего лучше, как привести его сюда?
— Дозволено ли мне будет говорить, глядя на вас, Королева? — спрашивает Поэт, не поднимая головы.
— Дозволено, говори. Иначе я не услышу и половины твоих объяснений, а тебе известно, как меня это раздражает.
Поэт поднимается, смотрит ей прямо в глаза. Деву это привело бы в бешенство, Матрона нахмурилась бы, а Старуха всего лишь улыбается ему улыбкой острой словно битое стекло.
— Я привёл этого смертного полукровку, потому что неведомым мне образом он сумел однажды обуздать свою тёмную половину. Я полагаю это уникальным и к тому же делающим его желанным гостем в мире фей и достойным твоим слугой, Королева. Редко когда человеческий дух может оказаться столь силён.
— Так отчего бы тебе не отправить его, такого сильного, к людям? Там ему самое место, раз он бежит от своей второй сущности.
— Хотя бы потому, Королева, что он сам бежал от этого мира. Бежал от себя и не дал себе быть человеком ровно настолько же, насколько не даёт себе быть феей.
— Но к чему он нам, посмотри на него. Он израненный и ослабший, он потрёпанный и в нём будто бы нет жизни.
— Со всем великим к вам почтением, Королева, но вы ошибаетесь. Я касался этого человека и в нём много жизни и силы. Так много, но он сам об этом не подозревает, а потому и не показывает. А что изранен… Но ведь я тоже, но никто — ни вы, ни ваш двор — ещё ни разу не сказали мне, будто бы я уродлив.
Поэт улыбается, а Кристина теперь отчётливо видит, что его кожа там, где её касались шипы, вся покрыта шрамами. Они все старые и давно зажившие, а шипы, должно быть, ждут своего часа, когда он снова сотворит что-то, что приведёт Королеву в достаточную ярость, чтобы…
— В самом деле… Что ж, если ты, моё капризное дитя, решил завести себе новую игрушку — пусть. Возможно, из него выйдет толк. А если нет — это будет на твоей совести, и только тебе разбираться с последствиями.
Поэт изящно кланяется.
— О большем я не смел и просить, Королева.
Королева смотрит на него и качает головой. Кристина знает, что она относится к Поэту со смесью раздражения, жалости и чего-то очень похожего на симпатию. Чего-то всегда больше, чем прочего.
— Сыграй нам, дитя, — уже намного мягче обращается Королева к Кристине. — Сыграй, а я посмотрю, что можно сделать с этим несчастным полукровкой.
Несколько дев в струящихся белых одеждах вручают Кристине арфу, двое существ, похожих на вставших на задние лапы кротов, приносят кресло. Кристина опускается в него, замирает и, поймав слабые, никому уже кроме неё не слышные отголоски той мелодии, что они с Поэтом играли в лесу, касается струн.
Кристина играет, а Поэт легонько подталкивает Володю к Королеве. Та протягивает к нему обе руки. Музыка захватывает её — Королева знает, что при дворе лучше Поэта и Кристины не играет никто. Когда-то давно она создала их из музыки, которую увидела во сне, и с тех пор мелодии пронизывают все их существа и всё, что они делают.
— Подойди, дитя двух миров. Не бойся. Я не причиню тебе намеренной боли. Только лишь ту, которую нельзя избежать. Я буду милосерднее к тебе, чем ты сам.
Володя как заворожённый идёт к трону, не в силах отвести взгляда от Королевы.
— Бедное, бедное дитя двух миров… К чему ты резал своё лицо? А тело? Ты пытался выпустить себя на свободу? Или уничтожить? Или ты сам запутался?
Она причитает над ним словно самая обычная человеческая бабушка, и это так странно.
— Я возьму твои одежды — они слишком грубы для этого мира.
Володя чувствует, как прохладный туман холодит его кожу — и в ту же секунду ему перестаёт быть холодно.
— Твоя одежда теперь будет отражать твою суть. Ты навсегда останешься двойственным, хоть и будешь принят при моём дворе, где не бывает смертных, если я сама того не захочу. Но тебе будут здесь рады, если ты сам не решишь ослушаться наших законов, ослушаться меня. Если не решишь нас покинуть. Яви свою суть, а я сотку тебе одежду из музыки, что играет моё дитя.
Володя оборачивается на Поэта — впервые за всё время, что они здесь. Он смотрит на него, пытаясь понять, что его ждёт. А может надеется на поддержку. Он не знает. Поэт улыбается ему. Он ужасно хочет увидеть, что получится дальше, каким Володя явится из-под рук Королевы — самых мудрых рук на всём свете, потому что только ей ведомо, какую форму должна принимать суть, что мы так старательно скрываем.
Володя решается и вверяет себя в руки Королевы. И когда её пальцы ложатся на его грудь, ему становится так больно и так жарко, что он кричит, не в силах это терпеть.
— Кричи, дитя, кричи. Все кричат, когда рождаются, не важно, в первый ли раз, или в десятый. Кричи, дитя, это поможет, — мелодично нараспев говорит Королева.
Володя не видит и не слышит ничего, ему кажется, что он исчезает, что его голова горит словно в огне. И когда он обессиленный опускается на землю у ног Королевы, не в силах больше стоять и не решаясь опереться на неё, он вдруг понимает, что изменился и остался прежним одновременно.
— Принесите нам зеркало, — велит Королева, и несколько мелких фей кидаются исполнять приказ.
Володя смотрит в огромное, оправленное в переплетённые живые травы зеркало. Он видит, что стал будто бы моложе, хотя и до сего дня не был стар. Он видит, что лицо его стало глаже, разгладились хмурые складки, но и только-то — он вполне узнаёт себя. Но его глаза… Володя смотрит самому себе в глаза — и вот их-то он не узнаёт. Они чёрные. Блестящие и чёрные словно обсидиан. Володя пытается понять их выражение — и понимает разве что то, что именно такими глазами смотрела на него когда-то тень из зеркала, тогда, в далёком детстве. Володя смотрит на свои волосы — они отросли до плеч и заплетены кое-где в косички, переплетённые шнурками из кожи и ниток. Его одежда — прихотливое сочетание ремешков и заплат, заклёпок и цепочек. Это было бы странно, но это… Это удивительно его. Он и сам такого не ожидал. И даже шрамы теперь выглядят так, словно всегда были с ним. Словно они на своём месте. Володя смотрит на свои ногти — они чёрные, но это не краска. Они были такими, когда он уходил с Дикой Охотой, теперь он вспоминает. Он снова оглядывает себя целиком. И робко улыбается. И видит, что улыбка его почти такая же, как была у тени, что смотрела на него в детстве из зеркала.
— Нравится ли тебе то, что ты видишь? — спрашивает его Королева.
— Да, Королева, — отвечает Володя, и удивляется звуку своего голоса. Он точно такой же. И вместе с тем совсем иной. Знакомый и незнакомый одновременно.
— А тебе, дитя? — спрашивает Королева Поэта. Тот улыбается, демонстрируя заострённые клыки. Володя отчего-то знает, что и у него теперь такие же. А впрочем… Володя ли он теперь? Или уже совсем нет?
— Да, Королева, — отвечает Поэт.
— Тогда возьми его за руку и веди в наше царство. Теперь тебе предстоит учить его, раз уж ты взялся.
— Конечно, — кланяется Поэт. — Для меня это будет высшим удовольствием.
Кристина завершает игру. Смотрит на них. А ведь это красиво. Кристина чувствует, что в реальном мире она сейчас проснётся, что сад, в котором она уснула, проступает сквозь волшебный лес, а сон вот-вот упорхнёт. Но она хочет запомнить их такими, какими видит теперь. Ей очень о многом предстоит подумать, но кроме этого она хочет запомнить картинку, которая кажется ей красивой.
— Я дам тебе имя, — говорит Поэт и сжимает обе руки Володи в своих. — Я нареку тебя…
Он склоняется к Володиному уху, и Кристина, уже почти проснувшаяся, очень хочет услышать, что это будет за имя — но не успевает.
***
…Кристина просыпается в гамаке в саду на даче у Адама. Откуда-то с кухни доносятся дурацкие песенки — у Адама играет то ли радио, то ли какая-нибудь умная колонка. А ещё что-то, кажется, подгорело. Над цинниями снова вьются мотыльки. Всё такое обычное. Такое знакомое. Но это хорошо. Сон был великолепен, но всё-таки… Нет, нет, не хочет Кристина себе такой сказки. Слишком многое она успела понять о том мире, в котором побывала во сне. И ей намного приятнее быть человеком.
Впрочем, подумать о том, почему же Поэта и Володю она увидела именно такими, ей всё равно стоит. А ещё, наверное, стоит попробовать сшить что-нибудь из той одежды. Только без шипов. Да, совершенно точно, никаких шипов.
— Адам, что у тебя опять горит? — кричит Кристина, выбираясь из гамака. Адам что-то отвечает, но неразборчиво, и она спешит к нему на кухню.
В гамаке остаётся забытая книжка, на которую садится очень красивая бабочка. Ярко-голубая, такие здесь не водятся. Она сидит на обложке совсем недолго, а потом улетает. Больше в саду такую бабочку никто и никогда не видел.