Work Text:
Ночь перед конклавом должно провести в молитве, измышляя о своей судьбе и заглядывая в глубины души, чтобы понять, достоин ли ты папского трона; либо, как умолял Джулио в своем последнем телефонном звонке — за крепким сном после плотного ужина, Бога ради. Альдо не делает ни того, ни другого. Слоняется по пустым комнатам аскетичной квартиры. Пересобирает книги и документы в дипломате, который завтра возьмет с собой. Замурованный в сикстинской капелле, как древний полководец со своей армией в почетной гробнице, только вместо солдат — бесполезные слова: английский, итальянский, латынь.
Он зря остался в квартире. Мог бы заселиться в Каса Санта Марту еще вчера. Мог бы сейчас помогать — или мешать — Томасу в подготовке. Томас сказал: не надо, хватит советчиков в лице Трембли. Иди домой (как если бы это место было для него домом больше, чем офис в Ватикане). И поспи, ради Бога.
Господи, может ли быть наместником Твоим на земле человек, который в ночь накануне конклава не спит и насухую выворачивается над раковиной от стресса? Господи, укажи...
Звонок. Альдо в глубине души все-таки оптимист; он надеется на Томаса, вырвавшегося из бюрократического ада для последней совместной молитвы, или на киллера, нанятого консервативной кликой курии, чтобы избавиться от многообещающего либерального кандидата. Увы, у консерваторов другие методы: на пороге кардинал Гоффредо Тедеско с сумкой и накинутым на плечо чехлом, заботливо укрывающим сутану от ноябрьской непогоды.
Альдо все равно до нелепого счастлив видеть хоть какое-то лицо.
Тедеско протискивается в квартиру, толкнув его плечом. Вместо приветствия говорит:
— Гребанные поезда! Задержка больше чем на тридцать минут! Я должен стать не папой, а presidente, чтобы исправить этот произвол раз и навсегда! — он мог бы взять машину с шофером и доехать до Рима со всеми удобствами, но кардинал Тедеско, при всех его золотых крестах и вычурных одеждах, именно тот тип, который покупает билет на междугородный поезд и при этом показывает айди, чтобы получить скидку как человек пенсионного возраста. — Ты так и не обзавелся парой тапок для гостей? В Америке пропускают ту часть Библии, где говорится, что гостеприимство это добродетель?
— Комнаты Санта Марты в твоем распоряженни, если ты недоволен местным сервисом, — сухо напоминает Альдо. Тедеско смеется в голос, хлопает его по груди широкой ладонью, довольный, как веселой дружеской шуткой:
— Даже не думай! Гоффредо умный, Гоффредо привез свои тапки с собой! Знал, к чему готовиться...
Тедеско любит опаздывать, но на своих условиях. Быть на тридцать минут позже запланированного по вине запоздавшего автобуса для него немыслимо, так что Альдо не удивлен, что он приехал еще накануне. Он также почти не удивлен, что Тедеско заявился к нему, а не в Ватикан или хотя бы в хороший отель, с обслуживанием номеров и тапками в индивидуальных пакетиках. Тедеско много раз (достаточно, чтобы Альдо запомнил, даже если не хотел слушать) говорил, что терпеть не может платить за ночлег и мечтает вернуть те времена, когда владельцы бизнеса наперегонки мчались за кардинальской фигурой, умолояя остановиться у них в обмен за простое благословение.
Само по себе это не объясняет, почему он выбирает именно квартиру Альдо, а не, скажем, Томаса. Но на это Альдо тоже знает ответ.
Тедеско принимает душ, напевая что-то на итальянском настолько громко, чтобы за шумом воды в квартире было слышно мелодичные переливы, но невозможно было разобрать слова. Выходит на кухню с полотенцем Альдо на мокрых волосах и в халате, который тоже привез с собой. Хлопает дверцами шкафчиков, заглядывает в холодильник, словно он тут хозяин, нагрянувший к нерадивому квартиросъемщику с проверкой и недовольный результатом. Альдо не понимает, откуда в нем, в такой час, в такую ночь — столько энергии, когда сам Альдо движется словно бы по дну океана, в темноте и под немыслимым давлением, медленно и не помня, как вдохнуть.
— Merda, Беллини, у тебя тут шаром покати. Ты постишься? — он поднимает серьезный взгляд. Альдо качает головой. Можно сказать, что да, во рту точно не было ни крошки с утра, но это было бы бесчестно. Пост предполагает осознанный выбор, во славу Господа и для очищения души. Его просто слишком трясет, чтобы донести вилку до рта. Тедеско, удовлетворенный ответом, кивает. — Тогда я что-нибудь закажу. Давай, угощаю.
В горле снова поднимается желчная волна. Еще не хватало — доставка, курьеры, все такое мирское и пошлое, такое чуждое на фоне того, что ждет их завтра; это заставляет рывком подняться до стула, оттеснить Тедеско от холодильника. В морозильной камере, в дальнем углу, лежат несколько коробочек на черный день — готовые обеды с почти бессрочным сроком годности. Альдо не позволяет Тедеско притронуться к микроволновке, сам разогревает в гнетущем молчании. Сервированный стол Тедеско не заслужил — получает только столовые приборы. Патриарха это не смущает, склизкие на вид спагетти с чем-то, что выдает себя за болоньезе, он наматывает на вилку и втягивает в рот, причмокивая.
— Другое дело, — вздыхает он, живо очищая пластиковый лоточек. — Хотя я больше люблю, когда ты готовишь.
Альдо всем телом чувствует новую волну раздражения.
— Я тебе не какая-то... жена-домохозяйка, чтоб готовить к твоему приходу, — он прикусывает язык, чтобы следом не брякнуть «и ты не Томас». Альдо прекрасно живет на замороженной пасте и сэндвичах с арахисовой пастой большую часть времени, каждый раз, когда Тедеско находил в его холодильнике еще теплую лазанью или лапшу с соусом, это было после того, как на ужин заходил Томас. Иногда чашка Томаса еще стояла, теплая, на столе. Чаще нет, Томас вежливо настаивал мыть за собой посуду.
Тедеско не смущает его резкий ответ, наоборот — он смеется, и ловит Альдо, глупо подвернувшегося, за руку, и притягивает к себе. Упирается подбородком в бедро, заглядывая снизу вверх в глаза, ведет ладонью по ноге от колена и до... бедра, пусть будет бедро, и ухмыляется, как кот, в пасть которому сама собой запрыгнула канарейка.
— Не знаю, не знаю. Нудишь как женушка. И с другими обязанностями справляешься тоже.
Альдо проглатывает все, что хочет сказать, и на мгновение прикрывает глаза, со смирением признавая, что в животе шевельнулось знакомое теплое чувство. Уперев основание ладони Тедеско в лоб, отталкивает его от себя. Неприязненно хмурится.
— Ты будешь кофе?
— No. Не в такое время.
— Тогда иди уже в постель.
— Не терпится?
— Не льсти себе, — Альдо снимает с себя наглую руку.
Пара минут уходит на то, чтобы привести в порядок кухню, лишив ее всяких следов присутствия гостя. Тедеско тоже предлагает помыть за собой, но ему Альдо не позволяет — в этом слишком много простого домашнего уюта, и Томас единственный, кого он готов видеть таким образом на своей территории. Переодеваться ко сну кажется бессмысленным. Если бы не Тедеско, он бы провел всю ночь за столом в полном облачении, наблюдая за стрелками часов, пока не станет приемлемо направиться в Ватикан. Он не врет себе — молитвой бы в таком состоянии и не пахло, так что бесполезно злиться на гостя, как будто он ему в чем-то помешал. Если уж на то пошло, он будет тем отвлечением, которое ему не подарит сон.
Альдо выходит из душа в одном полотенце на бедрах. Из спальни тянет сквозняком и сладким химическим запахом — Тедеско мерзавец и курит в помещении, но имеет совесть хотя бы приоткрыть окно. Он занят чем-то, Альдо даже не сразу понимает, чем — только когда подходит ближе. Щеки обжигает жаром одновременно от ярости и смущения.
— Отдай, — он вырывает газету у него из рук, свежую, прихваченную из ларька рядом с остановкой по настоятельной просьбе Саббадина не далее чем этим утром. Тедеско позволяет забрать без боя, показывает раскрытые ладони, мол, да что ты так агрессивно, потом вынимает изо рта зажатую в зубах электронную сигарету.
— Ты же не веришь в эту чушь? — Альдо отказывается вовлекаться в этот диалог; Альдо ненавидит Тедеско, ненавидит газетчиков, ненавидит Саббадина, и даже осмеливается почувствовать некоторое негодование в адрес папы, упаси Господь его душу, за то, что тот умер и оставил это всё на его плечах. — Брось, «преемник почившего»? Уж если кому светит это звание, то Адейеми, и ты знаешь, какого мнения я об Адейеми. Любмчик? Ну, может быть, никто не говорил, что у папы был хороший вкус, — он машинально крестится, поминая умершего всуе, — но это не значит, что у тебя есть шансы. Ты не создан быть папой. Не та фактура, не тот carattere. Ты трус и тряпка, Беллини — без обид...
Альдо разглаживает газету и складывает ее, разглаженную, в ящик стола, просто потому что скомкать и выкинуть ее было бы слишком очевидно эмоционально, и ему не нужно, чтобы Тедеско думал, что он эмоционален. Не по этому поводу.
— Беллини? Ты же не думаешь, что у тебя есть шансы? — Тедеско спрашивает это так, как если бы Альдо сказал мимоходом, что в свои годы все еще верит в Санту; как если бы он был смертельно больным ребенком, не способным осознать тяжесть своего положения, и Тедеско был назначен принять его последнюю исповедь. Альдо не отвечает, потому что хорошего ответа здесь нет: и «да», и «нет» — только разные поводы дать себя сожрать. — Ну, не смеши! Сколько голосов тебе светит? Десять? Ладно, пятнадцать, считая всех твоих маленьких либеральных друзей, но даже если считать только фракциями, традиционалистов в два раза больше...
— Фашистов, — еле слышно поправляет Альдо, разглядывая стол, стены и что угодно еще, кроме Тедеско в клубах сладкого дыма.
Тедеско тоже затихает. Пыхает еще раз электронной сигаретой, втягивает дым и выдыхает двумя струйками через нос, и говорит очень спокойно:
— Хочешь повторить погромче?
Альдо сглатывает оглушительно громко в этой натянутой тишине — и это что-то рвет, что-то надламывает. Взгляд Тедеско ощутимо фиксируется на его дернувшемся кадыке, потом ползет ниже, как будто он только сейчас заметил, как мало на Альдо одежды.
— Я тут не для того, чтобы обсуждать с тобой конклав. Ложись в постель или выметайся, — говорит Альдо ровно, и Тедеско отвечает на это громким, раскатистым, сердечным смехом, и шлепает его по бедру, проходя мимо.
Они не говорят о политике и церкви, когда остаются наедине. Не из уважения друг к другу, не из боязни задеть, не из желания разграничить «личное» и «рабочее» и не нести в койку дневные обиды — у них просто нет на это времени. Споры могут затянуться до утра. Визиты Тедеско в Ватикан случаются редко, Альдо в Венецию — еще реже. Тедеско — единственный человек в мире, который не выглядит одиноким и незначительным в огромной постели, стандартной для всех казенных квартир высшего эшелона церкви (во всяком случае, у Томаса в апартаментах такая же); он полулежит на подушках у изголовья, хлопает себя по бедрам приглашающе, как будто это его спальня и Альдо тут гость — и Альдо перебарывает желание огрызнуться, роняет влажное полотенце на пол и заползает на постель на четвереньках. Когда-то давно он устыдился бы наготы, своей и чужой. Сейчас, погрязший в грехе, даже не думает прикрываться. Тедеско, начисто лишенный стыда, проводит по его фигуре взглядом и почти сразу рывком притягивает к себе, чтобы повторить движение ладонью — Альдо жмурится, дергает губами, пытается убедить себя, что это неприятно, но плоть слаба, и вслед за горячими ладонями по телу пробегают мурашки. Член подергивается, упираясь в живот.
Времени — до утра. Можно было бы потратить его на прелюдии. У Тедеско свое мнение на этот счет, он времени не теряет, сжимает в ладонях ягодицы Альдо, впивается губами ему в шею — Альдо только и успевает зашипеть: только посмей… Это лишнее, впрочем, они оба знают, где заканчивается воротничок, где — манжеты литургических одеяний. За эти границы — ни-ни. И Тедеско на его ругань только фыркает и с видимым наслаждением трется щекой над его ключицами, пока кожа не розовеет, натертая его бородой. Альдо в отместку запускает пальцы ему в волосы, тянет к себе, впивается поцелуем в губы. Кусаче. Но не до крови. Нужно беречь лицо. Тедеско отвечает в тон, сжимает его голову двумя ладонями, лижет рот изнутри. Расцепляются как после долгого спора в курии — покрасневшие, тяжело дышащие.
— Давай-ка полегче, — хрипит Тедеско и коротко смеется: — Инфаркты, знаешь ли, молодеют.
Они умеют нежно, конечно. Хотя нежно — это не то слово. Спокойно. Растягивая удовольствие. Прерываясь, чтобы Тедеско мог покурить, а Альдо — выпить чашечку кофе. Во второй раз заходят именно так, целуются долго, и Альдо сам ловит и посасывает язык Тедеско. Тедеско прижимает его к себе крепче, впалый живот Альдо к своему мясистому; один крепко вставший член — к другому; Альдо отрывается, только чтобы посмотреть между их телами, и невольно стонет, сам не зная, от чего больше, от увиденного или от того, что Тедеско выбирает именно этот момент, чтобы слегка двинуть бедрами, будоража нервные окончания.
— Знаешь, а к лучшему, что мы вытрахаем это сейчас, а не во время конклава, — пыхтит Тедеско. — В Каса Санта Марте такие тонкие стены, а ты абсолютно не умеешь делать это тихо…
Да как он смеет инсинуировать, что Альдо бы согласился осквернить святость конклава, предаваясь греху в ночи между голосованиями. Кроме того, кто бы говорил. Альдо в отместку спускает ладони по его волосатой груди, сжимает подушечками пальцев два крупных, напрягшихся от удовольствия соска, и выкручивает их, как ручки настройки радоприемника на магнитоле в старой машине. Тедеско не то что стонет — кричит, и так вскидывает бедра, что Альдо теряет равновесие и заваливается на него. Глухо звякают друг о дружку кресты. Альдо стыдно; но Тедеско никогда не снимает в постели свой, и Альдо не хочет сдавать позиции даже в таких мелочах. Что это, если не еще одно проявление гордыни? Господи, помоги и направь…
Господь молчит. Тедеско — на ухо спрашивает: у тебя есть? Не потратил, с прошлого раза-то? Альдо обреченно кивает. Тедеско по-хозяйски хлопает ящиком тумбочки.
Скандалы про презервативы были у них раньше, когда Альдо миновал ту стадию, когда каждый новый раз клялся, что этот был последним, но еще надеялся, что может на что-то здесь влиять. Тедеско сама идея контрацептивов доводила до багровых пятен на лице и брызжущей слюны, они ругались насмерть, Альдо пытался говорить как теолог, Альдо пытался говорить рационально, с точки зрения безопасности; один и ровно один раз попытался воззвать к какой-то эмпатии, заговорил про всех замечательных молодых людей, которые угасали у него на глазах в восьмидесятые. Вещи, которые сказал в ответ Тедеско, могли бы отвратить от церкви человека, менее твердого в своей вере.
В конце концов, Альдо сдался — как и всегда. Отступил. Прогнулся. Сказал себе, что нужно уметь выбирать свои битвы, и эта не стоит потраченных нервов. Альдо Мария Беллини теперь после каждой такой ночи сдает анализы на все, на что только можно провериться без того, чтобы посещать клинику лично, и молится за здоровье себя, недостойного, пока не получает свой анонимный непрозрачный конверт с результатами. Проверялся ли Тедеско на что-то хоть раз в своей жизни, или же верит, что его и всех, с кем он спит, в порядке исключения бережет Господь, остается для Альдо загадкой.
Нет, Тедеско в этом ящике интересует только смазка. Он растирает лужицу по ладони, сжимает в ладони оба их члена, насколько хватает обхвата, неспешно двигает; второй рукой придерживает Альдо за затылок. Трогает губами лицо, челюсть, каемку уха, и Альдо вынужден признать, что сочетание ласки двух видов плавит его изнутри.
— Скучный ты человек, — бормочет Тедеско рядом с его лицом. — Ни вкуса, ни запаха… — Альдо смаргивает, не сразу понимая, о чем он. Почти оскорбляясь (у него есть вкус, и он более утонченный, чем чье-то пошлое пристрастие ко всему, что в золоте и пурпуре). — В следующий раз… в следующий раз нужно взять вишневую. Или клубничную. Или тутти-фрутти, — Альдо давится смешком пополам со стоном, потому что пальцы Тедеско не прекращают движение ни на секунду. Абсурдность и какая-то нормальность этого рассуждения странным образом Тедеско подходит. Если он не может дымить в процессе сладкой химозной вишней, он захочет ее слизывать. Отвратительно, но факт.
— Конечно, — продолжает Тедеско в том же тоне, — для этого сначала нужно понять, как вообще купить смазку, когда ты папа римский. Ты знаешь, Беллини? — он сжимает пальцами под головкой, трет здесь чувствительное место, так, что под веками вспыхивают искры и Альдо едва ли может сосредоточиться на его словах. — Кто покупал смазку прошлому папе, да святится имя его? Вряд ли этим занимались сестры. А, Беллини? — ускорившиеся движения захватывают, затапливают, заставляют выгнуться навстречу и закусить губу, чтобы не стонать в голос. — Это тайная обязанность секретаря Ватикана? Мне нужно будет просить тебя?
Он смеется. Громко, свободно, омерзительно. И недолго. Только пока Альдо, очнувшись, не хватает его за крест, сжимая его в горсти вместе с приличной частью цепочки, и не дергает эту цепь к себе, как поводок агрессивной, опасной для общества собаки, почему-то оказавшейся на улице без намордника. Пару мгновений они молчат, прожигая друг друга взглядами: Альдо от ярости такой сильной, что карать за нее должны как за смертный грех; Тедеско — Господь знает, почему, в его черных глазах Альдо не может увидеть ни ответов, ни здравого смысла, ничего, кроме глубокого безумия.
— Не смей даже упоминать его. Здесь. В этой постели, в этой квартире, в этом святом городе, — Альдо произносит это медленно, надеясь, что так до Тедеско лучше дойдет. Не ясно, помогает ли, потому что Тедеско не перестает улыбаться.
— Что ты такой нервный, — шепчет он хрипло, и имеет наглость погладить его по щеке — Альдо дергается, пытаясь стряхнуть с лица его руку, хотя это и смешно, потому что вторая рука Тедеско все еще крепко сжимает его член у основания, и это вещь, казалось бы, более интимная. — Я же просто спросил. Мало ли, как закончится конклав. А ты человек знающий, приближенный к святому трону…
Альдо целует его, только чтобы заткнуть, и на середине поцелуя жмурится, потому что непрошенные, нежданные злые слезы вскипают мгновенно — и так же мгновенно отступают, укрощенные стальной волей, не в первый и не в последний раз за эти безумные недели.
Мало ли. О, Господи, Тебе одному известно, но неужели Ты можешь допустить…
— Никаких разговоров про конклав, — говорит он, когда отстраняется.
— Никаких, — обещает Тедеско. Альдо целует его снова: с некоторыми людьми намного приятнее иметь дело, когда у них занят рот.
Тедеско не хватает надолго; но на какое-то благословенное короткое время разговоры действительно прекращаются. Остаются — вздохи, стоны и влажные звуки щедро размазанной по телу смазки. Тедеско знает его хорошо — знает, что он не любит долгую возню с пальцами, что ему хватит двух, ввести и выйти сразу; что он не такой беспомощный, как можно подумать, исходя из его академического бэкграунда, что он прекрасно справится сам, поднимаясь и опускаясь на коленях, только придерживай талию, чтобы не потерял равновесие; что он предпочитает кончить так, потому что только так сила оргазма перевешивает все мыслительные процессы в его слишком умной голове, и поэтому не нужно хватать его за член, если он не просил.
Тедеско знает его хорошо. Эта мысль вызвала бы у него смех, переходящий в слезы, если бы он не был сосредоточен на том, как медленно его растягивает чужим горячим членом. Тедеско знает его, как не знает, — упаси, Господь, — Томас. Как не знает Джулио. Как знал, может быть, только святой отец, царствие ему небесеное. Тедеско видит его насквозь, так же, как видит его Альдо в ответ, этого так и не выросшего, капризного, вечно голодного ребенка, уверенного, что все ему должны. Тедеско видит всю его неполноценность, все его слабости, все компромиссы с совестью, на которые он идет каждый день. Тедеско знает, что он не достоин быть папой римским; он говорит это не как политический соперник, но почти как исповедник, перед которым он вывернул душу.
Если бы это был любой другой человек, Альдо поплакал бы у него на плече.
Он начинает двигаться. Сначала мелкими движениями, потом — увеличивая амплитуду, позволяя члену выйти почти на всю длину и медленно войти обратно, неторопливо, медитативно, с оттягом, чтобы всем телом прочувствовать это скольжение. Тедеско шипит под ним; впивается пальцыми в бедра. Ему тяжело, Альдо чувствует дрожь в его бедрах, когда опускается ниже; он склоняет немного голову, упирается лбом ему в ключицы, мохнатой макушкой под челюсть. Дышит хрипло, выдыхает открытым ртом. Альдо тоже тяжело дышит, скользит ладонями по его плечам, по тыльной стороне шеи, запускает пальцы в волосы. Тедеско везет, что в его годы у него такая шапка роскошных мягких кудрей. Альдо везет тоже — никаких шансов забыть, с кем он, пока на его пальцы наматываются отдельные завитки.
— Без синяков, — напоминает Альдо резко. Даже если их не будет видно, он будет знать, и это не то, о чем он должен думать, голосуя в Сикстинской Капелле.
— Без синяков! — передразнивает Тедеско. — На тебе синяки остаются от чиха, la mia porcellana… non ho bisogno di toccarti affatto…
— Ты меня слышал…
— А то что? — фыркает Тедеско, и будто нарочно сжимает его ягодицы, жмет их, как мячик-антистресс, по одной в каждой ладони, разводит широко — Альдо содрогается от того, как это заставляет натянуться чувствительную кожу, и так безжалостно растянутую толщиной члена Тедеско. Приподнимает и опускает с легкостью, ускоряя темп. — Раскомандовался… Ты должен быть благодарен, знаешь ли.
Это заставляет Альдо коротко рассмеяться между стонами.
— За что? Господи, да тебя мог бы заменить огурец... из супермаркета…
— Это где ж ты найдешь огурцы такого размера? — смеется Тедеско вместе с ним, и вроде бы беззлобно, но что-то такое сверкает в его глазах, что мурашки пробегают у Альдо по спине, смешиваются с электрическими искрами удовольствия. — Нет, дорогой. Это, может быть, самое близкое к тому, чтобы посидеть на папском троне, что у тебя будет…
Ярость окатывает Альдо горячей волной, он впивается в плечи Тедеско ногтями, не заботясь о том, какие глубокие лунки оставляет на коже, с трудом сдерживается, чтобы не впиться и зубами — прямо в лицо или беззаботно подставленную глотку.
— Да кто будет за тебя голосовать, — шипит он, — за тебя, человека, который не сказал ни одного доброго слова за весь последний год, ты плевок в лицо каждого, кто следует учению Христа—
— Сказал плевок в лицо моральным устоям…
— Ты будешь говорить мне про моральные устои, ты — его тело еще не остыло, когда ты начал строить свою предвыборную кампанию… — ему еще много что есть сказать про моральную низость Тедеско, про его ненависть, про то, как он готов идти по головам и всегда пнет лежачего, просто чтобы напомнить себе, что он пока еще стоит, но он задыхается от ярости и только бессмысленно скребет ногтями какое-то мгновение, пытаясь отстраниться от Тедеско, сопротивляясь наглым ладоням, упрямо тянущим его на себя, продолжить ритмичные покачивания.
— Ты начал свою предвыборную кампанию, когда старик был еще жив, — выдыхает Тедеско в ответ, и скалится во все свои широкие белые зубы, — и даже это тебе не поможет, потому что никто в здравом уме не проголсует за мягкого, трусливого, либерального frocio… делай то, что у тебя получается, tesoro, скачи на этом члене—
— Когда я стану папой, я сделаю то, что он не успел, — обещает Альдо с мертвенной серьезностью, одновременно пытаясь ужом вывернуться из этих ладоней, подальше от этого человека и всей его мерзости, — я отлучу тебя от церкви, помяни мое слово, это будет первое, что я…
Все переворачивается перед глазами, пол и потолок меняются местами — на долю мгновения он успевает увериться, что его хватил сердечный приступ и он скончался мгновенно, и не будет уже никакой гонки за папским троном; но перекошенное гримасой удовольствия и какого-то бешеного веселья лицо Тедеско почти сразу засклоняет ему обзор. Он опрокинул его на спину, выбив из легких весь воздух — и не дает паузы, чтобы отдышаться, почти сразу своими лапищами вздергивает его бедра выше, себе на колени, и снова приставляет член к растянутому отверстию. Второй раз входит быстро и резко, сразу до упора — на совершенно новую глубину. Альдо чувствует, как невольно закатываются его глаза, даже если здравой частью себя он хочет влепить Тедеско пощечину и велеть снять с себя свою тяжелую тушу. Еще одно движение: член выскальзывает наполовину, а потом Тедеско снова толкается внутрь. И еще раз. Каждый раз — быстрее и сильнее, каждый раз — безжалостно потираясь всей длиной о то самое место, от которого по всему телу расходится слабость, начисто лишающая силы воли. Он еще может цепляться за плечи Тедеско, но сложить в цепочку слова, обличающие преступления Тедеско против церкви? Его язык не слушается, рот приоткрывается безвольно, и короткие стоны рвутся из его груди совершенно без участия в этом его гениального невротичного мозга.
И ещё раз. И ещё. Быстрее и быстрее, небрежно, не придерживаясь какого-то единого ритма. Я его ненавижу, думает Альдо отстраненно, той частью себя, которая наблюдает за этой сценой немного со стороны. Лучшей частью себя, не поглощенной животной тягой к удовольствию, от которого подгибаются пальцы на ногах.
— Я оставлю тебя в Ватикане, — бормочет Тедеско. Альдо с трудом фокусирует на нем мутный взгляд, заглядывает в его глаза — слишком яркие, больные. Страшные. — О, tesoro. Я избавлюсь от каждого из них… merda, давно пора прополоть курию… долой всех этих… — он продолжает вколачиваться в тело под ним, до боли разводя колени Альдо, чтобы облегчить себе доступ — для человека его лет он звучит впечатляюще, не задыхается, словно сам Святой Дух снизошел на него и дал силы на эту проповедь, — от каждой либеральной крысы… от каждого вчерашнего еретика, которого старик сделал кардиналом просто в пику… истинным католикам… кардинальские шапочти полетят с голов, но ты… тебя я оставлю, — его ладонь ложится Альдо на щеку, большой палец оттягивает нижнюю губу. Тедеско бездумно трогает его рот изнутри, поглаживает язык. Альдо чувствует тошноту — то ли от прикосновения, то ли от этих слов. — Ты будешь сидеть подле моего трона, Альдино, я никуда тебя не отпущу, я заставлю тебя смотреть на то, как наша церковь возвращается к истокам… ты увидишь, как я сделаю… её… великой… снова… тебе придется… признать… tradizioni... salvezza... грешники… пожалеют… ибо… меч… Господень… нет… пощады… и я буду трахать тебя… каждый… божий… день…
Его речь все-таки сыпется, толчки становятся беспорядочными и короткими. Альдо бессвязно мычит, прогибаясь в пояснице, жмурится до слез, желая находиться где угодно, только не здесь и не с ним, но не способный противостоять накатывающей волне.
Такого мощного оргазма в его жизни не было с его безбашенных двадцати.
Так тошно ему не было с пятнадцати, когда он неловко трогал себя, каждый раз ожидая, что сразу после провалится в ад.
За оргазмом следует чернота. Потом опустошение. Альдо таращится в потолок невидящими глазами, дышит размеренно и глубоко. Медленно возвращает себя в тело, или тело — себе. Руки, ноги. Ноющий зад и особенно бедра, которые слишком долго были вывернуты под углом, не рекомендованным людям его лет без предварительной растяжки. Судорожно скрученные пальцы.
Тедеско, к счастью, лежит не на нем. Его дыхание, тоже глубокое, но не нарочито, раздается рядом — скосив глаза, Альдо видит его силуэт на соседней подушке. Когда Альдо садится, морщась от неприятных ощущений во всем теле, Тедеско даже не шевелится. Оргазм всегда проезжается по нему как поезд и оставляет его мертвым для всего мира как минимум на несколько часов. Альдо немного завидует — той же частью себя, которая хочет избежать завтрашнего конклава. Просто лечь спать и… по возможности, не проснуться, чтобы не иметь с этим дело.
В ванной, в безжалостном белом свете энергосберегающей лампочки под потолком, всё выглядит еще хуже. Видимых следов нет, но это не значит, что тяжесть его греха не лежит печатью на его лице. Каждое движение отдается глухой болью в каком-то новом месте — заранее страшно думать, что его ждет в ближайшие дни, когда придется проводить по несколько часов в одной и той же позе, на неудобных твердых стульях… Он смотрит в глаза своему отражению, пытаясь разглядеть на дне пламя борьбы. Волю к победе. Что-то, кроме отчаяния.
Долго, до скрипа намывается под холодным душем, пока вся кожа не становится равномерно розовой и раздраженной от мочалки — только так можно быть уверенным, что он стер с себя каждое прикосновение. Стереть слова из памяти сложнее, они ложатся в его желудок тяжелым комом, поднимаются в горле волной желчи, прокручиваются на повторе заевшей кинопленкой. Воображение рисует кошмарные картины будущего, очередного Пия на папском престоле, кровь и ненависть, бессмысленную жестокость. Себя в шутовском колпаке вместо цуккеты.
Тедеско все еще спит, когда Альдо возвращается в комнату. Пару минут Альдо смотрит на него, не в силах оторвать взгляд. Он красив, конечно: римский профиль, пышная шапка кудрей, сама похожая на корону, длинные ресницы, пухлые губы, приоткрытые на выдохе, округлые плечи в темнеющих полосах от ногтей. Спит спокойным сном младенца, будто не претендует на то, чтоб вершить судьбы миллиардов людей. Может быть, это признак того, что он подходит для высочайшего поста. Альдо не может себе представить, что смог бы так же спокойно спать, издав указ, меняющий курс для всей церкви, угрожающий волнениями и даже расколом — он бы сам себя сожрал изнутри. Этот сможет — не важно, какими будут последствия. Какие будут жертвы.
Он мог бы положить подушку ему на лицо, подержать крепко и удостовериться, что Тедеско больше не будет претендовать на папский трон.
Или не так радикально. Он мог бы взять свой телефон и сделать пару десятков фото со всех ракурсов. Нет, не для шантажа, это было бы слишком низко и подло. Для громкого заявления. Он мог бы загрузить их в свой инстаграм, свой твиттер. Да хоть на официальный сайт Ватикана. За несколько оставшихся до конклава часов новость успела бы разлететься; контролировать ущерб было бы некогда, да и практически невозможно. Тедеско проснулся бы человеком, лишившимся всякой репутации. Он не получил бы ни одного голоса «за», да что там, он не смог бы даже остаться патриархом, кардиналом! Ранняя отставка из милосердия — вот что ждало бы его из рук нового папы, кем бы он ни был.
Конечно, тем самым Альдо бы неминуемо зацепил себя, он это прекрасно понимает. Ему пришлось бы отказаться от участия в конклаве совсем, ибо кардинал, избавившийся от соперника таким бесчестным образом, не может голосовать с чистой совестью. Какое-то время он стоит у постели неподвижно, разглядывая Тедеско и размышляя об этом варианте. Взаимное уничтожение, которое всегда гарантировало безопасность для них обоих. Но ведь это — тот случай, когда риск будет того стоить, разве не так? Может быть, этого от него ожидал Его Святейшество. Может быть, сам Господь привел Тедеско сегодня в его постель, в ответ на его молитвы о вмешательстве провидения, и всё, что от него требуется теперь — это один решительный шаг. Что-то, что расчистит дорогу для другого либерального кандидата. Спасет церковь от тирании. Пожертвовать пешкой, чтобы съесть вражеского слона. Поступок, продиктованный не ненавистью, а любовью. Разве не носит он на груди крест с выгравированным пеликаном, символом того, как Спаситель отдает себя самого, кровь и плоть свою — людям? Что на этом фоне репутация, карьера и амбиции? Трусостью будет не сделать этого, трусостью и слабостью, парадоксально недостойной того, кто метит на папский престол.
Он смотрит и ждет, и с каждой минутой то жгучее чувство, с которым он царапался и бился у Тедеско в руках, оказывается все дальше в прошлом, пока не остается только смутным воспоминанием. В конце концов, Альдо отворачивается, и этим словно бы приводит в действие какое-то замерший механизм. Обелгчение растекается по телу, наполняет тяжестью конечности, вызывает легкую дрожь в коленках и кончиках пальцев, словно мимо пронесся итальянский лихач на скутере и он чудом успел отскочить. Возвращаются звуки, кроме дыхания Тедеско и собственного сердцебиения в ушах — тиканье часов, шелест шин по асфальту, гул воды в трубах. За окном разливается предрассветная серость. Альдо методично надевает исподнее, носки с подтяжками, брюки и рубашку. Сутану и колоратку. Медлит, глядя на подготовленную фашью, тянется к ней рукой и не решается прикоснуться пальцами. У богохульства должны быть границы. Какое право он имеет надеть на себя символ целибата, пока человек, с которым он его нарушил, еще греет его постель? Он должен исповедаться и выполнить свое покаяние, и только тогда… Мысль эта наполняет его тревогой, заставляет ускориться, сунуть оставшиеся бумаги в портфель как придется, выскочить из квартиры, не тратя время на то, чтобы запереть за собой дверь.
Улица встречает его промозглым осенним ветром, от которого разгоряченное тело бросает в дрожь. Альдо ежится и запрещает себе сожалеть — в конце концов, впереди его ждут дни, а то и недели в затхлых комнатах Каса Санта Марты. Нужно дышать, пока еще можется. Дорога от его апартаментов к Ватикану давно изучена, исхожена так, что можно пройти по ней с закрытыми глазами; он разворачивается в противоположную сторону. Прибытия первых кардиналов Томас ожидает еще только через несколько часов, у него еще есть время — побродить по этому городу, найти церковь, в которой ему смогут отпустить грехи, не узнав его голос и профиль за решетчатым окошком кабинки для исповеданий. Оставить Тедеско далеко позади и не оглядываться, и разминуться, если повезет, с ним по пути на конклав.
Над Ватиканом неторопливо, не спрашивая его мнения, занимается рассвет — страшный и красный, как будто завтра будет война.