Chapter Text
Говорят, в Санкт-Морице воздух как брют.
Кивая своей собеседнице, Альфред смотрит в противоположный угол зала, где Брюс небрежным жестом подцепляет с подноса бокал шампанского. Альфред и сам выпил за вечер уже три или четыре, как раз столько, чтобы расслабиться, но в меру. Если придётся драться, он будет драться. Если придётся стрелять, он не промахнётся. Но сейчас основная его задача — быть гостем на вечеринке, где сливки старого и нового света провожают один год и встречают следующий. Его задача — праздновать, и он празднует. Брюс цедит шампанское, перехватывает взгляд Альфреда и, коротко улыбнувшись, подмигивает: дескать, ты ничего не видел. Вот ведь плут.
Альфред рад видеть его в приподнятом настроении. Здесь у Брюса есть компания сверстников, на курорте достаточно юношей и девушек его круга, с которыми он и проводит вечер, но веселят его не шутки новых друзей — он потешается над ними. Над их чванством, их апломбом, их незрелыми цинизмом, их манерой меряться регалиями своих отцов. Все они против него дети, и он выставляет их дураками так изящно, что ни один этого даже не понимает. Пожалуй, его считают немного странным. Конечно же, о нем сплетничают — сплетничают здесь обо всех. Но большинству Брюс Уэйн кажется милым мальчиком с трагичной судьбой, особенно зрелым дамам, которые охают: «Как ты вытянулся!» — но до сих пор треплют за щёки. Брюс подыгрывает и им, изображая детскую наивность. Альфред дома выговаривает ему за этот маскарад, говоря, что обман есть обман, и нельзя делать такого без причины, а Брюс отвечает: «Но я не обманываю, Альфред. Они просто не хотят видеть, кто я есть». Эти пустые мелочные люди ногтя брюсовского не стоят, и Альфреду плевать на них и их чувства, и Брюс прекрасно это знает. Но Альфред делает что должен, а Брюс если и не слушается его, то выслушивает. Так обстоят дела.
После полуночи и обратного отсчёта Альфреду достаются два поцелуя, по одному в каждую щёку. Брюс получает даже больше. Все выходят на огромный балкон полюбоваться праздничным фейерверком, и Брюс, пользуясь суматохой, отделяется от своей компании и подходит к Альфреду. Альфред молча накидывает ему на плечи свой смокинг. Чёрное небо разрывают цветные сверкающие вспышки, люди хлопают, одобрительно вскрикивают, сзади с тихими хлопками открывают новые бутылки шампанского. Всюду трескотня.
— Тебе нравится? — без выражения спрашивает Брюс.
Что Альфреду не нравится, так это звуки взрывов. Слыша их, он предпочитает видеть причину, а не представлять её. И если раздался выстрел, Альфред будет смотреть туда, откуда ждёт второго. Может быть, и Брюс тоже.
— Да, — отвечает Альфред.
Через час они возвращаются в шале пешком: Брюс предлагает прогуляться перед сном, и Альфред охотно соглашается, хотя у них совершенно не подходящая обувь и слишком тонкие пальто, но ведь идти не дольше мили, а мальчик достаточно закалён готэмскими трущобами. Он живо рассказывает о том, чего наслушался за вечер, на щеках появляется румянец, идеально уложенные, выпрямленные, чёрные от геля волосы засыпает снежинками. Несколько особо крупных цепляются за длинные ресницы. Альфред смотрит на него и улыбается.
У самого крыльца Брюс вдруг бубнит себе под нос: что-то там, что-то там, «Альфред», не разобрать.
— Да-да? — Альфред наклоняется, чтобы расслышать получше, и Брюс вдруг целует его.
Брюс целует его.
В губы.
Его.
Альфред замирает, поражённый до глубины души. В первую долю секунды кажется, что Брюс промазал мимо щеки. Так бывает, это ничего. Или не промазал. Ну и что такого, подумаешь. Многие целуют детей в губы. Своих детей. «Это ничего, — нервно твердит Альфред. — Это ничего, это нормально». Недавняя марка с изображением принцессы Уэльской, целующей в губы старшего сына, разошлась миллионными тиражами, её как раз обсуждали сегодня за ужином, и никто не был шокирован, люди добродушно улыбались и говорили: «Ах, эти британцы такие экстравагантные». «Экстравагантные» значит «с придурью». Альфред и сам британец, и придури у него предостаточно, и если его в детстве в губы не целовали — так это потому, что не целовали вообще, так что ничего… В этот момент Брюс прижимается к нему губами плотней, и у Альфреда в голове к чёрту летит дешифратор, вместо хоть сколько-нибудь внятных мыслей выдавая тильды, апострофы, диезы и перевёрнутые знаки вопроса.
— С Новым годом, Альфред, — говорит Брюс, отрываясь от него. На его ресницах висят капельки влаги.
Альфред отвечает растерянно:
— И вас, мастер Би.
* * *
— Просыпайтесь, соня, — весело командует Альфред, расшторивая окно, чтобы впустить в комнату скупое зимнее солнце. — Как ваша голова? Не болит после вчерашнего?
— А?
— Вы пили шампанское.
— Ах, это, — Брюс трёт припухшие веки и зевает. — Альфред, насчёт вчерашнего…
— Я позволил вам один бокал в честь праздника, но даже не думайте, что следующий сойдёт вам с рук. Чтобы минимум до вашего дня рождения…
— Я не об этом.
— О чём же?
— О том, что было на улице, — и лёгкое смущение на его лице красноречивее слов.
— Просто случайность, не забивайте голову, — с напускным легкомыслием отмахивается Альфред.— Я уже и думать забыл.
Лицо Брюса становится строже.
— Это не случайность. Я поцеловал тебя.
— Гм. Да. Поцеловали, мастер Брюс.
— И я хотел бы сделать это снова.
— Пожалуйста, не надо.
— Почему? — он чуть сдвигает брови.
— Вы уже слишком взрослый, чтобы это считалось невинным.
— А что если, — с расстановкой говорит Брюс, — я не хочу, чтобы это было невинным?
Альфред встаёт спиной к окну, скрещивает руки на груди и старается не паниковать.
— Но вам пятнадцать.
— Почти шестнадцать.
— Не меняет сути дела. Мастер Брюс, вы ненавидите, когда вас называют ребёнком, но это правда — вы ребёнок.
— Я только что был слишком взрослым, — ворчит Брюс.
— Пускай у вас душа мудреца и разум гроссмейстера, но ещё у вас, — Альфред тщательно взвешивает слова, — тело мальчика, и оно взрослеет своим чередом. Оно заставляет вас чувствовать… некоторые вещи. И совершать некоторые поступки, зачастую необдуманные. И вы не должны его винить, но и давать ему управлять собой тоже не должны. Оно не вы. Не весь вы.
— Хочешь сказать, это подростковая фаза? Придурь, как ты выражаешься?
— Я совсем не это… — нельзя лгать без причины, особенно ему, и Альфред сдаётся: — Ну, в некотором роде.
— А знаешь, что о тебе говорят? — Брюс садится в постели.
— Догадываюсь.
— Эмили Картрайт сказала, что ты с прибабахом, — задумчиво произносит он. — Но она села бы тебе на лицо. Или позволила бы оттаскать себя за волосы, потому что ты наверняка сношаешься как животное.
— Мастер Брюс!
— Она использовала другое слово. Но суть я передал верно.
Альфред мнёт подбородок, потом подходит к кровати и присаживается рядом.
— Я признателен, что вы не сквернословите, и мне жаль, что вам пришлось это услышать, но то, что вы сейчас делаете, называется сплетней, а, сплетничая, вы становитесь вровень с ними. Не унижайте себя. И хочу уверить вас, — сухо добавляет он, — что никогда и ни при каких обстоятельствах я не позволю мисс Картрайт сесть себе на лицо. Теперь одевайтесь. Солнце не будет вас ждать. Без четверти пять уже стемнеет, и если вы собираетесь сегодня кататься…
— Но мы не закончили разговор.
— А могли бы закончить? — Альфред начинает терять терпение. — Право, мастер Би. Это очень неловкая для меня беседа. Если вам нужно обсудить это всё, то лучше с профессионалом. Когда вернёмся в Готэм, доктор Томпкинс кого-нибудь порекомендует, или, я уверен, можно найти и здесь…
— Поговорить с врачом? — неверяще спрашивает Брюс. — Ты считаешь, меня нужно лечить?
— Нет! Боже, нет, — Альфред всплёскивает руками. — Просто я не очень-то хорош в этом. Послушайте… Говорят, тибетские монахи доживают до двухсот лет. Не знаю, насколько это правда, но если правда, то не могу даже представить, как они видят мир. Мой опыт по сравнению с их опытом — пыль, и в пятьдесят два я для них ещё, должно быть, младенец. Их мне никак не понять. Но мне было пятнадцать, и это я понять могу. Сейчас вы уверены, что знаете, кем являетесь и кем станете, чего хотите, что правильно, что нет, как нужно поступать в той или иной ситуации. Сейчас вы полностью уверены, что знаете жизнь. Но, поверьте мне, это изменится. Вы будете другим через год, следующим через три, и так далее, и так далее. И будете меняться всегда, хотя с какого-то срока уже медленнее. Вы немного запутались. Но вы совершенно точно не больны. Вы абсолютно здоровый юноша. Который ограничен в выборе.
— В каком смысле?
— В таком, что… Вы не особенно общаетесь с людьми. Учитесь на дому. С кем вы видитесь? С этой вашей шаромыжницей? К вам приходит детектив Гордон, иногда Люциус Фокс, и на этом всё. Выбор невелик. Хотя я должен сказать, что даже в столь коротком списке вы выбрали наименее подходящую кандидатуру.
— А я должен напомнить, Альфред, что несколько месяцев жил не дома.
— Ну там-то, конечно, выбор был богатейшим, — саркастично кивает Альфред. — Когда голоден, обычно думаешь о том, что стоит у тебя на полках, а не о какой-то экзотике, которую даже не пробовал. Но и не об объедках. Кстати, что вы хотели бы на завтрак?
— Ладно, со мной понятно, — холодно говорит Брюс, и на «понятно» его недоломавшийся голос даёт петуха, и это уже далеко не первый случай, когда его повелительная, исполненная достоинства интонация обнуляется писком или скрипением. От досады ему, должно быть, хочется провалиться сквозь землю, но он научился не подавать виду. — Что насчёт тебя?
— Что насчёт меня?
— Почему ты не можешь целовать меня? — прямо спрашивает Брюс, и Альфреду снова чертовски неуютно.
— Вы шутите, должно быть? Вам которую из причин?
— Назови все, — рассудительно говорит Брюс. — Я выберу хорошую.
— Для начала я ваш опекун.
— Юридически.
— Если вы предпочитаете смотреть на это так!.. — Альфред возмущённо дергает плечом. — Но я это вижу иначе. Я обязан заботиться о ваших интересах, даже когда вы сами не способны этого сделать. А еще вы мой наниматель. А совмещать работу и личную жизнь — это, я вам скажу, всё равно что, эм… Совмещать столовую с уборной.
— Конечно, ведь никто так не делает, — в голосе Брюса слышна ирония.
— Умные люди — не делают.
— Ну да, — он уже неприкрыто насмехается.
Альфред вздыхает, зная, что сейчас уколет это нежное сердце, но он вынужден.
— Насчёт меня вот что, мастер Брюс, — говорит он. — Я хочу целовать взрослых людей. Своих ровесников или немного младше, но не настолько.
— Я бы сказал, что доктор Томпкинс существенно моложе тебя, — парирует Брюс, и Альфред смеётся. Что ж, один-один.
— Вы совсем не щадите меня, мастер Би, — с шутливым упрёком отвечает он. — Смею заметить, что так же она существенно старше вас.
Поджав губы, Брюс раздумывает несколько секунд.
— Хорошо, — решает он. — Я спущусь через минуту, Альфред.
И эта тема, наконец, закрыта.
Как ни странно, у мучительно неловкого разговора оказываются благоприятные последствия: вернувшись в Готэм, Брюс посещает школу раз или два в неделю, а не в семестр, каждый вторник ездит в «Уэйн Энтерпрайзис», активнее выходит в свет и чаще принимает гостей. Месяцем позже своего шестнадцатилетия он начинает встречаться с Селиной Кайл. Теперь, думает Альфред, мальчик видит кучу людей, а выбирает всё ещё первое попавшееся. Но на то они и детские болезни, чтобы переболеть ими в детстве. Брюс водит её на свидания, готовит для неё романтический ужин, выбирает рубашки понарядней, просит оставить их наедине и заметно волнуется. Альфред испытывает некое подобие облегчения.
* * *
Этот роман заканчивается скверно, а худшим в нём оказывается постскриптум. Впоследствии Альфред думает снова и снова, что виноват во всём сам: он был слишком настойчив, отправляя Брюса на встречу, якобы назначенную бывшей подружкой. Он помог выманить его из дома, отпустил прямо в ловушку, позволил похитить, мучить, промыть мозги, отнять принципы и часть души. Наверное, те люди добрались бы до Брюса и при иных обстоятельствах, но есть нечто правильное в том, что Альфред сам подписал себе приговор.
Суд Сов перерезали, Готэм запах безумием и кровью, а Брюс прикончил Альфреда. И тут же вернул его к жизни.
— Насыщенный у нас был вечерок, — шутит Альфред.
Брюс до сих пор не смеётся.
Альфред считает его своим спасителем, Брюс считает себя его убийцей. Строго говоря, справедливо и то, и другое, вопрос в точке зрения.
Брюс перестаёт спать. Вернее, перестаёт спать в своей комнате.
— Я просто посижу, — хмуро говорит он, являясь к Альфреду в первую же ночь после выписки. В дальнейшем не говорит ничего, просто приходит и садится в кресло или на широкий подоконник. Альфред думает сначала, эта привычка дежурить у его постели, появившаяся в больнице, скоро сойдёт на нет: в конце концов Брюс убедится, что Альфред никуда не делся, не сгинул, больше не истекает кровью, что Альфред действительно выжил, — и тогда успокоится. Но этого всё никак не происходит. Хотя, казалось бы, теперь у мальчика есть заботы поважней: те люди (правильнее сказать, те нелюди) внушили ему, что он должен стать защитником Готэма, и Брюс, осознав, что это была ложь, пытается сделать её правдой — на свой манер, на своих условиях. В одиночку он не защитит целый город, никто бы этого не смог. Но в драках один на один он всегда побеждает, а значит, может защитить хоть кого-то. Альфред страхует его, но вмешивается нечасто — если делать это без надобности, Брюс назавтра уходит тайком, и где он, в каком именно богом забытом переулке караулит преступников? Альфред места себе не находит в такие ночи. Потом Брюс приезжает усталый, с синяками и ссадинами, сохранивший кому-то кошелёк или даже жизнь — и идёт охранять сон Альфреда. Альфред даже не знает точно, сидит ли Брюс здесь до утра или уходит к себе, в его присутствии он несколько утрачивает бдительность и только сквозь сон слышит тихие шаги да иногда журчание воды в туалете. Однажды Альфред просыпается резко, его словно выдергиваёт из сна тревогой: Брюс был здесь, а теперь его нет, его недавнее присутствие ощущается почти физически, будто отпечаток, но где же он, где же он… Слабый, едва различимый звук — Альфред опускает глаза и видит, что Брюс сидит на полу, привалившись затылком к кровати.
— Мастер Брюс? — окликает он.
— Я не сплю! — вздрогнув, оправдывается Брюс.
Вздохнув, Альфред отодвигается на другую половину кровати и похлопывает ладонью по матрасу, еще тёплому от его тела:
— Давайте-ка ложитесь. Места хватит.
Места действительно хватает с лихвой, чтобы заснуть, сохраняя дистанцию, но просыпается Альфред или с брюсовской рукой поперек груди, или нос к носу с ним, или оттого, что чужое тёплое дыхание щекочет загривок. Когда он только пришёл в Уэйн Мэнор, то, привыкший к узкой солдатский койке, попросил себе комнату с односпальной кроватью, а Томас сказал растерянно, что таких нет, но если он настаивает… Альфред не настаивал. Долго привыкал к простору, к новому матрасу, которого даже не чувствовал. Просыпался от чувства падения, словно проваливается до земли и ещё куда-то вниз. Первые месяцы часто спал на полу, а летом несколько раз — даже в саду. Кто мог подумать, что всё так обернётся, и двуспальная кровать станет тесна Альфреду Пенниуорту? Но каждый до конца своих дней меняется, и Альфред меняется тоже, пускай медленно и неразличимо глазу, подобно тектонике плит.
— В этом месяце хозяйственные расходы больше обычного, — сообщает он, протягивая Брюсу смету.
— Почему? — Брюс всегда проглядывает документы, но не читает. Эта часть жизни для него несущественна, и всё же он формально выполняет свои обязанности хозяина дома. Потому что так положено, и отец бы этого хотел, и этого хочет Альфред, и Брюс не может просто швырять деньгами. На самом деле может.
— Потому что в синей гостиной пришлось перестилать паркет и менять французское окно.
— А разбилось оно, потому что… — задумывается Брюс. Сейчас он занят тем, что пытается притачать к поясу своего костюма чехол для полуавтоматического гарпуна.
— Туда упало дерево.
— Точно, ураган. И паркет залило ливнем.
— Всё верно, мастер Би. Ещё в одной из спален матрас отслужил своё, и я взял на себя смелость заменить.
— Матрас?
— Всю кровать.
— В какой спальне?
— В моей.
— Хорошо, — равнодушно кивает Брюс, надевает пояс и проверяет, удобно ли. — И когда её привезут?
— Привезли и поставили на прошлой неделе.
Брюс впервые за весь разговор поднимает на него удивлённый взгляд.
— О, — только и говорит он, моментально утрачивая интерес.
Но даже кровать королевского размера не помогает сохранить границы личного пространства.
Стоя у запотевшего зеркала, Альфред бреется. Опасная бритва скрипит о щетину, из душевого смесителя капает вода, но вдруг к этому примешиваются посторонние, странные звуки. Альфред перехватывает бритву как нож, прижимается спиной к стене и приоткрывает дверь ванной. Он смотрит дольше, чем надо, не сразу понимая… Нет, понимает он сразу, потому и вглядывается, чтобы убедить себя в ошибке. Брюс лежит на спине, ритмично двигая рукой под одеялом, от его кулака оно шевелится, вверх-вниз, вверх-вниз. Зарывшись носом в соседнюю подушку, он держит руку у рта. «Ему трудно дышать, — думает Альфред. — Это спазм». Но Брюс водит пальцами по губам, вот что он делает, и Альфред жалеет, что так долго смотрел. Эти звуки, шелест одеяла и шёпот, звучат в его ушах, даже когда он включает воду в раковине, чтобы отгородиться от них и заодно подать сигнал Брюсу. Он бреется очень долго, смывает остатки пены с лица, вытирается полотенцем, брызгает на ладони одеколоном, похлопывает по щекам, и только потом закрывает кран. Он был бы рад не расслышать слова, чтобы это вновь было что-то там, что-то там, и его имя, но это и было только его имя. «Альфред», — горячечно повторял Брюс. Альфред, Альфред.
— Доброе утро, мастер Брюс! — бодро говорит он, выходя из ванной.
Брюс смотрит на него округлившимися глазами, пытаясь понять или же понимая сразу.
— Доброе, — осторожно соглашается он.
Следующей ночью Брюс не приходит, и во все остальные — тоже.
* * *
Во второй половине февраля, накануне семнадцатилетия, Брюс за ужином просит Альфреда зайти к нему, когда тот освободится. Просит сухо и по-деловому.
— Альфред, нам нужно обсудить наше будущее, — продолжает он тем же тоном уже в своей комнате. — Прошу, присядь.
— Слушаю вас внимательно, — улыбается Альфред, опускаясь в кресло.
— Через год и один день мне исполнится восемнадцать. А это значит, ты перестанешь быть моим опекуном.
— Именно так, мастер Би.
Бросив на него короткий нечитаемый взгляд, Брюс начинает прохаживаться по комнате.
— Я бы хотел знать, — говорит он так, словно репетировал эту речь, — что ты намерен делать дальше?
Густые курчавые волосы стали мешать ему из-за шлема, и с осени он стрижётся короче, это делает его старше. Взрослей. Он и звучит теперь по-взрослому, когда тембр голоса наконец-то соответствует его формулировкам или, по крайней мере, близок к ним по солидности. Но в его облике осталось что-то неуловимо трогательное — может, сутулые плечи или худощавость, ещё не полностью сменившаяся поджаростью. Альфред скучает по его копне не уложенных, «домашних» волос, от которой голова походила на цветок.
— Если у вас нет возражений, я бы хотел остаться при вас и в этом доме, — церемонно говорит Альфред, пряча улыбку в уголках губ. — В наше время, знаете ли, мало кому нужны дворецкие.
— Альфред, это вздор, — морщится Брюс. — С твоими рекомендациями ты найдёшь работу в два счёта. И я не хочу, чтобы ты оставался здесь как дворецкий.
— Как кто же тогда?
— Как мой друг, — Брюс останавливается и, глядя ему в глаза, добавляет ровно: — И как мой мужчина.
— Я староват для конкубины, вам не кажется?
— Мне не кажется, — строго отвечает Брюс. — И мне не кажется, что я сказал что-то смешное.
— Мои извинения, мастер Би. — Альфред собирается с мыслями, Брюс снова расхаживает из угла в угол. — Я полагал… в свете последних событий… Я счёл, вам всё-таки нравятся девушки.
— Мне нравятся девушки. И?
— И… Я имею в виду, я решил, вам нравятся только девушки.
— Что ж, я тоже долго был уверен, что тебе нравятся только женщины. Но, как видишь, мы оба ошибались.
— Перестаньте говорить со мной снисходительно.
— Перестану, когда ты перестанешь.
— С чего вы… — начинает Альфред, но взгляд Брюса тут же делается таким насмешливым, как будто они за шахматной доской, и Альфред потянулся не к той фигуре. — Откуда вы узнали?
— В тот вечер, когда твой приятель Реджи напился и стал рассказывать мне про вашу службу, я заметил, что тебе неприятен этот разговор, и пошёл спать. Но я не ушёл. А вы продолжили говорить. Довольно откровенно.
— Вы подслушивали.
— Я подслушивал.
— Это нехорошо.
— Я знаю, — спокойно признаёт Брюс и снова останавливается. — Скажи мне, Реджи был у тебя единственным? Или были и другие?
— Это не вашего ума дело, — сдержанно говорит Альфред, но внутри уже всё вскипает.
— Я просто хочу знать, был ли ты, скажем так, ограничен в выборе, — произносит он с иронией, будто намекая на что-то, — и вы делали это, потому что в армии не было женщин, или потому…
— Достаточно! — рявкает Альфред. — Никто не давал вам права обсуждать мою личную жизнь!
Брюс выдерживает его гневный взгляд, смотрит в ответ свирепо, а затем в два шага подходит к креслу, нависает над Альфредом и вдруг берётся за верхнюю пуговицу его жилета.
— Остановитесь, — требует Альфред, и в нём не остаётся ни волнения, ни гнева, только усталость и примешавшаяся к ней тоска. Сейчас ему придётся применить к Брюсу силу, тот не отступит, и они будут бороться, поэтому Альфред позволяет себе прожить ещё пару секунд, в которых пока не случилось драки — не с кем-нибудь, а с Брюсом, да и по какому поводу, да и где! В этих почти святых стенах его детской комнаты… Как они оба до этого дошли.
Руки Брюса начинают дрожать, пальцы перестают слушаться, пуговицы жилета запутываются в петлях, не желая пролезать, и Брюс встаёт на одно колено, потом на оба, и, наконец, оседает, роняя голову на Альфреда. Он дышит тяжело, загнанно, и цепочка часов лежит на его полураскрытом рте как удила.
Альфред гладит его по коротким жёстким кудрям.
— Не тревожьтесь, мастер Брюс, я вас не покину, — говорит он мягко. — И вам не нужно для этого привязывать меня к себе крепче. Едва ли такое вообще возможно. Я останусь с вами, и я останусь вашим дворецким. Этот дом без меня не справится. Теперь поднимайтесь. Вы не должны стоять на коленях передо мной. И ни перед кем не должны.
* * *
— Я обдумал наш разговор на прошлой неделе, — говорит Брюс, разминаясь перед тренировкой. — И я не возражаю, если ты продолжишь исполнять обязанности дворецкого.
— Отрадно слышать, — хмыкает Альфред, зубами закрепляя липучую застёжку на правой перчатке.
— Ты можешь оставаться в этом доме в любом качестве, — он заканчивает энергичные махи руками, бежит на месте и продолжает смотреть перед собой, не на Альфреда. — Но моё предложение состояло из двух частей. И вторая всё ещё в силе. Это долгосрочное предложение.
Альфред молчит достаточно долго, и не потому, что выбирает слова. Брюс кружит вокруг него, пользуясь своим преимуществом в скорости, нападает и отпрыгивает, но постепенно теряет терпение, и после серии коротких ударов в корпус пропускает апперкот.
— Внимательней, — командует Альфред. — Держите блок. И делайте подобные предложения мисс Кайл.
Коротко рыкнув, Брюс набрасывается на него с удвоенной энергией.
Теперь, когда он дважды знаменит, как Брюс Уэйн и как неизвестный мститель, его отношения со старыми знакомыми обретают второе начало. Детектив Гордон продолжает изредка наведываться в Уэйн Мэнор, чтобы проведать того мальчика, который безутешно рыдал на ступенях пожарной лестницы, но по ночам Джим Гордон ищет встречи с тенью в маске, чтобы попросить помощи, и последнее случается куда чаще. Брюса заново узнаёт и Селина, пока не догадываясь, что это Брюс. Ирония в том, что она, кажется, впервые по-настоящему в него влюблена. Если Брюсу и обидно, он отказывается это признавать: «Зато наконец хоть кто-то видит настоящего меня». «Я предпочитаю думать, что настоящего вас вижу сейчас перед собой», — обычно возражает на это Альфред, а Брюс отвечает: «Я бы тоже предпочёл, чтоб так было», что бы это ни значило.
— С чего ты взял? Что мне хочется? Поцеловать её? — зло спрашивает он, и каждый его джеб достигает цели.
Разумеется, он лукавит — поцелуями он выдаст себя, и тогда Селина поймёт, что под маской тот занудный богатенький пацан, которого она при каждой встрече стегает оскорбительными словами, а когда исчерпает все, наверное, придумает свои. Он глубоко её задел. Но и она задела его тоже. Желание нравиться ей, быть в её глазах героем, перевешивает все остальные, вот почему Брюс держится в стороне.
— Вас послушать, вы только о поцелуях и думаете! — подначивает его Альфред. Брюс молниеносным захватом с удовольствием валит его с ног и торжествующе глядит сверху. Через мягкие тренировочные штаны видны очертания его полутвёрдого члена. Альфред и сам всегда немного возбуждён во время драк, даже в его-то возрасте, что уж говорить о Брюсе. Это нормально, вполне естественно.
— Предложение отклоняется, — сообщает Альфред и, извернувшись лёжа, подсекает его в колено.
Брюс всегда показывает наилучшие результаты, если приправить их спарринг щепоткой злости, и дело не в том, что в нём её недостаточно — как раз напротив, он зол всё время и слишком привык с этим уживаться, контролировать агрессию, держать в узде. Альфреду приходится находить бреши в его броне, натравливать на себя, чтобы Брюс был с ним таким, как на улицах. Там он показывает всё что умеет, но он должен показывать это и Альфреду. Так Альфреду спокойней.
Брюс вновь и вновь укладывает его на маты, и если падает сверху, то выразительно медлит, не усиливая контакт их тел, но и не стремясь от него уйти.
— Предложение в силе, Альфред, — повторяет он каждый раз.
* * *
— Вы здесь с самого утра, и я хотел бы уточнить, спуститесь ли к обеду?
— Я… — задумчиво отвечает Брюс, не отрываясь от книги. — Э.
— Он будет готов через час, но я могу подать позднее, если угодно. Или принести вам чаю. Может, желаете перекусить? Мастер Брюс?
— Что? — он наконец-то поднимает голову. — Прости, что ты спросил?
— Я принесу вам чаю и сэндвич с тунцом, — решает Альфред, разворачиваясь.
— Спасибо, Альфред, — несётся ему в спину. — Лучше с сыром, пожалуйста. Кстати, предложение в силе.
— Да чёрт бы вас побрал, — беззлобно ругается Альфред, выходя из библиотеки.
* * *
— Вы же понимаете, что дискредитируете себя собственным поведением? Это ребячество, мастер Брюс. А ведь вы уже не ребёнок. Оставьте вашу затею.
— Почему, — Брюс режет яйца пашот, отправляя в рот по кусочку, и очередной нотацией интересуется чисто формально.
— Знаете, когда вы в прошлый раз допекали всех бесконечными «почему»? Когда вам было шесть.
— Это не ответ на вопрос.
— Потому, мастер Брюс, что нельзя добиваться своего капризами, это раз. А излишнее упрямство не делает чести вашим умственным способностям. Это два. И отношения, которые вы, — Альфред выделяет слово, словно вписывает на полях едкую ремарку, — предлагаете, невозможны. И непорядочны по сути своей.
— Почему?
Альфред закатывает глаза. «Вы смерти моей хотите», — едва не отвечает он, но вовремя спохватывается: на такое Брюс отреагирует болезненно.
— Потому, — говорит он, возвращая самообладание, — что партнёры должны быть равными. А где один по силе превосходит другого, там нет партнёрства, а есть дамоклов меч.
— Ты же сам настаиваешь, чтобы я демонстрировал силу? — пожимает плечами Брюс и поливает ломтики авокадо лимонным соком. — Уверен, твоё эго это вынесет.
Альфред от души смеётся.
— Мастер Брюс, я сильнее вас, не наоборот.
— Что, правда? — наклонив голову, Брюс смотрит на Альфреда, недвусмысленно разглядывая синяк на его челюсти. У Брюса самого выцветает фингал и подживает неглубокая ссадина в полщеки, поэтому он третий день безвылазно сидит дома и одолевает Альфреда: «Доброе утро, предложение в силе, передай, пожалуйста, соль». Но свой синяк он заработал не в спарринге — Альфред всегда бережёт его лицо, — а принёс с улиц. Ему необходим новый, более прочный шлем.
— Вам повезло, — отмахивается Альфред. — Вы ловчее меня, не стану спорить, но…
— Федр писал, что самый ловкий всегда берёт верх над самым сильным.
— Знаю я, как вы горазды приписывать свои мысли великим! Со мной этот номер не пройдёт. В самом деле, мастер Брюс, не заблуждайтесь на мой счёт. Вы выучили мою манеру боя, за столько-то лет. Должно быть, я стал для вас предсказуемым соперником. Но я выше…
— На полдюйма? Пф.
— …и тяжелее. И сила на моей стороне. И я в состоянии… — Альфред мысленно перебирает примеры и морщится. — В состоянии ею злоупотребить. Принудить вас делать то, чего вы не хотите.
— Но ты не станешь, — уверенно говорит Брюс.
— Но я могу! — упрямится Альфред.
Встав из-за стола, Брюс решительно подходит к нему, хватает за ворот рубашки и целует. Это ничуть не похоже на новогоднюю ночь в Санкт-Морице — его губы жёсткие, твёрдые, вжимаются в Альфреда с силой, почти до боли. Быстрый и яростный, больше похожий на хук справа, антипод поцелуя. Альфред даже не успевает оттолкнуть его, снова — это Брюс чуть толкает его назад, освободив.
— Победа над другими даёт силу, — наставительно говорит он.
— Лао-цзы, — на автомате выдаёт Альфред.
— Хорошего дня, — кивает Брюс.
Во рту у Альфреда кисло и солоно.
* * *
— Поймёте, когда станете старше, — Альфред переходит на грубые приёмы, но, видит бог, он устал. — То, что вы отказываетесь понимать, как раз доказывает вашу незрелость.
— Или неубедительность твоих доводов.
Брюс всегда предпочитает играть чёрными — без преимущества. Отвечать, реагировать, контратаковать. Вне доски, в реальной жизни всё как будто с точностью до наоборот, но что считать реальной жизнью Брюса? Дни или ночи? То, что он унаследовал, или то, что считает своим призванием? Альфреду неспокойно, зыбко, ему нужно выбраться из песков сомнений, вся эта ситуация точит его хуже болезни, и выставлять её затянувшейся шуткой скоро станет невозможно. Он не уверен больше, что знает своего мальчика, что видит своё будущее рядом с ним, что видит своё будущее без него. Как они смогут сосуществовать мирно после этой войны?
— Давайте начистоту, мастер Би. Вы подросток. Хотите встречаться с кем-то — пожалуйста, выбирайте среди сверстников. Но не взрослого человека. Взрослый получит над вами власть.
— Какую власть, Альфред? — Брюс лениво съедает его коня. После контргамбита Альбина он мог бы выиграть партию в четыре хода, однако выстраивает стратегию иначе, хотя амбициозный замысел остаётся в силе — довести пешку по королевскому флангу до последней диагонали.
— Такую, — сухо отвечает Альфред, — что он назовёт вас спасителем Готэма, и вы ему поверите.
Брюс вспыхивает, но молчит.
— Ты не он, — наконец говорит он, будто через силу.
— Я сказал, чтобы вы нашли свою путеводную звезду, и вы мне поверили. Я сказал, что вы должны избить своего одноклассника. Что вам нельзя общаться с вашей подругой. Что вы можете проткнуть меня мечом.
— Альфред…
— Вы верили каждый раз.
— Ты никогда не похищал меня и… не обманывал.
— Откуда. Вы. Знаете? — раздельно говорит Альфред. — В этом-то и смысл, мастер Брюс. Пока вас обманывают, вы этого не чувствуете. Вы не можете знать наверняка.
— Я доверяю тебе полностью.
— Я очень ценю это и не могу предать ваше доверие, а также доверие вашего отца, поэтому — нет, мастер Брюс. Это мой окончательный ответ, «нет». Услышьте меня, пожалуйста. Я повторю это столько раз, сколько вы спросите, но поймите, что каждый раз, когда вы спрашиваете, я чувствую, что уже воспользовался своим положением, воспользовался вами, раз дал вам повод считать, что подобное между нами возможно.
Он замолкает. Дрова в камине потрескивают, настенные часы отсчитывают секунды, Брюс сосредоточенно смотрит на доску, и если всё закончится здесь и сейчас, это будет просто чудесно.
— Когда я ушёл жить на улицы и велел не искать меня и не пытаться вернуть, ты не искал. Почему?
— Потому что вы ве… Так, нет, мастер Би. Я вижу, что вы делаете.
— Шах, — отрывисто говорит Брюс, позволяя ему убрать короля из-под удара. — Если ты видишь меня. Если ты видишь меня насквозь… Раз ты знаешь меня с детства, все мои слабости — используй это. Заставь меня прекратить. Предложение всё ещё в силе. Шах.
Теперь Альфреду ничего не остаётся, кроме как вернуть короля на законное место, но это уже не трон, а плаха.
— Манипулируй мной, — издевательски настаивает Брюс.
Альфред делает глубокий вдох и выдыхает медленно-медленно.
— Больше не целуйте меня против воли, — глухо говорит он. — Вообще никого не целуйте без их согласия. Такое не берут силой, а только получают в подарок.
Брюс ставит пешку на g1, не объявляя ни превращение, ни шах и мат — просто молчит и смотрит на Альфреда. Дрова в камине потрескивают, секундная стрелка делает круг, и ещё один, и ещё, и ещё.
* * *
— Альфред, я еду к Люциусу, — Брюс приближается к нему, шурша гравием дорожки. Бейсболка с логотипом «Готэм Гриффинс» надвинута до глаз, руки спрятаны в карманы толстовки с надписью «В %@#$ полицию», да одна лишь его походка говорит сама за себя. В городе новая тайная организация, называющая себя Всевидящими. Брюс прячется от них на виду.
Альфред, сидя на корточках, с сомнением смотрит на прикопанный саженец розы и свои садовые, испачканные землёй брюки, но уже снимает перчатки:
— Я отвезу вас.
Брюс кладёт ладонь ему на плечо, мягко надавливая, чтоб не вставал.
— Не нужно, меня уже ждёт такси до Чамберс.
— А от Чамберс?
— Пешком через Вашингтон-парк, а там поймаю другое.
— Будьте осторожны.
— Буду к ужину.
— Предложение… — Альфред делает вращательное движение кистью.
— В силе! — подхватывает Брюс. — Спасибо, что напомнил.
За два с лишним месяца ежедневных повторений привыкнуть можно ко всему, или Альфред предпочитает верить в это. Во что-то ведь надо. У него бывают плохие дни, когда кажется, что в афганском плену было и то легче. Тишина гнетёт сильнее разговоров, предчувствие смерти всегда страшнее самой смерти, уж теперь-то Альфред знает. Но бывают и хорошие дни, сегодня один из таких. Сегодня он думает, что не может всё быть так просто, это не в характере Брюса. Каковы шансы, что это его хитроумный многоступенчатый план? Что если ему втемяшилось, будто Альфреду необходима собственная семья, и он подталкивает его к ней, делая пребывание в особняке невыносимым? Не добивается ли Брюс, чтобы он, идя от противного, выбирался в город не только по делам, познакомился с кем-то? Такое возможно. Альфред уже несколько лет не бывал на свиданиях. Но если нет, лучше не знать, что предпримет Брюс, когда всё пойдёт поперёк его плана. А если и да, если это именно то, чего он хочет, потакать ему Альфред не намерен. Не нужна ему никакая личная жизнь, а уж тем более серьёзные отношения. Он не был готов к ним в двадцать, не был готов в тридцать шесть, и уж тем более не ввяжется в них только с подачи вздорного мальчишки.
— Подумайте о том, чтобы переадресовать свою благосклонность Люциусу! — кричит Альфред ему вслед. — Он видный мужчина!
Брюс, удаляясь вразвалочку, бросает через плечо:
— Уморительно, Альфред. Твоё чувство юмора, как всегда, безупречно.
* * *
— Да ваше согласие даже не имеет силы! — взрывается Альфред. — Юридически вы вообще не можете ничего предлагать!
Брюс быстро листает подшивку «Газетт» и кивает Альфреду, чтобы тот продолжал. Несколько недель они потратили на то, чтобы вычислить, как Всевидящие держат связь. У Брюса была теория про граффити, он дни напролёт проводил с уличными художниками, но потом переключился на прессу — искал в объявлениях и статьях шифр, тайные послания, пока Альфред не брякнул: «Раз уж они такие всевидящие, то видят всё, не только буквы». Брюс загорелся идеей, будто послания — не в словах, а под ними, нанесены на бумагу невидимой краской. Теперь он сидит в отцовском кабинете, напялив очки, изготовленные Люциусом, похожие на гибрид водолазной маски и прибора ночного видения, и просматривает газеты, уже зачитанные до дыр. А Альфред? Альфред орёт на него. Это один из его плохих дней — прошедший в ожидании неизбежного, когда всё внешне нормально, и Брюс не говорит ничего эдакого, просто поглядывает на него исподволь, и Альфред сам уже не знает, где есть подтекст, а где ему чудится. А к вечеру — всегда! — появляется надежда, что сегодня обойдётся, что Брюс перерос свою прихоть, и всё кончилось, но потом проклятое предложение снова оказывается в силе, и Альфред выходит из себя.
— Отстаньте от меня! — требует он, впечатывая кулаки в стол. — Отвяжитесь! Прекратите эту китайскую пытку каплей! Я хотел с вами по-доброму, но по-доброму вы не понимаете. Не знаю, что ещё сказать, чтобы до вас дошло!
— Скажи, что согласен.
— Чёрта с два! — кричит Альфред. Надо взять себя в руки, так нельзя. Но Брюс отнюдь не напуган, даже не особо впечатлён — того и глядишь, разулыбается, это только сильнее злит. — Всё, мастер Брюс, хватит. Довольно. Так продолжаться не может. Я увольняюсь.
— Ты мой опекун, и не можешь уволиться.
— Тогда я уволюсь в феврале!
— Это я и предлагал с самого начала, — рассудительно говорит Брюс. — Рад, что мы продвинулись.
— Чёрта с два мы продвинулись!
— Ты зациклился.
— А вы за… — Альфред успевает остановиться. — Занимались бы лучше своими газетами.
Брюс сдвигает очки на лоб и смотрит на него с любопытством:
— Ты так и не добавил, что моё предложение грозит тебе тюрьмой или потерей репутации. Как будто это для тебя не имеет никакого значения.
В детстве, особенно в раннем, Брюс ужасно походил на мать. До пяти он отказывался стричь волосы, и все незнакомые с их семьей люди говорили Марте: «Ваша дочка — ваша точная копия!» Затем, в отрочестве, после гибели родителей, Брюс вдруг стал сыном своего отца, словно черты его лица начали лепиться по посмертной маске. Но сейчас, глядя на него, Альфред видит, что Брюс стал своим собственным — как изменилась форма его носа, какими густыми стали его брови, как его губы, оставшись тонкими, обменяли детскую припухлость на взрослую чувственность. И в его глазах мешается то, что было в родительских порознь: Томасу всегда и во всём недоставало жёсткости, а Марта гордилась, что её цепкий стальной взгляд не был по-женски мягким. Взгляд Брюса — это пресловутый железный кулак в бархатной перчатке, который большинство людей встречает лишь на страницах книг. А Альфред видит каждый день.
— Такое может случиться из-за поступков, которых я не совершал даже в мыслях, — возражает он. — И не рассматривал такой вероятности.
— Хорошо, — спокойно говорит Брюс, надевая очки обратно. — А теперь будешь. Танцующая белая обезьяна, Альфред.
Ей-богу, так и тянет ему врезать. Схватив с журнального столика изысканную обсидиановую пепельницу, Альфред со всей силы швыряет её в стену.
— Вычтите из моего жалования! — рявкает он и уходит за совком и шваброй.
* * *
— Вам следовало выбрать детектива Гордона, — отстранённо говорит Альфред, глядя в окно и держа руки за спиной.
Джим направляется к машине молодцеватой походкой, его пшеничные волосы растрепались от ветра и давно не стрижены, и он в разы более юный, чем Альфред был в его годы. В чём-то он младше даже Брюса.
— Почему? Потому что он моложе? Потому что он… что, привлекательнее? — Брюс фыркает. — Поэтому он больше мне подходит?
И он не привязан к вам перепутавшимися нитями разных родов любви, думает Альфред. Он не живёт с вами под одной крышей, не имеет перед вашей семьёй обязательств, и узнал вас на тринадцатом году вашей жизни, а не на третий день.
— В целом да, — отвечает он. — Это тоже было бы предосудительно, но более приемлемо.
Брюс поднимается с оттоманки, откладывая стопку газет, которые теперь в особняке повсюду.
— Когда же ты поймёшь, что это не было выбором? — говорит он, подходя к Альфреду. — Это то, чего я хочу.
Альфред невесело усмехается:
— Вы со всеми такой настырный? Мисс Кайл донимали так же?
— Примерно, — кривовато улыбаясь, признаёт Брюс. — Но она сдалась раньше. Я сказал, что у нас взаимные чувства. Она сказала, что будет решать сама. И поцеловала меня. Почему бы тебе не сделать то же самое?
— Потому что я не вертихвостка, которая пойдёт на все, лишь бы заткнуть вас за пояс.
— Альфред, я хочу этого, — повторяет Брюс. Впервые за долгие недели и месяцы он говорит не с позиции силы, как будто до сих пор не отошёл от визита Джима Гордона, не переключился, не сменил тон. Он говорит так, словно придерживает свой голос, как пару лет назад, чтобы тот не подвёл его. Он вдруг звучит так открыто, так искренне, что Альфред верит ему. — Это всё, чего я хочу.
— Неправда, — слабо говорит Альфред.
— Может, и неправда, — легко соглашается Брюс. Альфред поворачивается к нему, удивлённый внезапной капитуляцией. — Но откуда мне знать? Ты сам всегда говорил: не узнаете, если не попробуете.
— Я говорил это о плавании.
— Обо всём.
— И об оливках.
— Альфред.
— Мастер Брюс.
— Может, мне будет достаточно одного раза, — утверждает он со своей обычной серьёзностью, но в его голосе спрятана усталая, отчаянная нотка, или Альфред различает её, потому что она созвучна его мыслям, или… Десять к одному, что Брюс лжёт. Один раз! Альфреду доподлинно известно, что так это, увы, не работает. Впрочем, не слишком ли много он на себя берёт? Тогда, давно, он был молодым, пылким. Не столь красивым, как Брюс, и всё же — юношей приятной наружности. Чем сейчас он способен увлечь? Морщинами? Сединой? Если глаза и уши обманывают Брюса, может, пора обратиться к иным органам чувств. Нет, это всё ерунда. Брюс просто запудрил ему мозги, а Альфред слишком измучен, чтобы мыслить трезво. Но что в нём, положа руку на сердце, есть такого, чтобы впасть в зависимость от одного поцелуя? Нет ничего, и никогда не было. У мальчика светлая голова, он умнее Альфреда, умнее любого взрослого, однако сейчас он сам себя перехитрил.
Брюс, не веря, приближается мелкими шажками, как будто каждый удар сердца мягко подталкивает его к Альфреду. Их лица оказываются вплотную.
— Да? — несмело выдыхает он.
Альфред смотрит на его приоткрытые губы, между которых розово блестит язык, и отвечает:
— Да.
Брюс закрывает глаза. Руки его висят плетьми. Он тянется навстречу так, что на его длинной гордой шее проступает каждая жила.
В первые мгновения они просто дышат друг другу в рот.
А потом Альфред целует его.
Целует его — сразу, без предисловий, в полную силу, как в жаркий день ныряют в стылую воду. Придерживая ладонью под щёку, чтобы не утонул. Если уж взялся, целуй взаправду. Альфред не приучен делать хоть что-то спустя рукава.
Они так быстро совпадают — ритмом, напором, наклоном головы, что это удивляет, хоть и не должно: Брюс всё схватывает на лету, а в этой науке нет ничего сложного. Альфред раскрывает его губы своими ровно настолько, насколько нужно, проникает в его рот неглубоко, ласкает его язык медленно.
Брюс замирает на вдохах, забыв выдохнуть.
Пока совсем не перестал дышать, Альфред останавливается.
У Брюса мокрые губы, шальные глаза, волосы на правом виске взъерошены. Альфред и сам, должно быть, выглядит не лучше.
— Я… — Брюс замолкает, не в силах продолжить. Его грудь тяжело вздымается и опускается под рубашкой. — Нет. Одного раза мне недостаточно.
— Вы провели меня как ребёнка, — добродушно качает головой Альфред и легонько отпихивает его, когда Брюс тянется обратно. — Э, нет. Уговор есть уговор.
Альфред ждёт, что Брюс будет настаивать, требовать. Давить аргументами, логикой, сарказмом, любым подвластным ему оружием. Как говорится, в любви и на войне — а этот мальчик едва ли видит разницу. Альфред ждёт, и Альфред готов.
Но вот чего он не ждёт — без пререканий Брюс разворачивается и спешно покидает столовую. Из коридора доносится эхо ускоряющихся шагов, потом топот вверх по лестнице, хлопок двери, и — тишина.
* * *
Два дня Брюс бегает от него, по-другому это не назовёшь. Исчезает и возвращается незаметно — в сущности, Альфред даже не уверен, что Брюс покидает Уэйн Мэнор, но он временами слышит его шаги в коридорах, а по содержимому холодильника видит, что тот ест. Если ему нужно время, чтобы собраться с мыслями и прийти в себя, Альфред готов его предоставить.
На третью ночь Брюс приходит сам. Альфред смотрит на него, показывая, что не спит, но не произносит ни слова, когда Брюс ложится рядом, чуть поодаль, лицом к лицу. Он в пижамных штанах, но сверху выпростанная рубашка и тонкий джемпер.
Они оба молчат так долго, что Альфред, собиравшийся не мешать, ворчит шутливо:
— Я думал, мы покончили с ночными бдениями.
— Я люблю тебя, — просто говорит Брюс. С самого его детства Альфред слышал это достаточно раз, чтобы перестать считать драгоценные моменты и снизать их в ожерелье, но сейчас, конечно, случай особый. — Наверное, стоило начать с этого.
— И я люблю вас всей душой, но не так, — возражает Альфред.
— Но «всей» значит «всей», — глубокомысленно замечает Брюс. — Если только это не просто выражение.
Самое скверное, что он прав.
— Это не просто выражение, — Альфред уязвлён.
— Я тоже люблю тебя не так, — Брюс переворачивается на спину и глядит вверх. — Но и так тоже. Если ты понимаешь.
О, Альфред понимает, и вот это действительно самое скверное. Беда в том, что Альфреда не учили любить. Едва ли такому в принципе учат, но ему кажется, он делает это неправильно. До поры он считал, что лишён этой способности вовсе: кто-то фальшиво пел, кто-то не различал цвета, а Альфред был скуп на чувства, что стало его силой и пригождалось ему на службе. А потом… Потом это просто случилось. Обрушилось и заполнило целиком. То, что встречается ему в чужих глазах, поступках, на страницах книг, на театральных подмостках, не похоже на то, что он испытывает к Брюсу — ни масштабом, ни формой, ни как будто бы самой сутью. Люди так не любят. И, наверное, не должны. Может, заглянув к себе в сердце, он бы сам ужаснулся, увидев голодного, который жадно ест руками, давится, захлебываётся и скоро умрёт от заворота кишок. Может, в метафизическом смысле он выглядит именно так. Но то, что люди переживают от запаха материнских волос, сонной улыбки первенца, кусочка родины на чужбине, рассветов, закатов, произведений искусства, обескураживающей чужой доброты, глотка настолько холодной воды, что зубы ломит и во рту сладко — всё-всё это Альфред чувствует к одному человеку. Да и человек для него в целом мире всего один.
— Если вы любите меня, снимите осаду, — твёрдо говорит он. — Я никогда не оставлю вас, что бы вы ни вытворяли, но мне стало тяжело в вашем присутствии, а я не хочу, чтоб так было. Только не с вами. Прошу вас, мастер Брюс. Вы просто мучаете пожилого человека.
— Какой же ты пожилой?
— Такой! Разуйте глаза. Меня уже и зрелым не назвать.
Брюс снова поворачивается к нему и вдруг переходит на шёпот:
— Я хотел бы остановиться. — В этой комнате, во всём особняке, на ста пятидесяти акрах вокруг нет ни единой живой души, кроме них, однако Брюс шепчет, чтобы его услышал только Альфред, и у Альфреда волоски на руках встают дыбом. — Но я так злюсь на тебя. Постоянно так злюсь на тебя. Они принимают меня всерьёз хотя бы в маске, а для тебя я до сих пор мальчишка, которого нужно спасать и защищать.
— Я всегда буду вас защищать, в любом возрасте. Это мой долг.
— Долг, долг, — ожесточённо цедит Брюс. — Долг!
— Ну, ну, — примирительно говорит Альфред, касаясь двумя согнутыми пальцами его груди, словно пытается в буквальном смысле достучаться, и Брюс немного успокаивается.
— Почему ты со мной так обращаешься?
— Как?
— Так, — он дёргает плечом. — Не как с равным. Превращаешь всё в фарс.
— Вы сами превратили это в фарс, мастер Би. То, что вы проделывали — это не ухаживания, вы ведь понимаете?
— Альфред! — восклицает он почти с надрывом. — Я не ухаживаю. Я не хочу тебя завлекать. Я лишь хочу, чтобы ты признал очевидное.
— А очевидное — это, по-вашему, что?
— Ты три месяца мне объясняешь, почему мы не можем быть парой, но ты ни разу не сказал, что этого не хочешь.
— Я ясно выразил свою позицию ещё в Швейцарии, — поджимает губы Альфред. — С тех пор ничего не изменилось.
Брюс с осторожностью, будто боясь спугнуть, протягивает руку и берёт его за запястье.
— Разве ничего?
Альфред не отводит взгляда, удерживается от вздоха, держит лицо, выдерживает паузу, потому что сейчас самолюбие Брюса будет уязвлено, а делать больно своему мальчику он ненавидит, так пускай у них будут ещё две секунды, и ещё одна, и…
— Я не хочу этого, — спокойно говорит Альфред. — Вы бесконечно дороги мне, мастер Брюс, но я вас не желаю.
Брюс смотрит на него не мигая.
— Предложение снимается, — негромко сообщает он. Ёрзает, чуть отодвигаясь, но, как ни странно, не уходит. — Я просто полежу. Можно?
— Ну, если просто… — Альфред немного сконфужен. — Лежите.
Он ложится на другой бок, разворачиваясь к Брюсу спиной — рассматривать друг друга после такого разговора кажется неуместным. Спавший груз пока ощущается как убыль, и Альфред чувствует себя не в своей тарелке. Но он рад тому, как хладнокровно Брюс это воспринял. Можно ли на сей раз верить, что всё завершилось? «Будет день, будет пища», — решает Альфред и словно сквозь вату слышит, как тихо закрывается дверь.