Work Text:
Курить в Каса Санта Марте запрещено, но пепельницы в номерах есть: библейская история про запретный плод в миниатюре. Джулио за годы научился выпускать дым в форточку так, чтобы датчики пожарной сигнализации не зафиксировали ничего опасного. Главное — не переборщить: со скуки он начинает курить одну за одной, и в безветренный день дым просто не успевает выветриться, повисая сизой пеленой под потолком. Есть в этом что-то ностальгическое, напоминающее о детстве в отцовском кабинете в неспокойный для крупнейшей политической партии Италии период. Альдо, конечно, не видит в этом ностальгии, только вонь и остающийся на обоях налет; ругает Джулио за неумеренность и за то, что он не бережет данное ему Господом тело, якобы две пачки в день — это уже медленный суицид, и он попадет в ад через легочное отделение онкоцентра. Но Альдо тут нет. Альдо во Франции, и поэтому Джулио в Каса Санта Марте, а не в его апартаментах, как обычно, когда служебная необходимость приводит его в Рим — хотя Альдо столько раз говорил брать у Томаса ключ и заселяться, не спрашивая. Дело не в Томасе и не в ключах, просто апартаменты Альдо без Альдо лишены всякого смысла. Кровать — она и в Каса Санта Марте кровать, если никто ее для тебя не согреет. И Джулио, в конечном счете, стремится довольствоваться малым там, где это возможно.
Он курит на подоконнике, поджав под себя босые ноги, чтоб не мерзли, и листает свой маленький черный блокнот, вычеркивая и вписывая и снова вычеркивая имена, которые он представит завтра конгрегации по делам епископов (кардинал Туттино совершенно бесполезен, но он перекурил сегодня с его секретарем, на крепких ирландских плечах которого держится этот отдел, и тот обещал проследить, чтобы личные дела рекомендованных к получению епископских шапочек не затерялись на восьмиста квадратных метрах скромного жилища Его Преосвященства), когда в дверь стучат. Первый порыв, конечно — помахать ладонью, выгоняя дым в приоткрытую форточку, и закрыть саму форточку, и только потом — задуматься, кто мог явится по его душу. Каса Санта Мартой заведуют сестры, но стук не похож на деликатный стук монахини, решившей убраться в его номере почему-то именно сейчас, а не ранним утром. Если это гвардия, ничего хорошего ждать не стоит. А если не гвардия? Он бесшумно ставит пепельницу на стол и подходит к двери со стороны, ступая как может тихо; прислушивается секунд тридцать, и только потом нажимает на ручку и позволяет двери приоткрыться — только немного.
— Добрый вечер, Джулио, — говорит безмятежный Томас Лоуренс. — Я могу войти?
Долю мгновения Джулио думает сказать ему «нет» и посмотреть, что из этого получится. Побеждают любопытство и здравый смысл: вероятнее всего, если он скажет «нет», Томас пожелает ему хорошего вечера и уйдет. Потому что такой он человек.
Поэтому Джулио пожимает плечами и приоткрывает дверь шире.
Довольно странно находиться с Томасом вот так, в маленьком замкнутом пространстве, наедине. Обычно их окружает десяток других служителей церкви, а если нет, то между ними, в разной степени буквальности, находится Альдо. Томасу как будто все равно. Он оглядывается, словно никогда не видел эти комнаты изнутри. Вопросительно поднимает брови, указав на стул, и присаживается, когда Джулио растерянно кивает. Сам он садится напротив, на заправленную кровать. Они недолго молчат. Джулио гадает, должен ли предложить чего-нибудь выпить. Воды. Или что-то из мини-бара, при условии, что Томас заплатит сам.
Томас разглаживает юбки сутаны, аккуратно, как воспитанная британская леди с крохотным ридикюльчиком, устраивает на коленях темный сверток. Улыбается уголками губ — есть у него эта манера, улыбаться так, как будто он живет свою жизнь как сотовый на последней палочке заряда в батарее, и на улыбку тратится бесценный ресурс, но ему не жалко. Для тебя. Джулио тоже дергает губами. Изображает социальную норму.
— Альдо сказал мне, что ты в Ватикане, — заговаривает Томас после паузы.
— Его Святейшество изъявил желание лично обсудить со мной некоторые повседневные вопросы функционирования моей епархии.
— Допуск ортодоксов до причастия.
— Его Святейшество остался не удовлетворен нашей беседой и послал тебя продолжить? — Джулио закатывает глаза, но хотя бы это что-то проясняет. — Я сказал ему, и повторю тебе, что ни я, ни другие священники в моей епархии не имеют привычки допрашивать прихожан перед причастием. Это Милан. В каждую церковь приходят тысячи человек.
— Я слышал, будто бы архиепископ Милана прямо говорил, что приветствует представителей других конфессий на своих службах...
— И я напомню, что моя мать...
— Я не спорю с тобой, — Томас снова дергает уголками губ, и на этот раз Джулио готов поклясться, что искорки этой улыбки отражаются в его глазах. — «Повседневные вопросы функционирования епархий», слава всему святому, меня не касаются.
Они снова молчат.
— Альдо сказал, что ты в Ватикане, — повторяет Томас. — И что ты зайдешь ко мне за ключами.
— И?
— Я тебя ждал.
Джулио закидывает на колено одну босую ступню, сцепляет на лодыжке пальцы. Прикусывает щеку изнутри. Альдо всегда ему говорил, мол, ты начинаешь огрызаться, когда тебе скучно, и однажды поплатишься за это больше, чем разбитым носом или выговором, но правда в том, что он не огрызается, он просто задает вопросы, и делает это, если ему интересно (он не виноват, что люди так сильно не любят вопросы) — когда ему скучно, он уходит покурить. И ему интересно. Интересно, какое дело есть Томасу до того, где он собрался ночевать, и что конкретно ему сказал Альдо, и неужели все это стоило того, чтобы заявиться к нему в Каса Санта Марту и провести воспитательную (?) беседу, и неужели это не могло подождать до возвращения Альдо. Повод подначить: неужто соскучился? Не то чтобы они так уж часто встречались — каждый из них по отдельности с Альдо — да, но на троих? Это могло случаться раз-два в год. Немного чаще в последние пару лет, но все же.
В прошлый раз они виделись с месяц назад. Что-то обрывается внутри, и Джулио слегка ерзает, подтягивая ногу выше. Это вряд ли связано.
— Я просто не люблю ночевать в квартире Альдо без Альдо. Чувствую себя на чужой территории, — говорит он как может вежливо (видишь? видишь? я не огрызаюсь).
— Ох, — отвечает Томас, и на мгновение Джулио уверен, что сейчас он скажет ему что-нибудь мудрое и резонное, что дом Альдо его дом, что чем больше он будет там бывать, тем скорее он обживется, что он сам виноват, что все еще ведет себя, как прикормленный уличный кот, которому свобода дороже миски с влажным кормом, и тд, и тп; но Томас сплетает пальцы в замок и поясняет смущенно: — Я не это имел в виду. Это твое дело. Я просто думал, если ты зайдешь, я могу тебе показать...
Он такой неловкий, с этим его заранее виноватым взглядом и короткими полуулыбками, суетливо бегающими пальцами. Альдо сердился, когда он спрашивал, как человек, который выглядит, как среднее арифметическое между мокрой тряпкой и учителем английского языка и литературы в глубоко провинциальной школе, может держать в кулаке курию и за яйца Альдо лично. Будь добрее, что ты к нему цепляешься, Томас про тебя слова плохого не сказал. А Джулио не цеплялся. Джулио спрашивал.
И получил свои ответы. Это не значит, что ему стало понятнее, наоборот. Контраст бьет под дых еще сильнее. Хочется за плечи потрясти, или влепить пощечину: ну, прекрати ломать комедию, я же знаю, как ты можешь. Зачем вся эта вежливость, просто заткни — меня, его, их. Джулио мастерски владеет дипломатией, но ценит — ценит он прямоту. И силу. В разумных пределах.
— Ну, — говорит он резковато, и Томас выдыхает с облегчением, как будто ждал от него разрешения, и бережно разворачивает сверток.
Непрозрачный черный пакетик, а в нем такая же черная плоская коробка без опознавательных знаков, а в ней — черный мешочек из мягкой ткани под вельвет. Джулио поднимает бровь все выше с каждым новым слоем, потом Томас вынимает содержимое, раскладывает на коленях, и Джулио подается вперед, забыв про всякую скуку.
— Это...
— М-хм, — довольно кивает Томас, и он прямо-таки светится гордостью и даже самодовольством, но Джулио готов его простить сейчас за грешно завышенную самооценку. — Альдо был очень добр, одолжив свой один раз, но не стоит превращать это в привычку. В конце концов, однажды вам обоим может быть нужно — не драться же?
Джулио коротко смеется, больше от удивления, чем в ответ на шутку. Видит Господь, сколько же у него вопросов; он выбирает один, который звучит не столько как вопрос, сколько как утверждение:
— Для меня, — и Томас кивает.
Ошейник вообще не похож на тот, который он примерял в прошлый раз. Тот был узкий, из мягкой кожи, с тиснением, в которое у него не было шанса всмотреться в процессе, и с маленьким замочком сзади. Этот — шириной в половину его ладони. И толще. И грубее на вид. С кольцом спереди — под цепь? — и шипами по всей поверхности. Господи, блядь, Боже, думает Джулио с некоторым восхищением. А он не шутил.
— Когда ты успел это купить?
— Заказал пару недель назад, — поясняет Томас. Джулио знает этот тон, он слышал его на собраниях с другими кардиналами, когда декан Лоуренс подводил дискуссию непримиримых сторон к компромиссному выводу или завершал планирование долгосрочного проекта, затрагивающего все конгрегации и несколько разных епархий. Он так доволен собой, просто жуть. — Доставили уже после отъезда Альдо, так что он еще не видел, — а раз не видел Альдо, то не видел никто вообще, и у Джулио дергаются в усмешке уголки губ. Кто-то тут все же не выше того, чтобы похвастаться хорошо проделанной работой.
О, но Джулио спрашивал совсем не об этом. Ему все равно на самом деле, какой такой старательно не любопытный мастер кожевных дел в Риме считает, что делает ошейники для любимых собак пожилого британского академика (надеюсь, говорит Томас, размер действительно удался, я заказывал на глаз — и показывает ладонями обхват, действительно похожий в диаметре на шею Джулио). Что он имел в виду: зачем ты это заказал? Когда мы — вы? — успели решить, что оно того стоит? Что будет второй, третий, десятый раз — что такие вложения могут быть оправданы?
Сердце колотится так, что пульсация чувствуется даже в кончиках пальцев. Он жестом спрашивает разрешения, и после еще одного согласного движения головой берет безделушку в руки. Почти сразу все внутри проваливается в бездну, оставляя после себя головокружение и сосущее чувство в животе. До этого момента не замечал, но вблизи видит: металл блестит не только снаружи, но и внутри. Шипы, не такие здоровенные, как снаружи, короче, но острее, проходят по внутренней стороне ошейника, складываясь в незамысловатый узор. Джулио прижимает подушечку большого пальца к одному шипу, и волна мурашек проходит по всему телу в ответ на глухой укол боли. А их тут штук двадцать, и все они будут плотно прилегать к шее, если ошейник как следует затянуть.
— Я подумал, что внутреннее в этом случае так же важно, как и внешнее, — говорит Томас неуловимо изменившимся тоном: все еще сдержанно-самодовольным, но Джулио, быстро стрельнув взглядом из-под ресниц, видит, как цепко он за ним следит. Ой, ну и сказал бы прямо: я раскусил в тебе мазохиста раньше, чем мы оказались в одной постели. Не то чтобы Джулио стеснялся своих предпочтений, это, в конце концов, очень по-христиански, все тут хотят быть мучениками. Если он слегка перепсиховал в прошлый раз, то только от неожиданности.
И потом, кто бы говорил. Это же еще надо было додуматься.
— Рыбак рыбака, — бормочет он себе под нос; Томас переспрашивает: «м?», и он дергает плечами.
Ошейник в руках приятно тяжелый. Джулио прикладывает его к шее (шипы намеком щекучут кожу), нащупывает на тыльной стороне застежку. На этом нет замка — только две пряжки. Он может надеть его сам, может сам снять. Удобно. Повод задуматься, есть ли в этом какой-то символизм.
— Опробуем? — бросает вопросительно, подняв на Томаса взгляд. Руки чешутся затянуть пряжки потуже.
Томас выдерживает паузу, в которую его глаза становятся на полтона темнее — но отводит взгляд и качает головой.
— Не сейчас.
— Не сейчас? — Джулио поднимает бровь. Пальцы нащупывают и вдевают в пряжку один ремешок. Как вдевать руку в лямку рюкзака с парашютом внутри, зная, что впереди — свободное падение.
— Я этого не планировал.
— Ты планировал… просто показать мне ошейник и уйти? — Джулио поднимает обе брови. Или это такое кокетство, или Томас наивнее, чем кажется. Судя по тому, как он сводит вместе брови, второе. Господи, помилуй.
— Ты меня знаешь, я не очень спонтанный человек. Мне нужно подготовиться. Спланировать. В конце концов, нужно дождаться Альдо…
— А без Альдо, значит, никак, — спрашивает Джулио самую малость острее. Нет, он не огрызается, ему просто интересно. Если это аттракцион «порадуй Альдо», пусть так, он будет самой породистой собачкой на этом шоу. Он и трюки умеет показывать.
— Тебе самому больше понравится с Альдо.
В его словах есть здравое зерно. Тем более странно даже для самого Джулио, что он чувствует только больше глухого раздражения. Хотя — почему странно? Просто это Томас и то, как он на него влияет, всегда влиял, ничего нового. Идеальный Томас, Господом помазанный менеджер, который все за всех спланировал и решил, как им будет лучше. С Альдо. А зачем им без Альдо. Правильно, незачем.
Он затягивает второй ремешок и с трудом протискивает палец под край ошейника. Пространства хватит на неглубокий вдох, слишком сильно и шипы вопьются в кожу. Джулио мазохист, да, а еще он, оказывается, дикая псина, которой нужен строгач. А он и не против.
— Окей, — говорит он.
— Окей? — повторяет Томас, и кивает с чем-то похожим на облегчение. — Хорошо. Альдо напишет тебе, когда вернется, и мы запланируем встречу. Ошейник я пока заберу.
— Эээ, нет.
— Нет, — снова повторяет Томас, на этот раз не так воодушевленно.
— М-хм. В смысле, ты, конечно, запланируй, и Альдо пусть свяжется, но ошейник я не отдам, — он улыбается зубасто. Шипы покалывают кожу на каждое движение головы, на каждый раз, когда он сглатывает. Интересно, как они будут ощущаться, если кто-то вгонит ему в глотку член по самые гланды. Джулио все еще не знает, какой Томас под одеждой, под своей сладенькой, тщательно наглаженной фашьей, и это кажется отличным поводом проверить.
— Джулио.
— М?
— Это не так работает.
— Да ну? — Джулио скалится еще шире (он не зря не улыбается на фото для либеральных СМИ, без улыбки он выглядит недовольным, с улыбкой он выглядит маниакальным и опасным для окружающих). — Это подарок?
— Подарок, — подтверждает Томас, выглядя и звуча очень фрустрированно. — Но не игрушка. Ты можешь им пользоваться под… — он слегка мешкает, и Джулио впивается в эту слабость, как пиранья в кровоточащего пловца.
— Ну? Давай, заканчивай.
— Под моим присмотром.
— Ты хотел сказать — под твоим контролем, — Джулио переполняет ликование, когда Томас не возражает немедленно, только опускает светлые ресницы. Хорошо, думает он, хорошо, вот он я, мазохист, а вот ты, контрол-фрик, и кто из нас еще очевиднее; что, думает, не можешь пережить саму мысль о том, что я буду пользоваться твоим подарком не так, как ты задумал?
Томас поднимается медленно, с некоторой неуверенностью, словно ему заранее неловко, что за счет своего роста он грозно нависнет над Джулио. Джулио задирает к нему лицо, не морщась, когда шипы впиваются под затылком. Они встречаются взглядами. В глазах Томаса безбрежная растерянная синева медленно перетекает во что-то более холодное. Не штормовое, какая глупость, никто бы не сравнил Томаса Лоуренса с грозой и в его лучшие годы. Скорее, темный провал в морском дне, вызывающий легкую дрожь даже у опытного аквалангиста — ибо только Господу и морским биологам известно, что живет там, на дне.
— Джулио. Могу я забрать ошейник, пожалуйста?
— Если снимешь, — легко отвечает Джулио. Томас протягивает руку, медленно и заранее обреченно, и Джулио отдергивается легко. Его распирает странной смесью злости, невыносимой фрустрации и такой же яркой веселости. Он — хищное, зубастое, и, если Томас думает, что он просто уйдет отсюда, не оставив у него в пасти кусок плоти, он глубоко заблуждается.
Томас смотрит на него еще с мгновение, лицо его завораживающе меняется, костенея в выражении спокойствия и сосредоточения, с каким Джулио видел его только на главных церковных праздниках.
— Понимаю, — говорит он. Он не кажется раздраженным, и это значит, что Джулио плохо старается.
— Да ну? — Джулио насмешливо поигрывает бровями. — В свои годы ты наконец-то понял, что люди эти вещи надевают, чтобы предаваться плотскому греху? Испугался, родной? Без Альдо-то справишься?
Когда он двигается, это происходит так стремительно, что Джулио отшатывается в искреннем испуге, сердце проваливается к коленям, но удара не следует, на этот раз Томас ловко впивается пальцами в кольцо на передней части ошейника и с силой дергает на себя. Из горла невольно вырывается хрип, в глазах на мгновение темнеет. У Джулио нет выбора, он подскакивает с постели. Кожа шеи горит, истыканная шипами, и он горячечно вслушивается в ощущения, потекла ли под воротник струйка крови.
— Я понимаю, что совершил ошибку, — говорит Томас почти что ему в губы, — и происходящее целиком и полностью моя ответственность. Все хорошо, Джулио. Я это исправлю.
Если он добивался того, чтоб Джулио растерялся от такого перехода, у него получилось. Но не надолго. Через мгновение он уже пытается отпихнуть его от себя, уперевшись в грудь рядом с крестом, но Томас не сдвигается, стоит как вкопанный, впервые заставив Джулио задуматься, — с легким холодком вдоль позвоночника, — насколько он на самом деле сильный (там, под сутаной, под которую он так и не заглянул), а потом, словно дав ему минуту на бесполезные попытки, за то же кольцо дергает его вперед. Джулио пролетает несколько шагов по инерции и едва успевает упереться в стену руками, чтобы не вписаться в нее лицом. Больно ударяется бедрами о край стола. Холодок сменяется растекающимся по телу жаром.
— Эй! Руки не распускай! — он не успевает даже закончить, когда Томас пригибает его голову к столу. Они борются несколько мгновений, Джулио пытается вывернуться или лягнуть его под коленку, но это приводит только к тому, что Томас прижимает его к столу всем весом, ноги — своими ногами, бедра — своими бедрами, руки — выкрутив и сжав своей рукой. Джулио выдыхает со свистом под тяжестью его тела. Бесполезно дергается. — Что теперь? Оттрахаешь меня? — он предпринимает попытку выпятить зад и потереться о пах Томаса, хоть так почувствовать что-то. Томас отстраняется резко, но только бедрами, все еще вжимая его в стол грудью.
— Нет.
— Тогда что? — выдыхает он, продираемый дрожью как электричеством, и возбужденный, и злой, и взвинченный до боли чем-то совершенно неописуемым. — Отшлепаешь за то, что был плохим мальчиком?
— Нет. И да, — размеренно говорит Томас. — Ты ни в чём не виноват. Это я не подумал о последствиях. Но я все исправлю. Теперь замри, хорошо?
Ему бы послать Томаса с его командами нахер, но, вопреки всем инстинктам, тело слушается в обход мозга, на какое-то время его попытки вывернуться прекращаются. Томас проводит рукой по его спине, останавливается между лопатками, потом скользит ладонью выше, и его пальцы сжимаются на шее, над самым краем ошейника. Словно только этого прикосновения достаточно, чтобы удержать его на месте, Томас поднимается с него и больше не вдавливает в стол. Джулио все еще не дергается.
Он чувствует ладонь Томаса снова, но теперь на своем бедре. Внутри недоверчиво, сладко поджимается.
— Приподнимись, — слышится голос Томаса над головой. Джулио приподнимает бедра, и ладонь скользит под его живот, но не спускается ниже, останавливается на пряжке ремня. Звякает тихонько, и потом шелестит, вытягивая ремень из петелек, одна за другой.
— Ты правда собрался меня выпороть, — бормочет Джулио в стол (это не вопрос).
— Я помогу тебе быть хорошим, — отвечает Томас, как будто это все объясняет. Джулио вздрагивает всем телом, вспоминая, в каком контексте слышал эти слова в прошлый раз. — Извини, что поставил тебя в условия, в которых это стало сложно.
— О, Господи, — Джулио всем телом показывает, что закатывает глаза, — ты, поставил меня, в условия? Да ты даже сейчас извиняешься, ты даже ошейник с меня не смог снять, Лоуренс, ты тряпка, я не понимаю, как ты держишь Альдо под каблуком…
Томас вздыхает, и в следующий момент рука с шеи Джулио пропадает. Словно вместе с ней пропала сила, пригвоздившая его к столу, он пытается приподняться и обернуться, конвульсивно дергает затекшей рукой, задевает что-то тяжелое и холодное. Слышится глухой звук, с которым толстое стекло ударяется о ковер на полу. К счастью, не звенят осколки, но содержимое пепельницы наверняка рассыпалось по всему полу.
— Вот дьявол. Это тоже твоя вина!
— Нет, — спокойно отвечает Томас, — это — целиком на твоей совести. Я просил тебя не дергаться. Открой рот.
Джулио подчиняется от неожиданности, и сразу чувствует на языке холодный металл. Томас нажимает ему на подбородок, заставляя крепко сжать челюсти. Зубы немного ноют, врезаясь в твердую поверхность, и острые края впиваются в уголки губ, словно удила. Длинная, выпирающая часть металла придавливает его язык почти до самого корня, как ложечка в руках педиатра, высматривающего ангину в горле хронического прогульщика. Еще чуть-чуть, и возмутился бы рвотный рефлекс, и сглатывать слюну немного страшно. Джулио понимает, что это крест — крест Томаса, если скосить взгляд вниз, можно увидеть его серебряный блеск и покачивающуюся цепочку, — но это не укладывается в голове.
— Не говори мне под руку. Выплюнешь — я остановлюсь. Все понятно? — Джулио подумывает выплюнуть крест прямо сейчас, просто из принципа. Не делает этого. — Мне нужно связать тебе руки? — Джулио выдерживает паузу, потом понимает, что это была не угроза, а искренний вопрос (снова хочется закатить глаза), и качает головой. Томас кивает.
Больше он не говорит ничего. Джулио обмирает и подбирается, когда он сдергивает до середины бедра его расстегнутые брюки, холодок касается кожи, дыбом встают волоски на ногах, потом слышится свист, и без какого-либо предупреждения кожу, прикрытую только тонкой тканью боксеров, обжигает хлесткий удар. В этот момент Джулио даже рад, что ему есть что сжать в зубах, потому что иначе он бы точно прокусил язык, пытаясь сдержать вскрик, а так — вырывается только сдавленное мычание. Отдышаться Томас не дает, и следующий удар отпечатывается на ягодицах мгновение спустя. И еще один. Джулио свои предпочтения знает: да, мазохист, да, любит побольнее, укусы, царапины, звонкие шлепки и тяжелые глухие удары; и все-таки три подряд удара ремнем тяжелой рукой Томаса Лоуренса — это слишком. Если бы он был чуть менее гордым, он бы мог взмолиться о передышке. Томас добавляет четвертый. Пятый. Он воет громче, скребет ногтями по гладкой поверхности стола. Пять полос на ягодицах горят, пульсируют, отдают режущей болью глубоко в мясистые части, ткань трется о них как наждачка, делая хуже с каждым микродвижением движением. Томас аккуратно подцепляет резинку боксеров, приспускает белье ниже. Проходится по следам пальцами, и на контрасте они кажутся ледяными, а полосы — обжигающими. Под веками выступают слезы.
— Еще два подхода по пять, — говорит Томас задумчиво, словно прочитав рекомендацию в красных линиях на его коже. Джулио зачем-то кивает, словно его мнение тут что-то значит.
Шестой удар, кажется, рвет на нем кожу, никак иначе нельзя объяснить такую сильную боль. Джулио выгибается и стонет, кроша зубы о металл креста, и роняет голову на стол, когда шипы в ответ впиваются ему в загривок. Седьмой, восьмой. Он уже не пытается сморгнуть слезы, они просто свободно текут по щекам. Девятый приходится между двумя более старыми полосами, чудом не задев ни одну, и теперь они пульсируют в унисон, давая ощутить полный спектр боли, от более глухой к более острой. Десятый встречается обреченно. Долгожданная пауза. Джулио понимает, что мелко трясется. Сердце колотится. В голове туман, кровь приливает то к лицу, то к следам на ягодицах. Томас любезно подтягивает его боксеры, закрывая ягодицы, потом приспускает его брюки ниже, обнажая бедра.
Последние пять ударов сливаются в одно болезненное пятно. Нужно быть благодарным, что он не решил располосовать его зад поверх уже оставленных следов, но на новом месте боль кажется по-новому острой, словно это происходит с ним в первый раз. Он впивается пальцами в край стола, но нижнюю часть себя почти не контролирует, и бедра его по-змеиному извиваются, а ноги порываются лягнуть обидчика, чтобы остановить пытку. Когда за обжигающей вспышкой боли не следует свист нового замаха, его тело все равно инстинктивно сжимается, еще и еще, как в судороге. Но удар не приходит. Прохладные пальцы касаются следов на бедрах. Джулио коротко всхлипывает, и потом проглатывает булькающий смешок, почувствовав прикосновение теплых губ — бережно, рядом с каждой полосой. Еще бы жопу поцеловал, но так далеко Томас не заходит. Поднимается с колен с отчетливым кряхтением — все-таки они оба не мальчики. Подтягивает его брюки на должное место, запускает ладони под бедра, застегивая ширинку. Все это Джулио отмечает как-то лениво и полусонно, как в детстве, когда любящие руки переодевают тебя в пижаму после долгого дня. Какое-то время после ладони проходятся по всему его телу, с силой оглаживая бока, спину, лопатки и плечи, не массируя, просто прикасаясь. Там, где ладони оставляют свой теплый след, затихает дрожь и сглаживаются гуляющие по нервав мурашки.
В конце концов, пальцы касаются его губ, и он послушно выплевывает крест в подставленную ладонь, и, движимый непонятным инстинктом, целует и трогает языком подушечки пальцев. Томас позволяет это какое-то время. Поглаживает его по голове, по волосам — слишком коротким, поэтому, когда он слегка тянет за волосы на затылке, требуя приподняться, это скорее намек, чем реальное воздействие. Джулио лениво думает, что поэтому на ошейнике есть кольцо, что под него нужен поводок. Никаких команд, только жесты — туда, сюда, на колени, лечь. Колени дрожат, и он бы с радостью присел, но ягодицы горят огнем, так что он не решается и только переминается с ноги на ногу, придерживая брюки, чтобы не свалились без ремня. Все его лицо — мокрое, понимает он и морщится. От слез и еще от натекшей слюны, которой так много, что даже шея и воротник рубашки промокли. Уголки губ болезненно ноют и отдают металлом, когда он трогает их языком.
— Ты хороший человек, Джу, — говорит Томас так тихо, что Джулио решил бы, что ему показалось, если бы Томас не смотрел так внимательно ему в глаза. — Но сложно быть хорошим, когда тебя обижают. Я должен был сразу об этом подумать. Извини. Ты больше не обижаешься? — Джулио коротко качает головой, не столько отвечая, сколько в целом озадаченный обращенными к нему словами. Впрочем, в этом состоянии слова даются слишком тяжело, чтобы спорить, и, действительно, он не в обиде на Томаса. Он, в конце концов, не виноват, что он британец. Они все там немного того. — Хорошо. Тебе это было нужно.
Джулио самую малость приподнимает бровь. Нужно ему? Да, пожалуй. А зрачки Томаса, разлитые на всю радужку, случились просто так и к этому отношения не имеют. Нормальный воспитательный процесс.
Он бы обязательно что-то сказал, но.
— Я могу его снять? — пальцы Томаса легонько скребут тыльную сторону шеи, под линией роста волос, чуть выше края ошейника. Джулио кивает. Пряжки расстегиваются легко, потом Томас аккуратно отнимает толстую кожу от его шеи. Взмокшную кожу немедленно обдает холодком, дышится непривычно легко, словно он слишком быстро вынырнул с глубины; он прощупывает пальцами шею со всех сторон, но не находит там лишней влаги, только впадинки там, где шипы впивались в кожу особенно сильно. Томас, правильно распознав его замешательство, дергает уголками губ в улыбке. — Никакой крови, я очень однозначно дал понять, что я хочу строжить, а не ранить.
Позер. Джулио слегка закатывает глаза, продолжая поглаживать идущие ровными линиями следы. Складывает их в буквы. Томас с усталым выдохом присаживается на край стола, потирает запястье правой руки — натрудил, бедненький. Он ловит взгляд Джулио и жестом указывает на ковер перед собой, и что-то в Джулио дергается немедленно, без цепей и поводкой заставляя упасть на колени (следы от ремня на заду и бедрах отхываются вспышкой жара). Его лицо оказывается вровень с фашьей Томаса, и он мечется взглядом — на его лицо, сюда и снова на его лицо, ожидая команды, намека, разрешения, чего-то. Томас, уловив направление его взгляда, немного отстраняется, складывает ладони на коленях, как достопочтенная монашка, и потом слегка подталкивает Джулио носком туфли.
— Это — на твоей совести, — говорит он, и Джулио требуется несколько мгновений, чтобы осознать, что это не такой завуалированный способ сказать «у меня на тебя стоит». — Не смотри на меня так. Сёстры не должны отдуваться за твои ошибки.
Джулио рассматривает возможность закатить глаза и послать его куда следует, но гортань все еще мертва, слов в ней нет, да и желание сопротивляться вытекло вместе со слезами. После секундной борьбы с собой он покорно подбирает пепельницу и начинает складывать в нее окурки с пола по одному, подушечками пальцев собирая щепотками осыпавшийся пепел. Занятие увлекает его полностью, медитативным образом пересекаясь с пульсацией крови в горящих следах. Краем глаза он видит, как Томас прилаживает на место обслюнявленный крест, разглаживает фашью и складки на сутане. Сцепляет в замок чуткие пальцы, подушечкой большого оглаживая на ошейнике шипы.
— Я тебе напишу, когда Альдо вернется, — говорит негромко. Джулио кивает.