Work Text:
Сергей специально снимает все купе, потому что речи для форумов писать ненавидит и не умеет, и единственное, что может помочь их закончить – воля божья или полная социальная изоляция дней на пять.
Что кажется до противного удобно, когда боишься перелетов и должен выступить во Владивостоке. «Для технического обеспечения приютов, Сереж», словно единственное присутствие обездоленных сироток гарантирует Сергееву помощь. Гарантирует, но он бы хотел, чтобы тут мелькала хоть тень сомнения, предсказуемость царей губила.
Москва встречает слякотью и дорогущими украшениями; пока он добирается до Ярославского, его вслух матерят дважды – за то, что недостаточно быстро встал на правую сторону эскалатора, и за то, что вслух сказал про слякоть и дорогущие украшения.
Он думает о владивостокских сиротах и кивает, стирает стекающую по чехлу с ноутбуком смесь из реагентов и московского гостеприимства.
Сергей специально снимает все купе, потому что мысль провести шесть дней в запертом пространстве с незнакомым человеком выступает на ладонях холодным потом и заставляет волоски на затылке нервно подниматься.
Именно поэтому, когда в дверь неловко стучат, а потом просовывают голову, он всерьез раздумывает выйти на ближайшей остановке и дойти до форума пешком – Ломоносов справился, а у него даже гугл-карт не было, справится и Сергей.
– Простите, здравствуй, – говорит мужчина и засовывает в дверной проем широкое плечо. – Можно я, э.
Мужчину зовут Игорь, майор Гром, если точнее, и сейчас он раскладывает на столике Сергея мятый выпуск сканвордов и один поистине жалкого вида бутерброд с горчицей и докторской колбасой, потому что «в моем купе две сестры, и они на меня очень испуганно смотрят, можно я, ну, типа». Немного перекантуюсь.
С Новым годом, Сереж.
*
Немного перекантовывается Игорь несколько часов каждый день.
Сначала воровато оглядывается, будто боится, что занимает чужое место, но, убедившись, что Сергей сгонять его не собирается, закидывает руки за голову. У Игоря такой же похеренный распорядок дня, как у Сергея, а еще он питается сугубо «Ролтоном» и иногда заменяет его «Чан-раменом» – каждый третий прием пищи.
Чтобы не доставлять соседкам еще большего дискомфорта, он слоняется по вагону и знакомится с половиной попутчиков в первый же день.
Сергей думает, что он делает это специально, чтобы собирать рассказы и слухи, этакий писарь истории поезда, чаевник, перетекающий из одного купе в другое и питающийся памятными моментами жизни.
Игорь заваливается в три ночи, абсолютно трезвый, до боли усталый, и просит монеток на чай. Неодобрительно качает головой, когда Сергей кивает на телефон с бесконтактной оплатой, а потом очаровывает проводницу с таким успехом, что приходит делиться не только чаем, но и подарочной упаковкой «Белевской пастилы».
– Бабнюра – огонь, – выдает через палочку пастилы, сигарой свисающую с губ.
Сергей отрывается от своего пустого «ворда», свешивается в проем. Бабнюре на вид лет шестьдесят пять, а на взгляд – все девяносто, Сергея она невзлюбила, кажется, еще на перроне.
Игорь гремит ложкой по граненому стакану. Он ее в три ночи разбудил, а она ему – пастилы. Все сгнило в Датском королевстве.
*
Сергей сталкивается с ним в тамбуре, и Игорь давится дымом и судорожно пытается откашляться.
– Я думал, ты Бабнюра, – выдает сипло и с огорчением смотрит на замятую сигарету.
Сергей молча смотрит на него, моргает. Пытается понять, всерьез он это или, как обычно, игорьгромовски.
– Ладно, извини, конечно, не думал, – достает новую сигарету, чиркает спичкой о мятый коробок. Затягивается, выдыхает дым через ноздри. – Ты красивее будешь.
Сергей поджимает губы.
– Спасибо, я ценю, – говорит, протискивается к двери в туалет. Игорь аккуратно уступает, перешагивает на месте своими длиннющими ногами, словно запутавшийся жеребенок, изгибается, чтобы не сбить покрытый пылью огнетушитель.
Когда Сергей отряхивает руки от воды, тамбур уже пустует. Он дышит морозным воздухом и стремительно испаряющимся в открытое окошко дымом, коротко вздыхает.
*
Игорь приносит ему кофе и какой-то сомнительный пакет и просит выступить, ну, как на форуме, перед сиротками.
А потом сам осаждает и говорит быть потише: ночь на дворе. Они сейчас где-то между Красноярском и Заозерной, и Игорь, видимо, на долгой остановке раздобыл шаурмы и теперь не может уснуть. Он вообще питается, как помойный кот, и с каждым проходящим приемом пищи Сергей все больше жалеет и одновременно уважает его пищеварительную систему. Не то чтобы ему было до нее дело, просто так, невозможно не подметить.
– Я тебе все двадцать минут речи должен шептать? – спрашивает Сергей театрально тихо, греет руки о подстаканник.
– Да, – шепчет Игорь в ответ, но садится ближе, к столику, задевает голые колени Сергея своими джинсами. Сергей хмурится.
Речи у него нет, есть только усиливающаяся по поводу дэдлайна паника и мечта, поэтому рассказывать нечего.
Вместо этого он надкусывает шаурму, одобрительно кивает – ночью и в поезде вся еда вкуснее, всем известно, – молчит. Потом вздыхает, взвешивает слова на кончике языка и говорит про свой детдом, про кашу с комочками и разбитые коленки. Игорь дергается посмотреть, но Сергей закатывает глаза и просто отпивает кофе, тихо предлагая перенять эстафету.
Эффект попутчика работает в обе стороны, а Игорь уже зарекомендовал себя хранителем секретов всего вагона и ставит остальных сожителей в довольно шаткое положение.
Игорь кивает, понимая, рассказывает про отца, про дядю, показывает собственный локоть со шрамом через все предплечье – ребенком спасал коляску с младенцем от дворовых собак; оттягивает футболку. На плоском животе рваными кругами зияют два огнестрельных, судя по розоватой коже, совсем недавних.
– На службе наградили, – говорит Игорь легкомысленно, откусывает шаурму. – Поэтому и еду вот, развеяться немного. Ну, послали меня, конечно.
У Сергея внутри сжимаются легкие, в холодном купе становится трудно и душно дышать. Игорь говорит шутливо, а кулак рядом с бедром сжимает до белых костяшек, поджимает губы. Кажется, каша с комочками такое не перекроет.
– У меня друг был, лучший, – говорит аккуратно. – В Алеппо.
Игорь смотрит так, будто знает, чем Сергей закончит, и просто двигает подстаканник с кофе.
– Херово.
Сергей кивает.
– Херово.
Он хочет сжаться в комок и никогда больше ничего не вспоминать и никому не рассказывать, хочет поднять наполняющую купе темноту и залезть под нее, как под плотное, удушающее одеяло. Виски сдавливает что-то горькое и болезненное, как всегда, когда он думает об Олеге, а внутри пусто плещется кофе.
Игорь сжимает его плечо, коротко, едва заметно, и Сергей допивает кофе и рассказывает; про кусты дикой малины за корпусом в детдоме, про первую сигарету, про одноглазую Машку, которая таскала вареную колбасу и усами размазывала манку по Сергеевым лодыжкам.
Игорь упирает в руки подбородок, отвлеченно смотрит на проносящиеся за индевеющим окном леса и слушает, собирает истории, копит секреты.
*
Игорь залетает в купе, трясет еще более мятыми сканвордами.
– Одна из девяти муз, четыре буквы, – говорит вместо приветствия, и Сергей только-только заснул.
– Талия, – сонно бормочет он, пытаясь вспомнить, в чем засыпал. Вроде, в одежде, с РЖД себе дороже спать в чем-то, кроме полного обмундирования.
– Это пять, – говорит Игорь, словно не понимает, что сейчас не время.
Сергей слепо бросает в него подушкой, молча смотрит, как она шмякается о дверной косяк и падает к полу. Игорь машинально ее ловит, аккуратно опускает Сергею в ноги. Сергей бесится с того, что это подмечает.
– Уйди.
– О, четыре, – замолкает, смотрит на Сергея. – Ладно, извиняй, – выдает совершенно благодушно и осторожно прикрывает дверь купе. Сергей слышит, как он заглядывает к компании соседей-студентов и просит шуметь потише, «три дня ведь уже, люди спать ложатся».
*
В плохой день Сергея Игоревы соседки выходят в Улан-Удэ, а в Забайкальске к нему подселяется женатая пара.
Чем дальше от Петербурга и комфортной квартиры со спокойным запасом таблеток и врачом в одной поездке на такси, чем ближе незнакомый город и выступление, от которого зависит судьба образования целой оравы детей, тем сильнее раскалывается голова.
Сергей не видит Игоря весь день, запирает купе и молча сидит на кровати, уставившись в сеточку для мелочей на противоположной стене, а потом опять сталкивается с ним в тамбуре.
Игорь сидит на коробе с пожарным шлангом, на котором отчетливо написано «Сидеть запрещено», болтает своими длиннющими ногами и радостно дергает бровями, когда Сергей отодвигает дверь. Предлагает зажженную сигарету.
В тамбуре дует и пахнет антисептиком и табаком; Сергей плотнее кутается в собственный свитер, затягивается.
– Рассказывай, – говорит Игорь, опираясь о пыльный огнетушитель, и Сергей позволяет дыму литься с губ и подпирает спиной дверь в вагон. Раскалывающаяся голова немного прочищается никотином.
«Иногда мне кажется, что меня – двое», – думает Сергей, но такое кажется слишком тяжелым даже для самого опытного похитителя секретов, поэтому он просто молчит и пытается вспомнить любую тему для разговора, кроме погоды за окном.
– Или я могу, хочешь, вспомнил тут, – вызывается вдруг Игорь, наклонив голову, словно Сергей – очередной сканворд со слишком большим количеством пустых клеточек. – Ребенком был когда, батя меня учил вареники лепить…
Сергей откидывает голову на холодную дверь, смотрит за тем, как Игорь плетет очередную ересь, размахивает рукой с почти истлевшей сигаретой. У него над причудливой бровью две родинки и заживший порез, а нос красиво отбрасывает тень на натянутую кожу скул. Пробившаяся на первый день поездки щетина отрастает забавными прогалинами. Он спохватывается, комически строит шокированное лицо и стремительно сбивает сигарету в открытое окно.
Сергей думает, что они заболеют или получат от Бабнюры. Даже Игорь, которому она сама каждый день заваривает чай. Сергей думает, что голова перестает болеть.
Игорь продолжает нести что-то про вареники и скорую помощь, Сергей слушает, собирается воедино, слушает.
*
Новый год они встречают через два часа после Хабаровска и за сутки до Владивостока.
Бабнюра с самого утра заставляет Игоря раздать всем пассажирам праздничный паек, вафли и бесплатный сладкий чай, а он запрягает в это дело Сергея, потому что «она же старенькая, а как я один справлюсь». В поезде через всю Россию социальные статусы роли не играют.
Сергей грустно смотрит на полупустой документ в «ворде», где после написанных еще два дня назад «Дорогие товарищи!» издевательски мигает курсор, потом встает и следует за Игорем, молча волочит тележку с гигантской кастрюлей чая, звенит гранеными стаканами.
Игорь знает людей почти в каждом купе, а если не знает, то знакомится прямо на месте, «я не ваш проводник, этот рыжий красавец, к сожалению, тоже, но с Наступающим!»
Сергей мысленно умирает и разлагается каждый раз, как Игорь что-то про него говорит, потому что в последние несколько дней отчетливо чувствует, как замечает его все больше, смотрит все чаще, а это никогда к хорошему не приводило.
Весь день Сергей находится в довольно печальном состоянии, потому что опять не может отключить свой мозг. В Петербурге он бы сходил в зал, вызвал бы Гречкина на партию или десять в теннис или наплавал марафон в бассейне при «Вместе». В миниатюрном купе, где он не может даже выпрямить ноги, спорт хорошим решением не кажется.
Новый год всегда был для него тяжелым праздником, одному праздновать такое сложно, а повторно одному – просто убийственно. Сергей вспоминает тетю Настю, воспитательницу в детдоме, тратившую свои государственные копейки на подарки его группе, даже когда они выросли, вспоминает Олега, потому что как же его не вспоминать, черт возьми.
Сергей не запирает купе, потому что Игорь исчезает куда-то на несколько часов, видимо, развлекая Бабнюру или допытываясь до новых пассажиров. Можно вытащить человека из погонов, но погоны из человека…
На долгой остановке в Хабаровске Сергей уныло курит на перроне и наблюдает за тем, как Игорь сначала шмыгает в магазин при станции, потом пристает к какой-то группе подростков; опять же, абсолютно трезвое поведение.
Стреляет у Сергея сигарету, от зажигалки отказывается и хлопает по карманам в поисках неизменного мятого коробка спичек.
– Во че достал, – хвастает, демонстрируя раскрытую упаковку бенгальских огней. – Дефицитный товар.
За полой его куртки шуршит фольга шампанского.
После очень долгих упрашиваний Бабнюры Игорь раздает бенгальские огни всем детям вагона, клеит вырезанные из разгаданного сканворда снежинки на дверь в тамбуре.
Сергей смотрит за тем, как Игорь увлеченно слушает детские рассказы про Санту-Клауса, кивает, состроив обеспокоенное лицо, когда мальчик говорит, что он ездит на санях по конькам крыш, и понимает, что уже, в общем-то, всё, поздно.
За пару минут до полуночи они сталкиваются в тамбуре, где Игорь высовывает руку с телефоном в открытое окно, чтобы поймать связь и посмотреть обращение президента. Безбожный. Цыкает, растирает замерзшее до красноты запястье, но одной рукой это получается плохо.
Сергей думает, что может предложить помощь или даже не спрашивать, а просто взять его ладонь в свои.
– Сейчас, – Игорь выуживает из нагрудного кармана рубашки мятую упаковку бенгальских огней, достает последний. – Тебе вот.
Огонь немного отсыревший и загорается не сразу – с третьей протянутой Игорем спички.
Он презирает все современные решения старых проблем и, кажется, дай ему волю, столкнулся бы с Прометеем за право разводить огонь нормальными средствами. У него допотопный телефон, который он заряжает раз в два дня только из принципа, он питается только быстрорастворимой лапшой и тем, что сумеет раздобыть на долгих остановках, и Сергей хочет его поцеловать.
Осознание подкрадывалось уже несколько дней, если только не с первой встречи, когда Игорь ради душевного спокойствия соседок пошел ломиться в первое попавшееся купе.
Сергей смотрит на бледные искры, которые слетают с палочки и без ожога падают на кожу, на одежду, в узкое пространство между ними. В тамбуре дует и пахнет антисептиком, табаком и дымом от выменянных на пятьсот рублей бенгальских огней.
Игорь молча наблюдает за тем, как Сергей смотрит за падающими искрами, довольно скрещивает руки на груди.
Из вагона доносятся крики и отчетливый бой курантов.
– Кажется, надо загадать желание, – предлагает Игорь, и Сергей вспоминает, как он в кусках скотча прилаживал снежинки к покрытому инеем стеклу, как крался в магазин за шампанским и браво отбивался от смеха школьников на перроне.
Сжимает затухающий бенгальский огонь в кулаке, собирается с силами и его целует.
Тут же отстраняется; украденный поцелуй обжигает губы и пускает по позвоночнику волну паники.
– Ох, – выдыхает Игорь первым словом в новом году, комично прижимает ко рту пальцы, и Сергей с проседающим в груди сердцем кивает и дергает ручку вагона.
*
Игорь заходит в его купе молча, звенит подстаканниками, ставит рядом с ноутбуком бутылку шампанского и два стакана.
– Ты же понимаешь, что убежать не получится, – говорит, и Сергей мгновенно напрягается, нервы звенят в ушах натянутыми струнами. – Мы едем в одном поезде.
– Прости, пожалуйста, – извиняется Сергей быстро, и Игорь хмурится, потом распахивает глаза, словно что-то понимает.
Что именно, Сергей не знает, но Игорь прямо подбирается, сбрасывает показную мрачность и складывает себя в менее угрожающую позу, сжимает руки на бедрах. Двигается ближе, стукается коленями о колени.
– Сергей, да ты чего, Сергей! – выдает и, словно не хватает слов, сжимает Сергеевы руки в своих. – Я, вообще-то, э.
А потом целует в ответ.
*
С Новым годом, Сереж.
*
Владивосток встречает морозными минус двадцать, и Сергей кутает нос в Игорев шарф – синяя шерсть пахнет сигаретами и пролитым шампанским.
Он пишет речь за двадцать минут в привокзальной кафешке, примостившись у незаметного столика в углу зала. Игорь брякает чашкой с капучино, в извинении поднимает руки.
Сергей печатает слова, просто чтобы напечатать слова, потом понимает, что говорить будет о необходимости образования и поддержки, о безусловной любви, о том, что и так знает наизусть и упоминает чуть ли не в каждом выступлении. Вздыхает, закрывает крышку ноутбука.
– Рассказывай, – говорит Игорь, коленом задевая бедро Сергея, и упирает в руки подбородок.
Сергей тащит его капучино, позволяет пенке раствориться на языке и начинает говорить.