Chapter Text
Своего отца Чонгук не помнил — тот ушел, когда ему не было и года, но с тех пор его папа, Ханыль, ни разу не упоминал чужого имени. Пока Чонгуку не исполнилось десять лет.
В тот день, когда уже начало смеркаться, а по лугам вблизи леса пополз густой туман, Ханыль усадил Чонгука перед догорающим камином, а сам опустился на колени позади, накрыв своей бледной тонкой кистью плечо сына. Руки омеги пахли тестом и какао, поскольку на каждый день рождения Ханыль пек шоколадный торт по семейному рецепту, а вместо цифр он водружал в центр обструганные дубовые веточки. В этом году их было ровно десять, и Чонгук всегда гадал, сколько еще дней рождений его папа будет это делать, ведь чем больше ему исполнялось, тем больше веточек требовалось. В пять он этому радовался, так как думал, что папа начнет печь большой торт, а в восемь понял, что этого не случится — для большого торта он так и не обзавелся друзьями.
Выросший мрачным и тихим, у мальчишек-альф в стае он вызывал лишь отторжение и воспринимался ими как соперник. Омеги же проявляли к нему интерес, а его нераскрывшийся запах ветивера, уже имеющий выраженные древесные и землистые нотки, привлекал их своей силой. В основном к ним захаживали омеги постарше, что всегда забавляло его папу, но Чонгук на них скалился и убегал в другую комнату, где сидел, пока гости не уходили. Может, именно по этой причине друзей у него так и не появилось, но зато в своем возрасте он уже мог сколотить простенькую мебель, сноровисто охотился на небольшую живность и умело свежевал мясо. С недавнего времени он начал помогать Ханылю на кухне, так что торт на свой десятый день рождения он пек вместе с папой, по причине чего его руки, уже мозолистые и испещренные мелкими ранками и занозами, тоже пахли шоколадом.
Утерев рот рукавом и оставив на светлой рубашке еще одно пятно, на что Ханыль позади устало вздохнул, Чонгук уселся поудобнее. Перед этим они с папой съели по куску домашнего торта, поэтому маленький альфа чувствовал приятную сытость и его клонило в сон, но обещанный рассказ об отце вынуждал его каждую минуту усиленно хлопать пушистыми черными ресницами и сдерживать сонное зевание, ведь тогда Ханыль точно уложил бы его в кровать.
— А он был сильным? — Это был шестой раз, когда Чонгук об этом спросил, поэтому омега повторно вздохнул, притом вздох оказался тяжелее и глубже. — Я таким же вырасту?
— Ты вырастешь сильнее, — ответил Ханыль и потрепал сына по макушке, на что получил недовольное ворчание.
«Надеюсь, ты вырастешь совсем не как он».
— А он был красивым? Как ты?
Ханыль сморщился, ведь красивым себя не считал. Он был альбиносом, по этой причине жил на отшибе территории стаи, не желая привлекать много внимания. В этот домик они переехали с Чонгуком уже после ухода Минхо, его отца. Не готовый к семейной жизни, он покинул их почти сразу, оставив омеге все нажитое за пару лет совместной жизни, хотя большая часть вещей в доме, как и сам дом с прилегающей к нему территорией, использующейся Ханылем в качестве небольшого огорода, принадлежала роду омеги. Именно Ханыль привел Минхо в их поселение, познакомившись с ним в лесу, где тот жил обособленно, покинув собственную стаю после смерти родителей. Приняли его легко, ведь стая, к которой принадлежал род Ханыля, не имела четкой иерархии, как это было в соседних поселениях, к тому же их вожак, волк мудрый и опытный, старался поддерживать со всеми дружественные отношения: охотно принимал в стаю других волков, ведь одиночек в их лесах становилось с каждым годом все больше, и даже имел дела с человеческим поселением, что располагалось за небольшим буреломом через реку.
После ухода Минхо именно вожак поддержал Ханыля и выделил им новый дом, что оказался значительно меньше старого, но поблизости располагалась река, с которой по вечерам всегда особенно сильно тянуло прохладой. Чонгука, к четырем годам наконец обратившегося в маленького черного волчонка, было непросто загнать домой, поэтому большую часть времени Ханыль проводил у этой реки, пока его сын плескался неподалеку. После Чонгук всегда подбегал к нему, мокрый и довольный, тыкался влажным носом в живот и забавно порыкивал, вновь уносясь в воду. В остальное же время они вместе сидели дома или в небольшом саду, где Ханыль выращивал душистые яблони и груши, а с недавних пор начал высаживать кустики смородины и малины.
Чонгук, росший тихим и спокойным ребенком, больших трудностей не создавал, но с пяти лет, когда начала проявляться его сущность альфы, притом доминантного, каким был его отец, он начал рычать на всех альф, приходивших свататься к Ханылю. Их это, конечно, только смешило, ведь нижние резцы у Чонгука в том возрасте отсутствовали, а верхние молочные зубы были чуть длиннее и походили на кроличьи. Однако чем старше он становился, тем более насыщенным и резким делался его запах, а молочные зубы сменялись на постоянные, притом клыки были уже достаточно выраженными. К десяти годам он умело превращался в черного волчонка, чуть более крупного для своего возраста, но все еще уступавшего в размерах взрослым альфам, а его ревность к вещам, которые он считал своими, включая Ханыля, становилась все более неуправляемой.
В такие моменты Чонгук всегда обращался, опасно ощетиниваясь и наклоняя корпус вниз. Из его оскаленной пасти вырывалось утробное рычание, переходящее на резкие взлаивания, а хвост становился вздернутым. Черная шерсть на холке вставала торчком, и Ханыль осторожно приглаживал ее, стараясь успокоить сына. Чаще альфа затихал, недовольно поглядывая на папу волчком, но пару раз бросался в драку. Мальчишки-альфы, чуть старше него, но уступающие ему в размерах, обходили дом стороной, а их родители, перед которыми Ханыль позже извинялся, вынужденный отдать из собственных запасов вяленую оленину, распускали нелицеприятные слухи.
— Это моя территория, я не сделал ничего плохого, — Чонгук после таких слов всегда хмурился, недовольно поглядывая на папу, и уходил в свою комнату.
Ханылю оставалось лишь устало вздохнуть, ведь на уступки маленький альфа не шел. По этой причине и без того значительные проблемы с социализацией делались просто непосильными, пока в тринадцать лет Чонгук не забрел на территорию людей.
До этого люди частенько ходили в их поселение. Некоторые волки даже образовывали с ними пары, но чаще люди наведывались в стаю с целью торговли: волки поставляли им свежее мясо, люди — предметы быта, мебель и сладости для маленьких волчат. Иногда они приносили и игрушки, не резные из дерева, какие делали для сыновей родители-волки, а мягкие и цветные, с глянцевыми глазками-пуговками. Они ценились особенно сильно, поэтому Ханылю ради голубого зайчонка для Чонгука пришлось отдать приличный кусок мяса, которым они с альфой могли питаться около недели. А потом Чонгук пришел к нему без зайчонка, весь чумазый, но довольный.
— Чонгук? Что случилось? — Ханыль вышел в небольшой коридор и с досадой взглянул на грязные следы на ковре.
— Я встретил свою омегу. — Черные глаза его сына распахнулись, и взгляд сделался очаровательно воодушевленным, каким Ханыль не видел его уже очень давно. — Он такой красивый, папа, но еще больше мне понравился его запах, — губы Чонгука растянулись в широкой улыбке, отчего показались маленькие клыки.
— Омегу? — Брови Ханыля озадаченно сошлись на переносице, и он неловко присел на небольшую тумбу в коридоре.
— Он человек.
— Что?
— Я нашел его за буреломом, где живут люди. — Чонгук небрежно скинул грязную обувь на пороге, и за ним вереницей потянулись мокрые следы до кухни. — И отдал ему своего зайчика, потому что он плакал. — Со скрипом двинув стул к столешнице, он достал чистый стакан, чтобы набрать холодной колодезной воды из дубового ведра. — От него так вкусно пахнет молоком, а еще у него очень большой живот и есть альфа, но это не проблема.
— Малыш… — пройдя по маленьким следам на кухню, Ханыль грустно улыбнулся.
— Я знаю, что это моя омега, — Чонгук нахмурился. — Я почувствовал его. Мой волк сам его нашел.
— Чонгук, милый, — попытавшись потрепать сына по макушке, Ханыль удивленно замер: верхняя губа Чонгука приподнялась, показались кончики клыков. После послышалось низкое предупредительное рокотание.
— Это моя омега. Я его заберу.
Мокрые от жары волосы на макушке встали дыбом, как это случалось у альфы в обличии волка, и взгляд его, до этого воодушевленный и распахнутый, стал мрачным, предостерегающим. Из-под прямой челки на Ханыля взглянули зло два угольно-черных глаза. Отмер омега лишь после громкого стука — Чонгук спешно поставил стакан на столешницу и двинулся в свою комнату. Вскоре послышались второй хлопок и щелчок щеколды, что значило лишь одно — других вариантов для альфы не существовало.
***
Когда Чонгук впервые почувствовал этот манящий запах теплого молока, он был у реки. Уже обсушившись и натянув чистую футболку, он собирался домой, чтобы помочь папе с приготовлением ужина — разделывать крольчатину, пойманную им еще ранним утром. Но стоило с дуновением ветра потянуть со стороны реки чем-то сладким и нежным, как он обмер. Из рук выпало мокрое полотенце. Его голова резко повернулась в сторону аромата, отчего послышался противный щелчок шейных суставов. Короткие волоски на шее приподнялись, как случалось в момент опасности перед обращением, и во рту начала скапливаться вязкая слюна. Когда первые капли потекли с увеличившихся клыков на землю, Чонгук жадно сглотнул и неосознанно начал рокотать. После послышался треск ниток — футболка оказалась разорвана.
Превращение прошло быстрее обычного, и альфа рванул по следу. В стороны полетели брызги, стоило ему броситься по берегу через бурелом, за которым жили люди. Папа всегда остерегал его насчет чужого поселения, но сейчас сама его сущность рвалась к тому, кто был по ту сторону. Из его раскрытой пасти продолжала капать слюна, которой становилось все больше всякий раз, когда он останавливался и припадал носом к траве, чтобы снова взять след. Чем ближе Чонгук подбирался, тем насыщеннее становился запах, в котором начали различаться нотки терпкого цветочного меда и ванили, пока волчонок не замер на границе между лесом и лугом.
Там, в самом центре этого поля, между высоким осотом, ромашками и клевером стоял омега — тонкостанный и маленький-маленький на фоне этого бескрайнего луга. Его русые кудри трепал ветер, а солнце забиралось в вырез хлопковой рубашки, так опасно задиравшейся вверх и открывающей большой круглый живот. Стоило ему повернуться к Чонгуку лицом, как альфа грузно осел и жалобно проскулил, склонив голову, — его сущность, его волк, покорилась этому омеге. Явно взрослому, понесшему от другого альфы и довольному тем, какую жизнь он имел, о чем говорила его широкая улыбка. Омега бережно обхватил своими нежными руками низ собственного живота, и с его алых губ сорвался смех, чистый и звонкий.
Стоило Чонгуку завороженно двинуться в сторону омеги, как он уловил шелест травы неподалеку от себя, прямо у кромки леса. Пригнувшись, чтобы скрыть свое грузное тело за осотом, он осторожно сместился ближе к омеге, перейдя на низкое рычание, что должно было отпугнуть других волков от беременной самки, но шелест, напротив, усилился, пока Чонгук не расслышал отчетливые шаги. Его уши встали торчком, и сам он подался корпусом вверх, чтобы увидеть, как к его омеге шел другой альфа. Чужак. Чонгук оскалился, и с клыков вновь потекла слюна. Все его тело напряглось перед прыжком, сопровождающимся опасным рокотом, но в последний момент Чонгук замер.
Беременный омега раскрыл свои руки для чужого альфы и потянулся ему навстречу, пока чужие грубые ладони не заключили самку в крепкие объятия. Звонкий смех усилился, а после перешел на мягкие визги и писк, стоило чужаку опуститься на колени и припасть щетинистой щекой к обласканному солнцем животу. Этот жест вызвал в Чонгуке такую ярость, что он опасно ощерился и зарычал громче. С веток слетели напуганные птицы, и ветер разнес его рокот по всему лугу, заставив омегу и альфу-чужака замереть. Однако готовый вот-вот рвануть к ним и разорвать соперника, чтобы забрать свою беременную самку из чужих рук, Чонгук остановился. Человеческий омега — а это был именно он, о чем говорил его манящий сладкий запах, какой не имела ни одна волчица в их поселении, — опасливо прижался к альфе и заскулил. Звук вышел таким жалобным и просящим, что Чонгук покорно склонил голову и отступил.
А после наблюдал, как его самку уводит чужак, пока они не скрылись в небольшом домике на противоположной стороне луга. Тот стоял на отшибе совсем один, еще меньше, чем их с папой дом, и Чонгук мрачно поглядывал в занавешенное окно еще некоторое время, обещая забрать эту самку себе, пока не начало смеркаться.
С тех пор он приходил сюда каждый день и смотрел.
Смотрел, как эта человеческая самка собирает рано по утру пышные букеты из васильков, ромашек и розового лугового клевера, осторожно вплетая туда осот. Для этого омега всегда с кряхтением опускался на колени и еще долго после поглаживал свой живот. Сбор сорных трав приводил к тому, что его нежные тонкие пальчики всегда кровили, отчего на льняной рубахе оставались красные следы. Местами наблюдались розовые пятна, старые и не отстиранные, и в такие моменты Чонгук отчаянно хотел рвануть к своей самке и сделать для нее все самостоятельно, чтобы она только отдыхала и довольно улыбалась ему после. Но те жалостливые испуганные поскуливания в первый день вынуждали его покорно замирать у кромки леса и лишь смотреть, чтобы не напугать этого маленького омегу сильнее.
Иногда Чонгук был вынужден смотреть и на чужака-альфу, что заботился об омеге, и уже за это волчонок собирался его пощадить, когда наконец придет время забрать свое. Он знал, что оно настанет, и как всякий хищник умел выжидать, приглядывая за ни о чем не подозревающей добычей из тени.
Сладкий молочный запах вынуждал его с каждым днем подбираться все ближе, опасливо замирая в высоком осоте, и жадно глотать вязкую слюну. Порой он боялся, что его обезумевший волк бросится на омегу, но всякий раз, когда он пытался прийти к чужому домику в человеческом обличии, чтобы снизить риски, волк перенимал контроль. В дни, когда Чонгук противился зову и оставался дома, неконтролируемые превращения становились такими частыми, что к вечеру, полностью истощенный, альфа отпускал себя и вновь сторожил чужой домик, жалостливо скуля от вида беременной самки в залитом теплым светом лампы окне. Ему отчаянно хотелось прижаться своим мокрым носом прямо под пупок большого круглого живота, где запах, он был уверен, становился еще более молочным, и лизнуть шершавым языком, чтобы почувствовать гладкость кожи и ее вкус. Может, тот, кто жил в этом животике, толкнулся бы на его касание в ответ, но подойти к человеческой самке Чонгук так и не решился — она вызывала в нем что-то дико-звериное.
Пока одним пасмурным днем он не увидел чужие слезы.
В тот вечер было прохладнее обычного. Испарения с теплой реки после дождя при встрече с холодным воздухом превращались в капельки тумана. Он собирался в небольших ложбинах и продолжал стелиться по лугу тонким слоем, плавно стекаясь у домика, в окнах которого приветливо горел свет. Омега же, продрогший в легких одеждах и жалобно скулящий, сидел на холодной мокрой траве у самого крыльца. По круглым румяным щекам текли крупные слезы, скатываясь с острого подбородка вниз, где после вдребезги разбивались.
Чонгук, в тот день пришедший к чужому домику позже обычного, сразу же насторожился и замер — ответила ему тишина, перебиваемая стрекотом кузнечиков и легким шуршанием листвы. Опасности поблизости не было, как не было и чужака. Волчонок еще раз принюхался и поудобнее перехватил пастью игрушечного зайца, которого таскал на реку, чтобы выстирать. Затем он перешел на трусцу. Его черная лоснящаяся шерсть тут же стала мокрой, как и морда, отчего ему пришлось забавно фыркнуть. Этот звук, достаточно громкий для вечерней тишины, вынудил омегу затихнуть. Вскоре послышался шелест одежды и скрип половиц, по которым омега поднялся ко входной двери, но так ту и не открыл. Приглядевшись, в траве он заметил движение, и тонкая рука тут же накрыла пошарпанную ручку.
Чонгук осторожно остановился и высунул мордочку. Его уши опустились, как и весь корпус, показывая самке полную покорность. Взгляд же, угольно-черный, внимательный, пал на круглый живот. Черный хвост прижался к телу, игрушка выпала из разжатой пасти, и Чонгук тихо заскулил, прижимая мордочку к земле, пока полностью не лег в мокрую траву и не извернулся таким образом, чтобы открыть человеческой самке шею и живот, шерсть на котором была светлее и переходила в антрацитовый оттенок.
— Ты оборотень? — омега шмыгнул красным носом и осторожно отпустил ручку входной двери. — Ты из стаи за буреломом?
Чонгук тут же утвердительно заскулил и извернулся еще раз, призывая самку не бояться и подойти ближе.
— Ты же хороший волчонок, да? — Вновь заскрипели половицы, а затем послышался шелест мокрой травы, когда самка ступила к нему. — Или ты уже взрослый волк? Выглядишь ты крупнее. Хотя оборотней я видел не так много. — Алые губы поджались, а затем на них появилась первая неуверенная улыбка, еще блеклая и не такая искренняя, какой Чонгук запомнил ее в первую встречу, но это уже было хорошим знаком.
Он тут же подобрался и лег на живот, боднув мордочкой своего зайца омеге. Сам же учащенно задышал, когда с каждым шагом беременной самки теплый манящий запах молока с примесью ванили усиливался. Розовый язык вывалился из пасти вместе с покорным скулежом. Человеческая самка на это тут же засмеялась и доверчиво подошла ближе, остановившись на расстоянии метра. Взгляд карих глаз из-под пушистых ресниц упал на игрушку.
— Это мне?
Чонгук повторно толкнул мордочкой голубого плюшевого зайца.
— Спасибо, маленький.
На столь унизительное прозвище — а оно было именно таким, ведь даже папа так Чонгука давно не звал, — он недовольно залаял и отвернул морду. Правда, спустя пару секунд под тихий смех омеги вновь повернулся всем корпусом к самке и встал на четыре лапы. Уши его все еще остались прижатыми к мордочке, как и хвост — к ноге, но теперь Чонгук просто не мог остаться на месте. Его волк, наконец дорвавшийся до этого манящего запаха, сделал первый неуверенный шаг, желая полностью сократить дистанцию.
Омега не отошел, но напрягся. Смех тут же стих.
— Ты же не укусишь, да? — беременная самка улыбнулась, но кончики губ почему-то опустились вниз. — Видишь этот живот? — Омега обхватил его своими руками и сделал неуверенный шаг вперед, вынудив Чонгука остановиться. — Здесь живет мой малыш. Он очень скоро родится. Я решил назвать его Тэхеном. Он будет омегой, поэтому я должен его особенно сильно оберегать. Как твой папа оберегает тебя.
Чонгук жадно сглотнул и вцепился зубами в плюшевого зайца, подобрав его с мокрой травы, лишь бы не броситься на омегу и не ткнуться в его круглый живот своим носом. Внутри появился странный жар, какой беспокоил его и раньше, но сейчас он стал таким сильным, что звериное в нем затуманивало разум. По зайчонку тут же потекла вязкая слюна, а увеличившиеся клыки вспороли ему мягкое брюшко, отчего наружу полез синтепон.
— Можно? — Чужая тонкая рука потянулась к игрушке в его пасти, но так и не прикоснулась.
Едва взглянув самке в глаза, Чонгук расслабил пасть, а после, когда его зайчонка уже осторожно осматривали, сделал последние шаги и ткнулся мокрым носом в живот. Омега вздрогнул, от удивления отступив назад, но затем мягко опустил на волчью холку ладонь и подтолкнул к своему животу.
— Иногда он пинается. — Омега направил волчью мордочку чуть в сторону от пупка. — Вот тут его крошечные ножки. Он совсем малютка, поэтому нужно быть с ним осторожнее, хорошо?
Чонгук на пробу ткнулся своим носом в указанное местечко и осторожно замер — живот оказался тверже, чем он думал, но все такой же теплый и вкусно пахнущий. От терпкой сладости он вывалил язык, а затем на пробу лизнул. Омега лишь мягко рассмеялся, поэтому Чонгук начал вылизывать активнее. Шершавый язык, весь в нитках от одежды, скользил по животу жадно и напористо. Хотелось вцепиться в кофту и разорвать ткань, чтобы лизнуть обласканную солнцем кожу, обнюхать ее и оставить свой след. Пометить человеческую самку и особенно того, кто жил внутри нее. От невозможности это сделать из пасти Чонгука начало вырываться низкое рокотание. Клыки увеличились сильнее, но хотелось не просто укусить чужой живот. Жар в собственном брюхе зарождал в нем отчаянное желание съесть того, кто в этом животике жил, но Чонгук не был до конца уверен в собственных ощущениях. Это было похоже на голод, но не такой, как когда они садились с папой ужинать свежим мясом. Это чувство было сильнее всего, что он испытывал за свои тринадцать лет, и словно рождалось от самой его сути, дикой, опасной, но удивительно покорной в это самое мгновение.
— Наверное, ему сейчас это очень нравится, — омега потрепал волчонка между ушей. — Он ведь тоже омега, а нам нравятся ласки.
Едва вслушиваясь в чужой лепет, Чонгук жадно лизал и обнюхивал живот, пока в его морду, плотно прижатую чуть сбоку от пупка, не толкнулись крохотные ножки.
— Чувствуешь? — Омега замер вместе с ним. — Ты ему тоже очень понравился, волчонок.
Испуганно застыв, Чонгук заскулил, вновь прижавшись мордочкой к этому местечку. В ответ маленькие ножки толкнулись повторно, отчего волчонок радостно завилял хвостом и жадно лизнул живот, принюхавшись, — сладко запахло душистым медом с молоком. Из пасти снова закапало вязкой слюной. Отчаянно захотелось забраться влажной мордой под одежду и ткнуться прямо в теплый центр пупка, чтобы вдохнуть аромат глубже. Чонгуку казалось, что это могло бы утолить его странный голод, опаливший все внутренности жаром.
— Уже поздно, волчонок. — Беременная самка мягко потрепала его по холке и отступила, но Чонгук напористо последовал за ней, не желая терять контакт с маленьким человечком внутри. — Эй, маленький, крошка устала и ей нужен покой, как и тебе. Твой папа наверняка тебя потерял и сейчас очень волнуется. Давай не будем заставлять его переживать.
Недовольно рыкнув, альфа продолжил напирать, жадно принюхиваясь к круглому животу, пока омега испуганно не ойкнул. Попав ногой в небольшую ложбину, он опасно накренился назад, но Чонгук среагировал быстрее — тут же уперся мордой чуть выше коленей, зайдя за омегу, и предупредительно зарокотал.
— Ты можешь навестить нас завтра, хорошо? — омега благодарно улыбнулся, устояв на ногах. — А я бы починил твоего зайчика, что скажешь?
В последний раз принюхавшись к крошке, Чонгук отступил. Покорно склонив морду, он пристально наблюдал, как самка идет вразвалочку к дому, придерживая большой живот ладошками. С каждым шагом манящий запах отдалялся, и казалось, что его волк не сдержится и бросится следом, но Чонгук упорно удерживал контроль. У чужого домика он простоял еще недолго, пока в окошке не погас свет — беременная самка с малюткой наконец легли спать.
Кругом все еще стоял туман, рассеивающийся в непроглядной черноте леса.
Чужак в тот домик в ту ночь так и не вернулся.
***
С тех пор прошло не так много времени, но Чонгук отныне каждый день бывал в чужом домике. Обещая папе не задерживаться допоздна на реке, он всегда возвращался домой за полночь, чтобы после, ранним утром, бежать обратно и караулить человеческую самку у крыльца. Так Чонгук мог наблюдать за красивым сонным лицом через окно. Позже к нему обязательно выглядывали, чтобы потрепать по макушке, а чуть погодя омега выходил сам, еще теплый после сна и слегка неповоротливый, особенно в последние дни, ведь малютка уже вот-вот должна была появиться на свет.
Чонгука тогда упорно подкармливали мясом и все еще пытались вернуть плюшевого зайчонка, но он ничего не брал, ведь мясо нужно было самке, а игрушка — вкусно пахнущей крошке в животике. Волчонок надеялся, что его подарок заставит ее выйти на свет раньше, чтобы он мог обнюхать ее тельце и лизнуть, удостоверившись, такая ли малютка сладкая, какой ему кажется. Но дни шли, животик больше не рос, а крошка все еще сидела внутри и дразнила его терпким запахом молока с медом. Тогда он стал приносить самке свежее мясо — все, что смог поймать ранним утром, разделив поровну улов для человеческой омеги и папы. По этой причине он был вынужден вставать раньше, чтобы поймать как можно больше дичи, а иногда порывался поохотиться за кем-то более крупным, но успехов особо не было.
В последние дни стоял солнцепек. Оленей в такую погоду было не сыскать. Изредка задерживаясь у реки, Чонгук пристально наблюдал за любым движением из тени, пока однажды на берег не вышел молодой самец, о чем свидетельствовали его светлые рога, не имеющие пока других ответвлений, и ярко-рыжая шерстка почти без пятен. Наверняка отбившись от стада, он вышел к водоему освежиться, но еще не знал, что за ним цепко наблюдают.
Чонгук двинулся к нему с подветренной стороны, чтобы не выдать собственный запах ветивера. Низко пригнувшись к земле, волчонок замирал всякий раз, когда самец, словно чувствуя опасность, настороженно оглядывался, пока намеренно не показался из-за высокой сорной травы около пологого берега. Едва завидев его, олень сорвался с места, но Чонгук знал эту местность и тактику действий достаточно хорошо, чтобы легко поймать добычу. Он гнал самца по кругу, постоянно меняя направление и загоняя оленя, а при чужой остановке и выставлении рогов оставался на месте и выжидал, пока самец вновь не бросался по нужной волчонку траектории. Когда же добыча выбилась из сил, Чонгук ускорился и сомкнул пасть на задней конечности в области сустава. Олень издал пронзительный крик, похожий на детский плач, и волчонок отступил. Его ноздри расширились от резкого запаха крови, из пасти противно закапало. Захотелось тут же обмыться в воде, но нужно было ждать. Когда же ослабший от потери крови олень свалился без сил, уже не издающий никаких звуков, Чонгук подошел к его морде. На него смотрели с ужасом, но волчонок в этот момент испытал лишь гордость за то, что смог поймать этого самца для своей беременной самки и крошки в ее животике.
Осклабившись, он наклонился и жадно вцепился в открытую шею оленя, чтобы с противным треском ее перекусить. Крови полилось больше. Чонгук торжествующе облизнулся и неторопливо направился к реке, чтобы обмыть слипшуюся шерсть. После, уже обратившийся и высохший, он надел одежду, оставленную у небольшого поваленного дерева, и вновь подошел к убитому самцу. Для таких случаев у него с собой всегда был брезент, поэтому еще около получаса он потратил на то, чтобы перетащить на него тушу и все закрепить. Уже после двинулся в сторону домика самки. На дорогу ушло значительно больше времени, чем обычно. С Чонгука активно стекал пот, чистая футболка снова стала мокрой, а натруженные руки дрожали, но он упорно двигался по полю и учащенно дышал. Манящий запах придавал ему сил. Хотелось наконец дойти и просто ткнуться носиком под пупок чужого живота. Обхватить его крепко руками и лизнуть, а после прижаться губами к местечку, где находились крошечные ножки, чтобы наконец почувствовать все кожей к коже.
Уже у самого крыльца альфа замер. Руки, до этого крепко державшие оленя за рога, опустились вдоль туловища. Он задумчиво смотрел на дверь и не знал, что стоит сделать, ведь до этого никогда не приходил к самке в человеческом обличии. Однако делать ничего не пришлось — омега вышел к нему сам, а после тоже удивленно замер.
— Волчонок?
— Чонгук.
— Так тебя зовут Чонгук, — тепло улыбнувшись, самка неторопливо двинулась к нему, осторожно придерживая рукой живот. — Ты поймал оленя? — чужие глаза озадаченно распахнулись.
Глянув на тушу оленя позади, омега с недоумением перевел взгляд на самого мальчика. Перед ним стоял волчонок, едва тянувший на четырнадцать лет: прямые черные волосы, мокрые, слипшиеся и закрывающие два черных глаза в обрамлении длинных ресниц, и худощавое тело за широкой футболкой. На щеке проглядывался небольшой шрам, а под нижней губой — очаровательная родинка. Мальчишка из-под челки смотрел на него напористо, упрямо, и запах ветивера вместе с потом оседал вокруг тяжелым плотным слоем. Омеге захотелось подойти еще ближе и потрепать детскую макушку, чтобы ему наконец улыбнулись, но он не стал нарушать чужие границы — что-то в этом угольно-черном взгляде настораживало его.
— Это вам, — Чонгук гулко сглотнул и принюхался — от самки все еще сладко тянуло молоком, медом и ванилью.
Запах чужака — а это была горькая сухая полынь — едва различался. Все чаще от омеги пахло волчьим ветивером, насыщенным, древесным, и внутри Чонгука это вызывало обжигающий голод и желание пометить так, чтобы кроме его запаха человеческая самка больше не пахла ничем.
— Ты поймал его сам?
— Да.
— Волчонок… — Алые губы с мягким звуком распахнулись, и светлые брови очаровательно сошлись на переносице. — Что ты…
— Чонгук. — Альфа недовольно глянул самке в глаза и качнул головой, опустив свой чернеющий взгляд на большой живот. — Тебе и малютке.
— Спасибо, Чонгук, — улыбнувшись на чужую забавную хмурость, омега все же подошел к мальчику ближе. — А я Хёну.
Кивнув головой, Чонгук продолжил пристально смотреть на большой живот. Он не понимал, почему ему так сильно хотелось к нему прикоснуться, но это желание было таким отчаянным, что его натруженные руки вновь мелко задрожали, отчего альфе пришлось плотно сжать ладони в кулаки. Его крылья носа стали шумно раздуваться вместе с учащенным дыханием, а языком он ткнулся в острые увеличивающиеся клыки. Во рту снова появился привкус крови. Чонгук жадно сглотнул ее вместе со слюной и повел носом, но ближе к человеческой самке не подошел — и сам пугался этого дикого звериного порыва внутри себя.
— Хочешь? — Проследив за чужим пристальным взглядом, омега доверительно раскрыл свои руки, полностью открыв для мальчика круглый живот. — Тэхен был бы рад с тобой познакомиться.
— М-можно? — голос позорно сломался, и слова сорвались с губ Чонгука вместе с нетерпеливым придыханием.
Ему утвердительно кивнули, и волчонок в три широких шага наконец сократил дистанцию. Его глаза восторженно распахнулись, а мозолистые ладони, в мелких ранках и с запекшейся под ногтями кровью, плавно опустились на большой живот.
— Вот здесь. — Омега накрыл его кисть своей и мягко направил ее чуть в сторону. — Он стал пинаться активнее. Наверняка вырастет таким же непоседой.
Чонгук глубоко вдохнул сладкий запах и плотно сомкнул челюсти — острые клики вспороли нижнюю губу. По подбородку потекла горячая кровь, и запах меди с теплым молоком начал затуманивать разум. Неосознанно из его рта вырвались низкий рокот и рычание. Ладони плотнее обхватили круглый живот. Вслед за этим с клыков закапала слюна.
— Чонгук? — Удивленно замерев, омега осторожно прикоснулся к чужой макушке. — Волчонок, все в порядке?
Когда мальчишка поднял на него взгляд, Хену впервые испуганно замер — на него смотрели красные глаза, дикие, широко раскрытые, а чужой рот был искривлен в оскале, какой омега не видел на мальчишке даже в волчьем обличии. Он тут же сделал шаг назад, но рычание усилилось. Чонгук потянулся за ним, его ладони обхватили живот плотнее, а затем мальчишеская голова проворно нырнула под широкую рубашку.
— Чонгук, что ты делаешь? — Хену попытался закрыть свой живот, но когда тяжелый запах ветивера с нотками мускуса усилился вместе с утробным рычанием, он покорно замер.
Давление альфы, которое не использовал на нем даже его муж, вызвало внутри дрожь и слабость. Удивительным было и то, каким сильным оно оказалось для не такого уж и взрослого мальчишки.
— Не наврежу малютке.
Мокрые губы прижались к омежьему пупку. Горячее дыхание опалило кожу. Вслед за этим круглый кончик носа провел линию вдоль всего живот и остановился в самом низу. Чонгук осторожно присел и понюхал это местечко — тот, кто жил внутри, тут же зашевелился. Сладко потянуло медом, и волчонок повержено заскулил и лизнул этот уязвимый участок кожи. Обжигающий голод внутри сменился нежностью и откровенной покорностью. От невозможности прикоснуться к малютке Тэхену в это самое мгновение он заскулил еще громче и жалобнее, отчаянно тычась в местечко под пупком. Крошка толкнулась в ответ снова, а после замерла. На жалостливые поскуливания и поцелуи она больше не откликнулась, поэтому Чонгук осторожно высунул макушку из-под чужой рубашки и заискивающе взглянул на человеческую самку.
— Прости, волчонок. — На Хену вновь смотрели угольно-черные глаза, в свете солнца отливающие теплым карим. Жалостливо распахнутые и расстроенные, они больше не пугали своей краснотой, а сменивший рычание скулеж вынудил омегу вместо спешного шага назад все же потрепать волчонка по мокрой макушке. — Крошка устала. Ей нужен отдых, как и тебе.
— Но я хочу с ней познакомиться.
Чонгук жадно облизнулся, но все же сделал над собой усилие и отошел от самки, однако цепкого взгляда от живота не отвел. На чужой рубашке остались разводы от его крови и слюны. Местами — розовые пятна от ладоней, не до конца отмытых после охоты на оленя.
— Тэхен скоро родится, — омега посмотрел на него со снисхождением, чего не делал даже папа Чонгука, но полностью увлеченный маленьким Тэхеном в животике альфа не обратил на это должного внимания. — Когда он станет чуть побольше, вы обязательно с ним подружитесь. Ты будешь его защищать, как самый сильный и опасный волчонок в этом лесу, да?
Чонгук кивнул, умолчав, что собирался не просто защищать эту неродившуюся малютку. В это самое мгновение он наконец понял, что ему и вовсе не нужна была эта человеческая самка — он просто собирался забрать ее ребенка, как только тот родится и чуть-чуть окрепнет, чтобы после никогда от себя никуда не отпускать.
***
Чем ближе был день рождения Тэхена, тем сильнее сходил с ума волк Чонгука. Словно чувствуя появление малютки на свет, он готовился раскрыться полностью, чтобы ее оберегать.
Сначала альфа заметил обострившееся обоняние: он ощущал кроху на таком большом расстоянии, на каком раньше даже манящих нот различить не мог. Затем появилось отвращение к примеси ванили, принадлежащей человеческой омеге, которая вынашивала его маленького Тэхена. Чуть позже, когда к Хену вернулся его муж — а он уходил, чтобы приобрести все необходимое для рождения малыша, — в волчонке зародилась дикая неконтролируемая агрессия. Чужак-альфа метил запахом полыни его, Чонгука, территорию и прикасался своими грубыми руками к его, Чонгука, малютке. Хотелось перекусить чужую шею, как Чонгук сделал это с оленем.
Ханыль заметил состояние сына сразу же.
Весь их дом пропах тяжелым запахом ветивера и мускуса. Феромоны рассеялись и на ближние территории, отчего в их саду уже около недели стояла непривычная тишина — птицы испуганно разлетелись, и только цикады стрекотали жаркими буднями, пока не замолкали к вечеру. Все чаще из дома уходил и сам Ханыль, не справляясь с неконтролируемым давлением со стороны доминантного альфы. Его попытки помочь заканчивались агрессивным рычанием сына, в последнее время почти не обращавшегося в человека. По этой причине в свой четырнадцатый день рождения Чонгук остался без торта и ровно четырнадцати дубовых веточек. Вместо этого он заперся в своей комнате и с определенной периодичностью переходил с утробного рычания на совсем отчаянные поскуливания, после чего это повторялось снова.
Теперь Чонгук не был похож на маленького черного волчонка — за последние недели он вырос и стал превышать в размерах взрослых альф в их стае. Рык стал еще более низким, а когти и клыки увеличились до таких размеров, что Чонгук запросто мог вспороть еще неродившейся крохе ее маленькое беззащитное брюшко. От страха за нее он почти не появлялся у чужого домика, хотя омежий запах манил его своей сладостью и пряностью. Нотки цветочного меда усилились. По этой причине пасть Чонгука всегда была полна вязкой слюны, а в последние дни он начал чувствовать дикий жар внизу.
Хотелось метить свою территорию.
Хотелось пометить маленького Тэхена.
Когда же наступил пик его гона, Ханыль пришел в дом не один. Чонгук почувствовал их сразу же — две половозрелые омеги из стаи. Когда-то они уже были здесь, в этом доме, и в тот раз вместо знакомства все закончилось тем, что Чонгук заперся в своей комнате и недовольно ждал, когда гости уйдут. В этот раз ждать он не намеревался — вышел к ним неспешно, злой и сразу же с предостерегающим рокотом. Омеги покорно склонились, уже обращенные. Одна волчица оказалась светлой, почти белой, что было редкостью для их поселения. Вторая — рыжей, имеющей коричневый подтон. Обе выносливые, плодовитые. Такие бы точно понесли. Они искали его снисхождения, прогнув спины и отведя пушистые хвосты в стороны. Подогнув задние лапы, волчицы заняли удобную позицию, чтобы принять его. Чонгуку оставалось лишь подойти и взять свое, но он свирепо зарычал.
Вместо желания пометить он почувствовал дикое, необузданное желание разорвать угрозу.
Вместе с собственным горьким запахом, усиленным из-за того, что, спровоцированные феромоном Чонгука, омеги текли, на них отчетливо ощущались знакомые молочные ноты вместе с ванилью. Они были слабыми, едва различимыми, и в обычном состоянии Чонгук их вряд ли бы заметил, но сейчас, когда вся его волчья сущность рвалась к маленькой крошке в чужом животе, он их безошибочно узнал. Этот запах мог бы остаться на волчицах, если они контактировали с беременной человеческой омегой. Он остался бы и в том случае, если они причинили самке вред. Если навредили малютке внутри нее.
Из Чонгука вырвался низкий рокот, переходящий на разъяренное рычание. Он больше не предостерегал — бросился на ближайшую, вцепившись в заднюю часть ее открытой шеи. Волчица даже не успела защититься — застыла, удивленная и испуганная, а после издала предсмертный визг, пока не затихла под мерзкий хруст. Хлынула густая алая кровь. Белая шерсть тут же окрасилась, в луже крови в последний раз дрогнули ее лапы. Вторая волчица тут же обратилась. На ее месте замер юноша, совсем молодой и такой же испуганный. По его бледным щекам беззвучно потекли слезы. Он повержено отступил назад, придавленный чужим влиянием, а потому не имеющий возможности броситься прочь из этого дома. Ему оставалось лишь смотреть, как кровь затекает между досками и медленно движется к его босым ступням.
Волк, большой и черный, грузно двигался вместе с кровью к нему. Его дикое рычание больше не затихало. Запах же, горький, тяжелый, усиливался и клонил омегу к полу, пока он не осел полностью. Пал так низко, как только мог, подобрав под себя дрожащие ноги и тонкие руки. Шея же изогнулась и покорно открылась. Он просил у этого альфы милости. Он не хотел умирать.
Чонгук в тот момент мог остановиться.
Чонгук в тот момент должен был остановиться.
Но он подошел ближе, пока не склонил свою раскрытую пасть над беззащитной омегой. С острых клыков закапала розовая слюна. Она потекла по тонкой юношеской шее к месту перехода в голову. Там, в небольшой естественной ямке, образованной мышцами и связками, слюна собралась в лужицу. Светлые пушковые волосы, вставшие дыбом, окрасились в цвет крови. От горячего воздуха из волчьей пасти омега заскулила, жалобно и просяще. По ногам, вместе со смазкой, потекла теплая моча.
Чонгук осклабился. Его чувствительный нос дернулся, и волна презрения окатила внутренности. Прежде чем наконец плотно сомкнуть свои челюсти на чужой шее, он сделал глубокий вдох и ощутил странное удовлетворение. С хрустом от перелома полуколец трахеи звериная ярость, рождающаяся от отчаянного желания защитить собственную маленькую самку, его отпустила. Алые глаза, какими они сделались при броске на первую волчицу, почернели. Клыки перестали зудеть. Чонгук торжествующе облизнулся от вида жертвы, булькающей в собственной крови. Раскрыл пасть снова и вырвал кусок мяса. Оголился позвоночник с остистыми отростками. Из разорванных сосудов с новой силой хлынула багряная кровь. От увиденного волк внутри Чонгука умиротворенно затих и наконец полностью отступил.
Именно таким его чуть позже нашел Ханыль — удовлетворенно сидящим в теплой липкой крови. Волк тщательно пережевывал человеческое мясо. Поодаль лежала мертвая волчица с розовой шерстью, ближе — юноша. Ну или то, что от него осталось. И когда альфа взглянул на него, недовольный тем, что его потревожили, Ханыль совсем не увидел там осознанности — лишь животная ярость и жажда крови. От спертого воздуха его начало тошнить, и он спешно вылетел наружу, согнувшись перед тем, как из него вышел недавний обед. Вместе с желчью по щекам потекли слезы ужаса.
То, что сейчас находилось внутри их дома, явно не было его сыном.
***
Им пришлось бежать из дома, оставив там все нажитое за эти годы, включая воспоминания. Теперь, глядя на сына, Ханыль видел лишь волка, убивающего собственных сородичей. Но отныне и Чонгук не смотрел на него прежним взглядом — в нем будто что-то поменялось после полного обращения. Помимо запаха, тяжелого, порабощающего, изменилось и его тело. Оно больше не было худым и угловатым — стало жилистым, по-взрослому юношеским. Вместе с тем появилась первая щетина. Исчез детский смех и дурашества — только гнетущее молчание и цепкие взгляды, остро впивающиеся Ханылю между лопаток.
Даже охота проходила иначе.
Чонгук теперь не загонял крупную дичь, чуть после добивая ее, как делал это любой волк-одиночка. Он давил на нее, и она сама покорно склонялась, подставляя беззащитную шею для укуса. Иногда, когда ему было достаточно скучно, он развлекался и давал ей побегать, чтобы в конечном итоге все равно разорвать. Единожды увидев это, Ханыль наконец все понял — Чонгук был энигмой. Его раскрывшийся запах, если Чонгук того хотел, подавлял всех, кто находился поблизости. Теперь все были для него лишь добычей. Попав в зону действия, позже Ханыля еще долго тошнило, пока с желчью не пошла кровь. После этого их контакт с сыном пришлось сократить, но и без того времени на разговоры не было. Они не обсуждали произошедшее, а скитались по лесам, не находя нигде пристанища. Однако чем дальше уходили от поселения, тем больше было шансов найти что-то подходящее и попробовать обжиться. Вот только очень скоро Чонгук отказался идти.
— Там моя самка, я не могу ее оставить, — он повержено склонил голову. — Я должен защищать, я не могу ее оставить, она ведь совсем крошечная, совсем малютка, — послышался жалобный скулеж.
Ханыль замер. Он давно не видел своего сына таким разбитым. Даже когда ему исполнилось десять лет и он узнал, каким на самом деле человеком оказался его отец, он не плакал и не скулил. Только пообещал поскорее вырасти, чтобы Ханылю было не так тяжело растить его одному.
— Я вернусь, я должен.
— Сейчас нельзя, милый, — Ханыль осторожно накрыл плечо сына своей ладонью. Под пальцами почувствовалась плотность мышц. — Если вернешься, тебя поймают, и тогда ты точно никого не защитишь.
После сказанного Чонгук весь напрягся. Ханыль ощутил, как мышцы стали крупнее, сократившись от движения. Вскоре вместо черной растрепанной макушки омега встретился с волчьим взглядом — злым, недовольным. Вместе с тем рот его сына искривился, вновь показались клыки. Еще не привыкший к повышенной агрессивности энигмы, вызванной недавним гоном, Ханыль испуганно обмер, но свою ладонь не убрал. Вместо мягкого успокаивающего касания надавил сильнее, сжал натруженные мышцы и посмотрел на сына с напором.
— Меня не поймают, — с губ Чонгука сорвался низкий рокот. — Они не смогут, а если попытаются — я всех убью. Я должен защитить свою самку, это моя обязанность.
— Не убьешь, — Ханыль ответил с таким же недовольством, поджав губы. — Если будешь убивать всех без разбору, то лишь испугаешь свою омегу. Этого добиваешься? — Мышцы под его ладонью после сказанного расслабились, недовольный черный взгляд сделался задумчивым.
Для Ханыля все еще оставалось удивительным, как одно упоминание еще неродившейся крохи успокаивало Чонгука, если он был чрезмерно напряжен. Но оно же в определенном контексте рождало в нем звериную ярость, после которой Чонгук начинал испускать тяжелые феромоны и отравлять все в радиусе нескольких метров. По этой причине омега старался меньше использовать этот прием в разговоре, но временами попросту не мог этого избежать.
Ханыль мало что знал об этом ребенке. Лишь то, что он беззащитный человечек от омеги, которая живет в небольшом домике за буреломом. Именно этой беременной самке Чонгук подарил своего плюшевого голубого зайчонка, которого не всегда вверял в руки самому Ханылю, отчаянно защищая собственные вещи с рычанием. Ему же он отдавал половину улова с каждой охоты и у него же задерживался до глубокого вечера, позже покорно выслушивая все недовольства Ханыля на столь поздний приход, но еще никогда после этого Чонгук не стал возвращаться домой раньше. Запах его сына — ветивер с раскрывшимися нотами мускуса — теперь всегда содержал в себе оттенки сладкого молока, что было не редкостью для маленьких человеческих детенышей. Ханыль знал, что c возрастом их ароматы менялись, и его страшило, как сильно чужой детский запах влиял на его сына. Как сильно начнет влиять запах уже раскрывшейся самки, стоит этому малышу чуть подрасти. Ханыль понимал, что ждет этого мальчика, и потому надеялся, что со временем, когда они с Чонгуком уйдут достаточно далеко и осядут где-нибудь обособленно, он забудет о своей болезненной одержимости этой человеческой крохой и найдет себе волчицу по возрасту.
Однако время шло, а ничего не менялось.
Чонгук с тех самых пор сделался молчаливым и скрытным. Теперь он разговаривал с Ханылем лишь из необходимости и все чаще задумчиво смотрел в лес. На охоту ходил в одиночку, после в одиночку свежевал мясо и только готовку разделял с омегой, но и тогда не говорил ни слова. На пятнадцатилетие своего сына Ханыль наконец понял, о чем он все это время так отчаянно думал.
В тот день стоял солнцепек. Омега вернулся в их наскоро отстроенный домик в небольшом гроте с крупными душистыми ягодами лесной клубники и собирался запечь на костре зайцев, но пораженно замер у широкого входа внутрь — те немногие вещи обихода, какие сделал для них Чонгук в двойном экземпляре, чтобы облегчить столь дикое существование, с его стороны пещеры отсутствовали. Ягоды рассыпались, в стороны брызнул липкий сок, когда омега спешно вошел внутрь. Он потерянно подошел к месту сына и опустился на колени. Под дрожащими ладонями еще чувствовалось тепло, оставленное мощным телом черного волка. Удушающе пахло ветивером и мускусом. Ханыль прижался к этому теплому месту ближе и глубоко вдохнул. Когда пришел в себя, было уже глубоко за полночь. Место остыло, запах медленно выветривался, а в гроте наступила мертвая тишина. Чуть погодя омега прошел ближе к выходу и стал ждать чужого возвращения.
В ту ночь Чонгук так и не вернулся.
И в следующие тоже.