Work Text:
Путь до Китая так длинен, что может занять половину жизни. Уж Эду ли не знать. Но, чёрт побери и воистину, это самый счастливый путь в жизни Эда. Пусть хоть всю отнимет, если рядом будет Стид.
Две недели назад «Месть», ещё на Окракоке переименованная в «Храбрость» для маскировки, вышла из Тортуги и взяла курс на Португалию, просто потому, что невозможно просто плыть, не заходя ни в какой порт. Не на «Мести» уж точно: нужно изредка пополнять трюмы и ступать на твёрдую землю. Абордаж — хорошее дело как минимум для первого, но, во-первых, это всегда игра с Удачей, а во-вторых, если у берегов Вест-Индии можно грабить хоть каждый день, то посреди океана найти хоть какое-то завалящее судно уже посложнее. Океан — он огромный.
Но сейчас Эду нет никакого дела до океана и его размеров, хоть он и находится прямо в его центре, где-то между Европой и Вест-Индией. Океан приятно волнуется, лёгкий ветер надувает паруса и несёт их в нужную сторону, на сотни миль вокруг ни единой души, кроме них самих, а значит, и переживать не о чем.
Солнце всходит с той стороны, где Китай и Португалия. Из капитанской (со-капитанской, вообще-то) каюты его не видно, оно где-то далеко впереди — приткнулось на носу корабля, и только настырные лучи проникают сквозь занавески. Да, с возвращением Стида в каюту вернулись и они, но Эду, чёрт побери, похуй на их наличие или отсутствие. И даже не так: ему нравится, что они снова здесь. Занавески — это еще одно маленькое подтверждение реальности происходящего. Ещё один символ близости Стида.
Эд просыпается оттого, что лучи рассветного солнца проникли-таки сквозь занавески, заливая нишу с кроватью мягким малиновым светом. Эд трёт глаза и первым делом (хотя в этом нет такой уж необходимости, помимо глаз есть всё тело, которое чувствует) проверяет, здесь ли Стид.
Стид здесь. Прижимается к нему всем телом, устроив голову на плече (рука у Эда онемела и словно пропала, но он, чёрт побери, отдаст обе руки ради Стида, если понадобится), и его рука приятной тяжестью давит Эду на живот. Солнечные лучи ещё не добрались до его лица (Эд поправляет занавеску, чтобы те даже не думали об этом), но запутались в волосах. Волосы у Стида — как хлеб. Или, может, как белый песок на островных пляжах, но Эду хочется думать, что как хлеб — свежевыпеченный, ароматный, ещё теплый, с белой мякотью. Малиновые солнечные лучи на них — как джем. У Эда аж рот слюной наполняется, до того сладко об этом думать.
Эд тянется лицом к макушке Стида, зарывается носом в тёплые волосы. От них снова пахнет чем-то сладким и приятным — не хлебом и не малиновым джемом, конечно, но ничуть не хуже. Неделю назад они столкнулись с французским торговым судном, и Эд лично вытащил из трюма всё, что могло понравиться Стиду (и заодно всё, что можно было продать, например, в Марокко). Там были и ароматные масла, и всякие мыльные принадлежности, которые Эд сам попробовал бы на зуб, и дорогие ткани. Всё это он притащил на корабль и сложил к ногам Стида, и видеть, как тот краснеет от удовольствия, было лучшей наградой.
Самого Стида на абордаж не пустили всей командой: третье ранение в живот за короткий срок заживало тяжело, в смысле, заживало, конечно, но как-то медленно, и Эд не уставал корить себя за это каждую чёртову минуту. Даже Кракену в конце концов стало жаль. Возможно, Кракен тоже вынес из трюмов тех французов всё, что могло понравиться Стиду, а Эд пропустил.
Теперь от Стида приятно пахнет — вчера он успел-таки принять ванну, пока Эд с Иззи делили с командой награбленное, решая, что они оставят так, а что продадут и обменяют. Эду хотелось бы, конечно, присутствовать: помогать Стиду мыть волосы, омывать его тело тёплой водой с теми самыми маслами, спрашивать и пытаться запомнить, как они называются. Помогать обрабатывать рану и посмотреть, наконец, как именно она заживает и почему так долго. Не загноилась ли? Может быть, даже целовать Стиду плечи — они у него белые и покатые, когда-то были мягкими, а сейчас, наверное, окрепли, и Эду не терпится их увидеть. Чёрт побери, да что там «не терпится»! И у Эда, и у Кракена, и у Чёрной Бороды, у всех троих вместе взятых от одной мысли о плечах Стида (любых, в одежде и без, покатых и накачанных) встаёт так, что хоть гвозди забивай.
Эду хочется попробовать Стида на вкус всего целиком, хочется забрать себе без остатка. Слиться с ним в единое целое хотя бы настолько, насколько позволяют их человеческие тела. И это не обычная похоть, это что-то другое, непривычное и незнакомое. Эти чувства, эти желания Эд испытывает только и исключительно рядом со Стидом.
Впрочем, пока не заживёт рана, об этом и речи быть не может. Последнее, чего хочет Эд — это навредить Стиду. Они много разговаривали все эти дни, беспорядочно признаваясь друг другу в любви, и договорились, что никто из них больше не причинит другому боли. Никакой.
Но ведь от поцелуев в плечи не может стать хуже, верно? Раз уж от обычных не становится. Эд вспоминает губы Стида, мягкие, обрамлённые такой же мягкой и светлой бородой, вспоминает его робкие поцелуи — они обменялись уже не одной тысячей поцелуев, и как бы Эд ни хотел большего, он физически не может, не смеет углубить ни один из них, пока Стид сам того не пожелает. Пока Стид не готов. Пока не поправится — точно нет.
Эд думает о поцелуях и, чёрт побери, заводится — словно мальчишка, по щелчку пальцев. Сердце сбивается с ритма, подстраивается под новый, мощными толчками гонит кровь к паху. Эду отчего-то чертовски стыдно. Не то чтобы раньше такого не случалось, но он как-то мог уединиться и по-тихому решить эту проблему, а сегодня Стид спит прямо на нём, и тепло его дыхания оседает на голой коже, совершенно Эду не помогая.
Дерьмо. Какое же дерьмо.
Минуты текут, а лучше как-то не становится: то Стид завозится и подгребёт его поближе, то мысли Эда, предательницы, уплывут совершенно не туда. Когда от очередного движения ладони Стида по животу Эд едва может сдержать стон, он решается и начинает осторожно выбираться.
И будит Стида.
— Куда ты? — бормочет он и трётся щекой Эду о грудь. Стид прекрасен здесь и сейчас, сонный и мягкий, и это тоже нифига не помогает. Эд спешно дёргается в сторону — и...
— О, — удивлённо выдыхает Стид, осторожно убирая руку. — Эд, это?..
— Да, — соглашается Эд, откидываясь обратно на подушки. — Это.
И зачем-то добавляет:
— Извини, — потому что ему неловко, но однажды это должно было случиться. Не всё же разговоры разговаривать.
— Тебе не за что извиняться, Эд! — вскидывается Стид, приподнимается на локтях (Эд едва не кричит от того, как кровь хлынула в руку, но всё же сдерживается) и заглядывает в глаза. — Совсем-совсем не за что, наоборот... — он запинается, отводит глаза, пунцовея, и тихо спрашивает: — Могу я... Помочь тебе? Могу я?
«Конечно! Конечно можешь!» — хочется закричать Эду, но вместо этого он бормочет что-то в духе:
— Если ты хочешь... Я буду рад... Чему угодно.
— Конечно хочу, любовь моя, — шепчет Стид и улыбается так прекрасно и робко, что Эду становится всё равно, что там творится у него ниже пояса.
— Поцелуешь меня? — просит он, и когда Стид касается его губ своим фирменным робким поцелуем, думает, что готов кончить только от этого. Чем дольше этот поцелуй будет длиться, тем меньше Эд за себя ручается.
Стид отстраняется и устраивается рядом с Эдом на боку. Его рука замерла в дюйме от обнажённой кожи. Эд вопросительно смотрит на Стида, не понимая, почему тот не движется.
— Не могу сказать, что у меня какой-то большой опыт в таких делах, — смущённо признаётся Стид. — Я ведь могу прикоснуться к тебе, любовь моя?
— Стид, — Эд выдыхает напряжение, начавшее копиться у него в груди. — Не спрашивай... Тебе всё можно.
Он обхватывает его руку (не выдерживает и целует пальцы) и прижимает к своей груди. Сердце бьёт еще заполошнее, когда Стид перебирает пальцами, ощупывая каждый дюйм кожи и внимательно следя за реакцией. У Стида очень, очень мягкая кожа. Он касается Эда почти невесомо, с лёгкой щекоткой обводит контуры татуировок и границы шрамов, особенно нежно касается многослойного шрама на левом боку, в формировании которого он тоже принимал участие.
— Здесь ты впервые пронзил меня, — делится Эд. Не то чтобы Стид не знал, просто это знание видится Эду чем-то сокровенным, тайной, разделённой только между ними.
— Больше этого не повторится, — обещает Стид, поглаживая шрам, и даже опускается на мгновение, чтобы коснуться его губами.
— Будешь пронзать меня совсем в другом смысле? — спрашивает Эд, и от одной только мысли об этом аж пальцы на ногах поджимаются, и все волоски на теле встают дыбом, словно от холода. Только Эду не холодно, совсем нет.
Стид сдавленно выдыхает, и снова тянется к губам поцелуем, и скользит ладонью ниже, на бедро, подбирается к гульфику на белье. Терпеть всё это решительно невозможно; Эд обхватывает Стида за плечи, притягивая ближе, врывается в его рот языком, просто чтобы показать: бывают и другие поцелуи, Стид. Не сдерживай стонов, Стид. Люби меня, Стид.
Пальцы Стида тёплые и нежные, и член Эда он обхватывает тепло и нежно, совсем не так, как делает это сам Эд, и даже не так, как его прошлые любовники. Стид — аккуратен и нежен. Стид двигает рукой в плавном тягучем ритме, не в силах вырваться из поцелуя.
Ладони Эда скользят по его спине, затянутой в нежное батистовое бельё, и он не вполне понимает, что лучше и чего ему хочется больше: чувствовать эту мягкую ткань, согретую теплом тела, или же живую кожу.
Голову ведёт от нехватки воздуха, разделённого на двоих, и от жарких поцелуев, потерявших невинность, и от тягучих прикосновений, столь желанных, что Эду с трудом верится, что это не сон и всё происходит на самом деле. Напряжение копится в животе, закручивается тугим узлом так, что уже невозможно терпеть, и Эд взрывается, словно бочка пороху, в которую кинули спичку. Он, задыхаясь, стонет Стиду в губы, и чувствует, как семя изливается ему на живот, и как Стид тоже стонет от нахлынувшего удовольствия.
— Стид... — выдыхает Эд, разрывая поцелуй, и дрожащими пальцами касается его лица, убирая с глаз слегка отросшие волосы. — О, Стид...
— Я и не знал, что так можно, — признаётся смущённый Стид, глядя на Эда сияющими глазами.
Эд опускает руку между их телами, просто чтобы убедиться. Бельё Стида мокрое и тёплое, на пальцах остаётся запах парфюма и семени — и Стида, и голова кругом идёт уже от этого.
Эд чувствует себя чертовски польщённым и невероятно счастливым.
Стид оставляет лёгкий поцелуй у него на щеке и тянется куда-то в сторону, где одному ему известные секретеры и ящички хранят в себе сам Бог не знает, что. Возвращается с платком, слегка смоченным водой (где только она у него была?), и, пока Стид осторожно обтирает его живот, Эд любуется им, как иные любуются произведениями искусства.
— Так что? — спрашивает Эд, чтобы хоть что-то сказать, когда Стид ложится обратно. — Моё предложение всегда в силе.
И, видя, что Стид его не совсем понял, уточняет:
— Ты как-нибудь... Пронзишь меня? Хочешь?
Стид смущённо охает и прячет лицо у Эда в волосах. Бормочет что-то невнятное в подушку. Эд думает, что, наверное, он поторопился. Но ведь как всё хорошо начиналось!
— Я не настаиваю, — добавляет он поспешно.
— А ты хочешь? — тихо спрашивает Стид. — Или... Наоборот?
— Я бы не предлагал, если бы не хотел, — отвечает Эд, стараясь, чтобы голос звучал как можно более доверительно. — Я всё хочу. С тобой, любовь моя, совсем всё.
Стид очень долго ничего не отвечает, только сопит смущенно и громко. Эд даже успевает подумать, что он заснул, но ответ всё-таки приходит:
— Я тоже с тобой всё хочу.
И если счастье не в этом, то в чём тогда счастье?
***
Скрывшись в ванной от влюблённых и жаждущих глаз Эда, Стид на мгновение прислоняется спиной к двери — и принимается стаскивать с себя испачканное ночное бельё.
Раньше он бы сказал «испорченное», но теперь, когда он не мог безболезненно выкинуть его, заменив на новое, оно просто сменило категорию. Это было легко. Куда сложнее оказалось привыкнуть к тому, что они с Эдом теперь вместе и, особенно, к тому, что однажды это «вместе» должно будет стать во всех смыслах.
Нет, он ни в коем случае не разочаровался. С тех пор, как он всё-таки догнал Эда-Кракена-Чёрную Бороду, с тех пор, как они, наконец, поговорили и решили отныне и во веки веков быть вместе — с тех пор жизнь Стида больше похожа на сказку. Конечно же, про пиратов. Если вычеркнуть рану на животе, которая действительно тяжело заживала и какое-то время не давала Стиду нормально передвигаться... Да даже и с раной.
Рядом с Эдом Стид был счастлив — и точка.
Но, как говорится, куда бы ты ни отправился, ты везде отравишь себе жизнь. Через неделю с момента ранения, когда Стид, наконец, встал на ноги и впервые добрался до ванной, прошлое, которое он должен был оставить позади, накинулось на него, как дикий голодный зверь накидывается на жертву.
В ванной у Стида было зеркало — полностью металлическое и тщательно отполированное ростовое зеркало в богатой оправе, крепко привинченное к стене и закрытое мягкой плотной портьерой. Одна из тех дорогих вещиц, которые на корабле были излишком богатой жизни, скорее опасными, чем полезными (первое зеркало было со стеклом, и заменить его пришлось уже после первой бури).
Стид привычной рукой отдернул портьеру и начал раздеваться, как вдруг замер, поражённый тем, насколько безобразным выглядело его тело. Тут же вспомнился Найджелл, мерзко нашептывавший:
— Ты всегда был толстым нытиком, Стид Боннет... Всегда был размазнёй. Ты — жалок.
Хорошо хоть, что с проткнутой головой не явился, но даже так этот английский ублюдок умудрялся отравлять Стиду жизнь. Даже с того света, когда Стид давно простил себе его смерть.
Стид смотрел в зеркало и видел там именно это: размазню и толстого нытика. Не неудачника, конечно, удача ему всегда сопутствовала, просто...
Среди аристократии не принято оголяться. Наоборот, высшее общество прятало свои тела за многослойными тканями, никогда не обнажаясь до конца. Если кто-то, кроме семьи, видит тебя в белье или ночной сорочке — это же верх неприличия. Так было всю жизнь, проведённую Стидом на Барбадосе. Он даже Мэри ни разу не видел совсем без одежды, а ведь они были женаты и даже родили детей!
Сбежав в море, Стид словно попал в другой мир. Никто на корабле (кроме них с Люциусом, да и тот в конце концов сдался практичности) не носил многослойной одежды. Стид, подумать только, видел руки до плеч и голые колени всей своей команды, старательно не обращал внимания, когда понимал, что кто-то из них не носит белья (среди них, подумать только, были и Эд, и Иззи), а Баттонс со своими пристрастиями к купанию в лунном свете и вовсе шокировал в первые разы. Впрочем, у Баттонса это чудачество не было единственным, одежда стоила дорого и была непрактична (и Стид это более чем понимал), а Эду Стид простил бы что угодно. Теперь — так и тем более.
И вот он смотрел на себя в зеркало, уже видевший множество тел в той или иной форме: тощих, толстых, жилистых, сильных, просоленных морскими ветрами. Видевший безупречное тело человека, в которого был влюблён. Смотрел на себя, бесформенного и мягкотелого, и плакать хотелось от ужаса, стыда и разочарования. А ведь раньше было еще хуже, сейчас-то хоть плечи окрепли после гребли.
И Найджелл, дери его черти в Аду, Бадминтон упорно нашептывал в ухо:
— Ты всегда был маленьким толстым нытиком, Стид Боннет... Ты — жалок.
Стид задёрнул портьеру на зеркале и решил тогда, что ни за что не позволит Эду увидеть себя совсем без одежды. К чёрту удобство, меньше всего Стиду хочется видеть разочарование в глазах любимого человека. Или, хуже того, неприязнь. В конце концов, Стид хоть и бывший, но аристократ; аристократы не ходят без белья.
А ещё Стид решил тянуть время — столько, сколько это вообще будет возможно.
Теперь же, когда время тянуть стало некуда, и близость с Эдом свершилась, перестав маячить на горизонте, Стид вообще не может понять, что чувствует: то ли это трепет от разделённой любви, столь не похожей на акт создания детей с Мэри, сколь не похож бурный океан на деревенскую запруду; то ли это страх, что теперь Эд разочаруется в нём ещё больше, если увидит, что он... жалок.
Стид спешно срывает с себя бельё и обмывается в тазу, стараясь не смотреть на своё отражение. И думает о том, что вот же, любить друг друга можно и в одежде. Может, пронесёт?..
***
Сколько бы времени ни прошло и как бы Стид ни обучал его светским манерам, Эд, наверное, никогда не станет частью этого мира.
Эд, признаться, ничего не понимает.
Но кажется, Стид его... Избегает? Стесняется? Да, наверное, это можно обозначить такими словами.
Стид никогда не раздевается перед ним. Он говорит, что обнажён, но на нём всегда есть хоть какая-то одежда: ночная сорочка, или нижняя рубашка с панталонами, или плотно запахнутый халат. Эду начинает казаться, что он как-то неправильно понимает слово «обнажён». Он-то всегда думал, что это «как в момент творения», «в чём мать родила» и прочие красивые слова, скрывающие банальное «голый».
Эд даже успевает загнаться, а не позволил ли он себе лишнего, когда поворачивался к Стиду голой задницей или махал перед ним членом (не буквально, просто, ну, чего стесняться, когда они вместе?). Но Стид с таким упоением целует каждый кусочек его кожи, с таким трепетом касается, словно тело Эда — святыня. Вообще-то, думает Эд, вряд ли святыни принято трогать так, и вряд ли принято стонать от наслаждения ими. Но чем чёрт не шутит, чем не балуются аристократы.
Эду пиздец как нужен совет человека, который во всех этих тонкостях понимает, а если нет, то может что-то путное придумать. На корабле такой человек только один, и к счастью, Эд догадался попросить у него прощения сразу, как это стало возможным.
Кракен негодовал, но, если честно, Эд рад, что Люциус сумел выкарабкаться и выжил.
Правда, теперь его невозможно поймать. Не, Люциус всё ещё ошивается при Стиде, записывает всё, что тот скажет, ведёт расчёты (оказалось, Стид не только писал свой легендарный дневник, но и вёл бухгалтерию; если Эд понял правильно, это слово означало всё то, чем на «Мести Королевы Анны» занимался Иззи, но еще и с записями), заполняет судовой журнал. В этом-то и проблема: Эду не нужно, чтобы Стид знал, что он разговаривает с Люциусом. Не нужно, чтобы Стид потом допытывался у Люциуса, о чём они там болтали. По вечерам же Люциус бесследно исчезает.
К счастью, Эд знает, куда именно.
Он заходит в каюту Иззи, коротко стукнув в дверь и не дожидаясь приглашения — и застаёт идиллическую картину: Иззи лежит головой у Люциуса на коленях и слушает какую-то историю, закрыв глаза. Толстая книга лежит у него на груди, но Люциус в неё практически не заглядывает, занятый перебиранием волос Иззи и поглаживанием его по лицу. На мгновение Эда колет завистью, но потом проходит. Он же может так же, и даже лучше, потому что на коленях у Стида всяко приятнее, чем у Люциуса. Во всяком случае, ему. Просто картина до того умиротворяющая, что Эд физически хочет оказаться в ней.
— Э, привет, — говорит он тихо, прикрывая дверь.
Люциус поднимает голову и прикладывает палец к губам, глазами показывая на Иззи. Тот вообще никак не реагирует на появление Эда и, кажется, спит.
— Я, вообще-то, к тебе, — говорит Эд, усаживаясь без приглашения на прибитый к полу табурет. Эд хорошо знает привычки Иззи: на нём и сидят, и едят, и одежду складывают на ночь, но всё это не имеет значения.
— Я весь день торчу на палубе, — закатывает глаза Люциус. — Сегодня ты прошёл мимо меня раз сто, но припёрся непременно вечером, когда...
— На палубе ты весь день со Стидом, — отвечает Эд, — а я...
— О, погоди, дай угадаю? — вздыхает Люциус. — Ты завёл от капитана какие-то секретики? Не делай так, если это не сюрприз. А если сюрприз, то не веди себя таинственно, вообще никак не веди себя.
— У меня нет секретиков от Стида! — вслух возмущается Эд, и тут же затыкается: Люциус шикает на него и чуть ли не рычит, когда Иззи коротко стонет у него на коленях — но всё же не просыпается.
Эд повторяет уже тише и спокойнее:
— У меня нет секретиков. Дело, наверное, вообще не в этом. Мне просто нужно... Не знаю, понять, что я делаю не так?
— А ты что-то делаешь не так? — Люциус вскидывает брови, смотрит на Эда прямо и хмуро. — Не, хорошо, что ты вообще об этом думаешь, но... Как ты до этого дошёл? Ну, как понял, что что-то не так? Стид перестал с тобой разговаривать? Или у него какие-то секретики от тебя, а ума вести себя как обычно не хватило? Или что? Ты его обижаешь?
Люциус тараторит так быстро, что Эд с трудом вклинивается в бесконечную череду вопросов, один абсурднее другого:
— Я его не обижаю! — возмущается он шёпотом. — И нет, он не перестал со мной разговаривать. Просто он... Понимаешь... — Эд запинается и обрывает себя на полуслове, вдруг засомневавшись, а не сболтнёт ли он сейчас лишнего? — Он...
— Ну? — напирает Люциус. Даже его рука замирает у Иззи на глазах. Эд видит, как напрягаются мельчайшие мышцы в пальцах. — Если уж начал, так рассказывай. Я никому не расскажу.
— Даже Стиду.
— Ему — особенно, — вздыхает Люциус.
— Он не раздевается передо мной, — бормочет Эд себе в бороду. — До белья — да, сколько угодно, а дальше — ни-ни. И я не понимаю, что не так. Может, это какое-то очередное правило, как быть настоящим аристократом? Так Стид же не хочет быть аристократом. Может, я его оскорбляю своей голой задницей и...
— Замолчи, немедленно замолчи, — шипит на него Люциус и так резко отмахивается, что пламя в лампе начинает «прыгать» вместе с тенями на стенах. — Я знать ничего не хочу про твою голую задницу и, тем более, про голого Стида.
— Да на здоровье, — обижается Эд. — Не хочешь — не думай. Скажи так, не думая.
— Ну, аристократы действительно те ещё ханжи, — вздыхает Люциус. — Но в целом никаких проблем с тем, чтобы раздеться, я не припомню... А вы вообще трахались или до сих пор расшаркиваетесь? — спрашивает он вдруг, и тут же стонет сам в себя: — Вот нахрена я это спросил? Теперь думать об этом буду.
— Трахались, — бурчит Эд. — Но Стид не раздевался...
— Избавь меня от подробностей, Господи, — стонет Люциус и прикрывает глаза свободной ладонью. — Голый Стид Боннет — что может быть ху...
Люциус вдруг обрывает себя на полуслове и смотрит на Эда взглядом осенённого мыслью мудреца:
— Ты когда-нибудь говорил ему, что он не красивый? Жирный? Отвратительный?
— Да как у тебя язык повернулся такое подумать?! — вскидывается Эд. — Стид — самый красивый из...
— Да-да-да, — обрывает его Люциус. — Ты не говорил, но, возможно, кто-то сказал. И теперь он об этом постоянно думает.
— Почему?
— Потому что это Стид, он загоняется на счёт один, — поясняет Люциус. Он тянется закрыть книгу, лежащую на груди у Иззи, и громкий хлопок её створок обозначает конец разговора. Словно взрыв порохового склада обозначает конец корабля и всех, кто на нём. — Поговори с ним. А лучше просто убеди, что он для тебя самый красивый. И уёбывай уже наконец.
— Вообще-то он и есть самый красивый, — говорит Эд уже от двери.
— Уёбывай!
Дверь хлопает чуть громче, чем нужно, но это уже ничего не решает. Люциус убирает ладонь с глаз Иззи, ласково разглаживает средним пальцем складку между бровей и очерчивает нос.
— Я знаю, что ты не спишь, — хмыкает он. — И даже знаю, с какого момента. Понравилось?
Иззи открывает глаза, хмурится ещё сильнее и со стоном поворачивается на бок, утыкаясь лицом Люциусу в живот:
— Пиздец как, — неразборчиво бурчит он. — Я теперь тоже буду думать о голой заднице Боннета, и у меня не встанет больше никогда в жизни.
— Вот не надо драматизировать, — хохочет Люциус, снова запуская пальцы ему в волосы. — Встанет как миленький. А даже если и нет, я найду, чем тебя порадовать.
***
Легче от советов Люциуса, конечно же, не становится. Эд во всех этих светских расшаркиваниях — как конь на корабле. Абсолютно беспомощен. В аккуратных разговорах — тоже. Ну серьёзно, как убедить Стида, что он — самый красивый, если Стид и так самый красивый? И что Эд не видит в нём изъянов? И, если уж на то пошло, он уже видел Стида без одежды, когда перевязывал ему раны, и...
Эд открывает дверь в со-капитанскую каюту. Стид, конечно, здесь, читает книгу, удобно устроившись на диване. На скрип двери он поднимает голову и улыбается светло и радостно, похлопывает по дивану рядом с собой, откладывая тяжеленный том в сторону.
Вместо того, чтобы сесть рядом, Эд опускается перед ним на колени (больное левое тут же начинает возмущённо ныть), целует каждое колено Стида и устраивает на них голову. Чертовски хочется ласки, и Стид не был бы Стидом, если бы не дал её тотчас же, без просьб и намёков. Стид запускает пальцы Эду в волосы, немедленно в них запутавшись, но ни капли от этого не расстроившись.
— Твоё колено не разболится, милый? — тихо спрашивает он, массируя Эду голову.
— Обязательно разболится, — бормочет тот, прикрывая глаза от блаженства. Если на свете существуют более приятные прикосновения, Эд готов убить их обладателя. — Я только что видел идиллическую картину и теперь хочу так же, — делится он со Стидом.
— И кто в этой картине стоял на коленях?
— Никто не стоял. Просто Иззи нашел своё счастье в твоём писаре. Наверное. Я надеюсь.
Стид улыбается, потому что, конечно же, давно всё знает. Пока Иззи не пытается его убить и разлучить с Эдом, его, по мнению Стида, вполне можно выносить рядом.
— Забирайся на диван, — говорит он. — На нём ничуть не хуже искать своё счастье, знаешь ли.
— Но я уже нашёл, — возражает Эд, с трудом вставая и перебираясь, куда сказано.
Он кладёт голову Стиду на колени, укрытые пледом, и долго смотрит на него снизу вверх, заворожённый игрой теней и отблесков пламени на его лице, ублажённый ласковыми прикосновениями к волосам.
— Я когда-нибудь говорил тебе, что ты очень красивый? — спрашивает он наконец.
Стид замирает и удивлённо смотрит на него, осторожно качая головой. Губы трогает робкая улыбка и (Эд не уверен из-за плохого освещения) румянец заливает его щёки. Как сок диковинных ягод расползается в молоке, постепенно заполняя стакан.
— Не говорил, — шепчет Стид.
— Значит, скажу сейчас, — решает Эд, поднимая руку и прикасаясь пальцами к покрасневшей щеке. — Ты потрясающий. И потрясающе красивый. И ещё мне иногда хочется тебя съесть... Ну, не по-настоящему, конечно.
— Иносказательно, — подсказывает Стид, смущаясь ещё сильнее и отводя глаза.
— Ага, — соглашается Эд. — Именно так. И совершенно не ино... В совершенно прямом смысле хочется тебя облизать. Везде. Ты красивый.
— Я не...
Эд перемещает пальцы Стиду на губы, останавливая слова.
— Ничего не говори, любовь моя. Просто знай, что это правда.
Эд так и засыпает — головой на коленях у Стида, окружённый его теплом и мягкостью, изнеженный прикосновениями, и это ещё прекраснее, чем он себе представлял. Хотя казалось бы, что может быть прекраснее уже имеющегося?
Только Стид.
«Месть» (нет-нет, «Храбрость») медленно двигается к берегам Португалии, и не проходит ни дня, чтобы Эд не сказал Стиду, как он красив. Команда устаёт закатывать глаза, и Эд краем уха услышит, как Френчи принимает ставки с формулировкой «Когда уже капитан Боннет даст капитану Чёрной Бороде?» Это так забавно, что Эд даже делится со Стидом, вгоняя его в краску быстрее, чем комплиментами.
Впрочем, главный вопрос мучит и самого Эда.
Когда уже?
***
«Храбрость» встаёт на якорь в Лиссабоне, записавшись торговым судном. Им даже есть, что продавать: последнее ограбленное судно везло сахар и зерно. Они сняли с него весь груз, оставив команде ровно столько, чтобы та добралась хоть куда-нибудь без приключений, и ползли последнюю неделю, как беременная кобылица, гружёные под завязку. Если бы кто-нибудь вздумал атаковать «Храбрость», возможно, это было бы её последнее плавание.
— Ты когда-нибудь бывал в Европе? — спрашивает Стид, глядя на берег. Они сидят на марсе, согнав Шведа вниз, к остальным матросам, и любуются видом раскинувшегося на берегу города с белоснежными стенами и красными крышами.
— Ага, — кивает Эд. — Давно, правда. Пару раз попадал в плен к испанцам, ещё когда ходил юнгой у Хорниголда, и ещё как-то был в Палермо. Это Сицилия. Но в основном я по Карибам. Там, знаешь, посвободнее. И король подальше.
— А я ни разу не был, — Стид вздыхает, укладывая голову Эду на плечо. В его словах остаётся какая-то недоказанность о прошлой жизни.
— Зато теперь ты здесь, — Эд пихает его локтем в плечо. — Щас мы сойдём на берег и будем развлекаться. А если захочешь, сплаваем на Сицилию или ещё куда. Или, знаешь, в Марокко. Мы туда обязательно придём.
— А что в Марокко?
— В Марокко — рай для пиратов[1], — самодовольно отвечает Эд.
В город они отправляются сразу, едва разгрузившись и найдя покупателя. Солнце медленно ползёт к горизонту, постепенно окрашивая город и Стида в цвета мёда и апельсинового джема, и у Эда от этого прекрасного зрелища кружится голова.
— Знаешь, — шепчет он Стиду в ухо, прижимая его к стене какого-то безлюдного переулка, — на твоей коже свет сейчас — как апельсиновый джем. И я очень хочу его с тебя слизать.
— Эд, — выдыхает Стид ему в губы. Эд ловит губами его выдох, и это было так сладко, что он не сдерживается — ведёт языком по щеке Стида, слизывая закатный свет.
— Как думаешь, в этом городе можно где-то найти хороший джем? — урчит Эд в ухо Стиду, с удовольствием ощущая, как тот дрожит всем телом от его близости. — Чтобы был не хуже того, которым ты забил когда-то пороховые трюмы.
— Эд, — еле слышно стонет Стид, и запрокидывает голову, и подставляет шею под поцелуи. — Ах, Эд... Давай вернёмся на корабль.
— Но мы еще не посмотрели город, — возражает Эд, даже не думая отодвигаться, — И я хочу джем. У нас в трюмах его больше нет, не могу же я посыпать тебя порохом? Он несъедобный.
Стид замирает; Эд ладонями ощущает, как тяжело раздуваются его бока, спрятанные под слоями одежды: рубашек, сорочек, камзола нежного золотистого цвета. Возможно, он даже чувствовует, как сердце Стида сбилось с ритма и понеслось вскачь, заставляя его дышать порывами и хватать губами воздух. Стид смотрит на него со странной смесью желания и испуга, и это, пожалуй, не совсем тот взгляд, который Эд хотел бы видеть.
Побольше желания и поменьше страха. Вообще никакого страха. И никаких сомнений.
— Всё в порядке, Стид? — тихо спрашивает он, всё же отодвигаясь на пару дюймов и перекладывая ладони Стиду на плечи. — Я что-то не то сказал?
Стид напряженно (даже не слегка) улыбается, качает головой:
— Нет, милый. Я просто... — он набирает воздуха, выдыхает. — Давай найдём чёртов джем и вернёмся на корабль. А город посмотрим завтра.
Эд отступает на шаг и, взяв Стида за руку, целует его пальцы.
— Не бойся сказать мне, если что-то не так, — просит он, утягивая Стида в сторону центральных улиц, оживлённых и полных людьми.
Джема они, конечно, не находят, но прогулка по городу Стида, вроде, бодрит. Вообще-то, деньги у них теперь общие, но Стиду доставляет удовольствие покупать Эду одежду из дорогих тканей — потому что Эду нравились дорогие ткани — и Эд просто не может противиться, взамен покупая Стиду вкусную еду. Ни в чем, кроме вкусой еды, Эд толком и не разбирается, разве что в хорошем оружии; Эд делает себе зарубку в памяти сходить завтра к оружейнику и подобрать, наконец, Стиду клинок по руке и пистоль. Он же пират, чёрт побери!
Солнце успевает до половины нырнуть за горизонт, когда они, наконец, натыкаются на рыночной площади торговку мёдом, собирающую остатки своего товара в корзину. Эд, кажется, даже пугает её, но серебряная монета — это более чем щедрая плата за случайный испуг и крынку мёда.
Эд тянет Стида к лодкам, оставленным у причала, и ласково улыбается, видя, что Стид смущён, но не напуган. Стид не был бы Стидом, если бы не смущался. Они берут по веслу и медленно гребут в сторону «Храбрости»; Эд думает, что сейчас это имя кораблю подходит идеально. Грести так жутко не удобно, зато к боку прижимается Стид, и Эд может ощущать тепло его тела, и запах его волос, и упругий ход его мышц. Чертовски волнующе. Эда почти потряхивает от всего этого.
На корабле пустынно, только одинокий Швед приветственно машет рукой с марса и исчезает за парусами. Эд утягивает Стида за руку в каюту (в их каюту; Эд понятия не имеет, когда это перестанет приводить его в восторг), оставляя на палубе всё, кроме крынки мёда, тихо шепчет ему в самое ухо:
— Я нагрею воды. Думаю, нам понадобится.
— Ты хочешь принять ванну? — удивляется Стид.
— В том числе.
Вообще-то, Эд этого никогда не делал, и понятия не имеет, где что, но вроде в камбузе был чан для воды и, помилуй Боже, платформа на колёсах. Эд понятия не имеет, что Таракан делает с этой платформой в шторм, возможно, спасается бегством.
Вода греется медленно, и каждая секунда ожидания подобна смерти. Эд еле может выждать до того момента, когда руке, погружённой в воду, чуть горячее, чем надо. Он даже не забывает погасить огонь, потому что нахуя ему пожар посреди самого интересного?
Стид, уже раздетый (по-своему раздетый, конечно) и в накинутом халате, открывает ему дверь в каюту и помогает довезти чан до ванной. Платформа во все двери проходит идеально, словно её специально для этого и сколотили — не исключено, что так и есть. Чан слегка царапает боками дверные косяки, но и только.
— Ты хочешь принять ванну сейчас? — осторожно уточняет Стид, пока Эд не успел задуматься, как ему это всё перелить из чана в ванну.
И показывает на маленький краник в боку чана. Эду только и остаётся, что восхититься: всё-то продумано для удобства.
— Чуть позже, — шепчет Эд, прижимая Стида к себе и понимая, что отпустить уже не в силах. — Чуть позже нам понадобится огромное количество воды, если ты позволишь.
Стид распахнул глаза и судорожно выдохнул, позволяя Эду увести себя обратно в каюту.
— Ты что-то задумал, — говорит Стид, позволяя усадить себя на диван, и протягивает Эду подушку — помнит и о больном колене, и о том, что Эд этим склонен пренебрегать примерно всегда. Эд опускается коленом на подушку, лицом утыкается Стиду в колени, трётся о них щеками, приятно растроганный заботой. Стид делится заботой так легко, и она всегда настолько лёгкая и непринуждённая, что даже Кракен затыкается, поражённый. Впрочем, Кракен уже давно не выползал на поверхность.
— Я не просто задумал, я уже всё тебе рассказал, — улыбается Эд, не поднимая головы с колен Стида.
Он поочередно целует его бёдра, укрытые плотной тканью халата, тянется развязать узел на поясе.
Под ним — ещё не золото, но уже настоящее сокровище. Тонкая мягкая ткань белья приятно скользит под ладонями, совсем не скрывая тепла кожи. Текстура всё равно не доступна, но скоро Эд это исправит.
— Эд... — выдыхает Стид, когда тот касается языком его бедра через бельё и скользит пальцами ниже, на ничем не прикрытые лодыжки.
Эд подносит правую к губам, целует и ведёт языком вдоль свода стопы, оставляя влажные следы. Стид смотрит на него, застыв, даже не моргая, закусив губу; грудь расширяется, как кузнечные меха в руках умелого подмастерья. Эд смотрит ему только в глаза, но совершенно уверен, что в паху у Стида — горячо и твёрдо. Не хуже, чем у него самого.
— Ты позволишь мне сегодня снять с тебя одежду? — тихо спрашивает Эд, мягко проводя кончиками пальцев по икрам Стида и на длину пальцев забираясь под край панталон.
— Я... — Стид судорожно выдыхает, сжимая пальцы на диванной обивке, — я не уверен.
— В чём?
— Не уверен, что тебе понравится.
Закинув его ногу себе на плечо, Эд прижимается щекой ко внутренней стороне его бедра, смотрит снизу вверх.
— Ты — любовь моя, как мне может не понравиться? — спрашивает он серьёзно; ладони медленно ползут вверх по бёдрам, к завязкам панталон. — И так будет удобнее сделать то, что я задумал. И это понравится уже тебе.
— Эд...
— Не бойся, — просит Эд и, отвлёкшись на секунду, придвигает поближе крынку с мёдом. — Давай ты первый, — предлагает он. — Намажь меня мёдом.
Палец Стида слегка касается плотной глянцевой поверхности, тянет за собой тонкую ниточку, слегка поблескивающую в свете лампы. Размазывает мёд по губам Эда, и тот тянется вверх, притягивая Стида ближе.
— Теперь слижи его, — подсказывает Эд и, когда его губ касается язык Стида, затягивает его в чувственный сладкий поцелуй.
— Нравится? — спрашивает он, отодвигаясь и заглядывая в светящиеся глаза напротив. Стид, раскрасневшийся и оттого втройне прекрасный, смущённо кивает, и Эд, приближая губы к его уху, жарко выдыхает: — Мёдом можно мазать не только губы. Ты позволишь мне показать?
Стид прикрывает глаза, кивая, и Эд, не сдерживая удовлетворённого стона, задыхаясь от восторга, распускает шнуровку на его нижней рубашке, сантиметр за сантиметром открывая белоснежную кожу, которой никогда не касалось солнце.
— Ты прекрасен, — говорит Эд, откидывая в сторону рубашку и отодвигаясь, чтобы увидеть Стида не только вблизи, но и полностью: и плечи с проступившими мышцами, и бледно-золотистые волосы на мягкой груди, и соски с тёмно-розовыми ареолами[2].
Мазать их мёдом и снимать пробу первым — вообще первым — настолько волнительно, что у Эда дрожат руки и губы, и Стид дрожит вместе с ним, всхлипывает, закрывая рот рукой, зажмуривает глаза.
Эд целует его в живот, спускается языком к пупку; отодвигается, чтобы размазать мёд вдоль дорожки волос, уходящей к паху. Гладит кончиками пальцев его кожу вдоль кромки белья, просит:
— И это давай снимем...
Стид приподнимает бёдра, позволяя стащить с него панталоны. Кажется, он уже не вполне соображает, что именно происходит, иначе вцепился бы в эти остатки приличия, как делал раньше. Эд прикладывает все усилия, чтобы возбуждение не спадало и продолжало туманить его разум. Мёд под языком плавится и остаётся липкими пятнами на коже; на языке уже приторно от сладости. Честно сказать, Эд и сам уже с трудом соображает. Кожаные штаны хороши, чтобы впечатлять видом слабохарактерных и восторженных юнцов и шокировать целомудренных дев (и соблазнять Стида), но едва дело доходит до койки, их бы побыстрее стащить, пока трение о член ещё приносит удовольствие, а не боль.
Эд укладывает Стида на лопатки и, напрочь забывая про мёд, насаживается ртом на его член. Это, кажется, первый раз, когда на него можно посмотреть, а не только потрогать, но посмотреть будет ещё тысяча и один шанс, а прямо сейчас Эду хочется доставить удовольствие, услышать, как любимый человек теряет контроль над собой, теряет связь с телом от удовольствия.
Эд хочет быть причиной этого.
Стид не выдерживает долго и, когда первые горячие капли семени попадают Эду на язык, он тоже не выдерживает: удовольствия слишком много, чтобы долго терпеть. Горько-солёное перебивает сладость во рту.
Эд отстраняется и сталкивается глазами со Стидом — осоловелым, смущённым, слегка испуганным. Стид охает и пытается прикрыться покрывалом, заливается красным ещё больше — даже на плечи и грудь переползает.
Эд мягко берёт его за запястье, оставляет поцелуй.
— Ты прекрасен, — серьёзно говорит он. — Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю, — шепчет Стид. — Дай мне мою рубашку, будь добр. Я...
Эд прижимается щекой к его ладони.
— Сначала нам обоим нужна ванна.
— Не помешает, — соглашается Стид и накидывает на плечи покрывало, чтобы пойти вслед за Эдом.
Эд приносит ему свежее бельё, сам закутываясь только в шёлковый халат и не устаёт шептать Стиду комплименты.
Однажды Стид ему поверит, а пока достаточно того, что он больше не закрывается.