Work Text:
— ...а красный и золото куда привлекательнее сорочьего черно-белого, — заметил Рокэ, однако Робер даже не поднял головы.
Резкие дрожащие тени делали его старше и серьезнее, очерчивались морщины возле глаз и рта, седая прядь надо лбом проступала ярче на фоне смоли забранных волос. Возраст Роберу шел: тот по-прежнему был младше Рокэ, пусть с годами разница делалась все менее значимой, однако его лицо хранило и приумножало пережитое. В чертах отпечатывались потери и ошибки, чужие смерти бороздили кожу и добавляли черному серебра. Робер закрыл глаза ладонями, и Рокэ с некоторым сожалением отвел взгляд.
«Да ты никак завидуешь», — удивился он собственным мыслям. Зависть была нова и приятна, чем-то отдаленно напоминала свою сестру ревность, которой Рокэ был не чужд в утраченной юности, но в то же время вычеркивала тонкий момент привязанности. Робер Эпинэ волок за собой годы и утраты, и любой мог бы сказать: да, этот человек пережил всякое. Сам Робер непременно сказал бы, что не заслужил ни пережить, ни выжить, но — по счастью — решать приходилось не ему.
Решали другие.
— Мне никогда не привыкнуть, — произнес Робер. — Каждое утро несколько минут уходит у меня на то, чтобы вспомнить, кто я и что ждет меня этим днем. И каждый раз я жду, что это окажутся ложные воспоминания. Даже, наверное, мечтаю.
А способность мечтать его, значит, не покинула — это чудесно. Рокэ помолчал, обдумывая нежданное открытие. Мечтает ли он сам?.. Вероятно, нет, однако стоит последить, не промелькнет ли в голове невольное чаяние о несбыточном. Было бы занятно, размышлял Рокэ, подхватить у Ро эту его печаль по всему на свете, как подхватывают лихорадку.
Рокэ вообразил, как его волнуют жизни и трогают судьбы, и — глупо отрицать, но было в этом что-то приятное. Рокэ, конечно, не бесчувствен, да и равнодушен лишь от случая к случаю, однако вдруг показалось, что испытывать сострадание вовсе не так тоскливо, как думалось прежде.
— Прошел год, — заметил он, и Робер поднял на него усталые черные глаза, — и еще три месяца. Ровный счет будет завтра, а до того завтра осталось полчаса. И за все это время, Ро, я о своем решении не пожалел ни разу.
— Я думал, это будешь ты, — отозвался Робер. — Видел как наяву: черное и синее, толпы у дворца, и каждый кричит твое имя... Мне казалось, что только так и может сложиться, а в итоге я опять не смог отказаться от того, от чего стоило!
— Вы утомились, Ваше Величество, — Рокэ улыбнулся и одним глотком опорожнил бокал. — Все доклады ждут до утра. Да и в них, позволю себе приоткрыть завесу, ты не услышишь ничего нового.
Робер откинулся в кресле, расслабил руки, и они свесились по бокам безвольными плетьми. Сглотнул, будто бы избавился от непроизнесенных слов. Он как-то высох, отметил Рокэ, глаза запали, окруженные темнотой, а лицо сделалось угловатым.
«Он несчастен, — понял Рокэ, и осознание никак не отозвалось внутри. — И ты в этом виноват».
Это не мог быть он, Рокэ Алва, и он повторял это не меньше четырех сотен раз: Сильвестру, Лионелю, случайным солдатам и как-то даже хмурому Рудольфу. Все они пугающе одинаково качали головой и наверняка где-то про себя считали, что и у этой ленты причин и уловок найдется конец. Рокэ же решил: если на стол должна лечь карта, то надобно просто достать из рукава другую. Может, не козырь, но неожиданность хода даст время на то, чтоб подтасовать остальную колоду.
И теперь самый честный из предателей Робер Эпинэ сидит на троне, а его Первый маршал с наслаждением льет кровь на границах. Старый Дидерих бы мог позаимствовать такой сюжет! Впрочем, Дидерих непременно сделал бы героев утерянными родичами. Рокэ припомнил черты Мишеля Эпинэ — Робер уже и так старше всех своих мертвых братьев, вот и Мишель из прошлого чудится на фоне третьего из четырех молодым и полным жизни.
— Вот бы не видеть ничего из этого... — проронил Робер. — Зажмуриться — и только чернота. Прости, это бессмыслица какая-то, я правда рад тебе. Что ты приехал и тут.
— Не видеть ничего, — повторил за ним Рокэ. — Это возможно, в особенности если ты мне и правда рад.
Робер — один из немногих, кто... Один из немногих. Слово «дружба» тут едва ли уместно, однако подходящее название найти сходу не удалось. На мгновение Рокэ задумался, не вина ли толкала его на этот шаг, но немедленно отогнал мысль: он признавал себя причиной печалей Робера, но ничуть этим не тяготился. Он, как и всегда, поступил ровно так, как желал, а Робер, как и всегда, позволил себя утянуть.
Такую вину можно поделить пополам.
Рокэ развязал края шейного платка и вытащил булавку.
— Дело не в доверии, — объяснил он Роберу, поднимаясь из кресла. — Доверие вообще ценится куда выше, чем следовало бы. Свобода намного привлекательнее.
И свобода Рокэ — корона на голове Робера. Ему идет, Рокэ с удовольствием постоял нынешним днем у монаршего портрета. Если этот король войдет в историю, то наверняка как Робер Грустный, потому как взгляд художнику удался особенно. Глаза настоящего Робера напротив чуть округлились, и в них впервые за вечер мелькнула искра удивления.
— Ласточки и вороны должны много знать о свободе, — произнес он, порываясь подняться навстречу, но Рокэ отпустил ладонь ему на плечо и заставил упасть обратно в кресло.
Робер подчинился — как и всегда. Покорно откинулся на спинку, сложил на подлокотниках руки. Рокэ не удивился бы, захоти тот воспротивиться и выместить злость и бессилие, но Робер отчего-то считал, что все вокруг знают лучше. И что любой шаг, предпринятый им самим, непременно обернется трагедией. Рокэ вспомнил о своем мнимом проклятии и хмыкнул: может, они с Ро и не столь различны, как кажется сперва.
Он обошел кресло, макушка Робера чуть наклонилась вперед, волосы скользнули, обнажая шею.
— О, нет-нет, подними голову, — потребовал Рокэ. — Негоже королю склоняться перед тем, кого какой-то круг назад за глаза назвали бы худородным южанином.
— Я встал бы на колени, если бы... — прошептал Робер, но Рокэ не дал ему закончить.
— В другой раз, Ро.
Рокэ натянул платок, будто готовился накинуть его удавкой на шею, но вместо того дождался, когда Робер выпрямится в кресле, и тогда протянул руки. Перехватил ткань, кладя ее на виски. Сцепил на затылке сложным узлом, чтобы не распались гладкие шелковые края. Стоило теперь загасить несколько свечей, чтобы погрузить комнату в полумрак.
— Проблема не исчезнет, если закрыть глаза, — Рокэ понизил голос и говорил теперь прямо в ухо. — Но зато можно ненадолго вообразить, что ее никогда не было.
— Я и без того убегаю всю жизнь, — стало слышно, что слова даются Роберу тяжело.
— Так не убегай сейчас.
Рокэ взял гасильник и обошел комнату, оставив лишь несколько беспокойно пламенеющих островков. Робер повернул голову, почувствовав, что лишился присутствия за спиной. Глаза его были скрыты за тканью, и Рокэ хотелось верить, что перед ними только темнеющее ничто — непроглядный край обрыва. Бездонный колодец.
— Я на месте, а вот ты подевался, — Ро улыбнулся, и морщины возле губ очертились еще сильнее. Он же молод! Неужели его так тяготит положение?
Рокэ молча подошел. Замер в бье до сидящего в кресле Робера, и тот ощутил его близость, протянул руку; ладонь сначала схватила лишь воздух, но Робер подался немного вперед, и теперь уже пальцы сомкнулись на ткани рубашки. Рокэ почувствовал, как его слабо притягивают к себе, и шагнул. Они соприкоснулись коленями.
Торского корнета и теньента Рокэ не встречал, изредка слышал от Эмиля про «третьего Эпинэ», компанейского и простого, доброго друга и офицера. Чудесного, даже по меркам Савиньяков, наездника. Слышал, а сам припоминал наезжающих в Сэ гостей: кажется, тогда он путал Робера то с Арсеном, то с Сержем. Кажется, они не сказали друг другу ни слова — да и как? Маркиз Алвасете уже был на рубеже мужества, Робер Эпинэ едва ли начал видеть непристойные сны.
Сны с участием Робера у Рокэ случались нередко, однако оба были одеты, и кому-то из них грозило умереть.
— Я снимаю рубашку, — проговорил Рокэ, и озвученное действие приобрело новые смыслы. — Расстегиваю пуговицы.
Он и правда принялся вытаскивать пуговицы из прорезей, а ладонь Робера осторожно дотронулась до бедра. Сквозь ткань штанов касание чудилось призрачным. Рокэ кинул ненужную тряпку на пол, подумав, стянул кольца и швырнул на низкий столик. Они с неприятным постукиванием прокатились по стеклу.
— Это, Ро, я отбросил свой символ герцогской власти.
— Дед как-то сказал мне, что герцогская власть не в цепи и в фамильном кольце, а в гордости и памяти.
— Не желаю слушать про Анри-Гийома, который, отправив на смерть почти всю семью, прикинулся безумцем — гордости в том было немного.
Рокэ сделал еще один крохотный шаг, и теперь рука Робера легла на бедро горячо и полно, пять жарких точек, где пальцы соприкасались с тканью. Рокэ с удовлетворением отметил подступающее возбуждение. Еще не страсть, но ее ожидание.
— Сейчас я избавлюсь от штанов, чулок и прочего, что кажется мне лишним, — добавил он, отметив, как губы Ро приоткрылись. Его рука, тронув колено Рокэ, потянулась к воротнику, расслабила, открыв кадык.
— Я тебя не вижу, но отчего-то знаю, какой ты. Как пахнешь и как касаешься.
— Расстегни штаны, а уже после можешь быть хоть святым, хоть романтиком. Впрочем, в первом я тебе отказываю, но если хочешь почитать сонеты — не стану останавливать.
Робер пробормотал, что и не помнит никаких стихов. Не знал никогда, а если б знал, то правды в них все равно на суан. Говоря, он терзал пуговицу на поясе, дергал ее, чтоб наконец протолкнуть через дырку. Рокэ видел, как Робер стиснул набухший в паху бугор, как вытащил еще не совсем твердый член.
Рокэ захотелось спросить себя, для чего он это затеял: повеселиться или же снискать прощения? Может, чтоб сблизиться с человеком предсказуемым настолько, что каждое его следующее слово можно запечатать в конверт? Нет, Ро еще удивит его, удивит непременно. Сегодняшней ночью, через год или через десяток лет, но однажды Рокэ скажет себе, что выбор выпал точнее и умнее, чем казалось в момент. В этой мысли сквозило высокомерие, и Рокэ, пользуясь тем, что его выражения скрыты для партнера, улыбнулся.
Что до грустей и горечей милого Ро, то лишить его их было все равно что отобрать воду у путника в пустыне. Немилосердно.
Рокэ обнажился и переступил босыми ногами по холодным половицам. Соразмерил рост и вес.
— Я сяду тебе на колени, — решил он. — Это еще алисианское кресло, выдержит и четырех Хайнрихов.
Не дожидаясь согласия или протеста, Рокэ оперся о старомодные подлокотники и, раздвинув колени, сел сверху, ощутив кожей живую близость. Робер неловко обхватил его за поясницу, не дав потерять равновесие, провел ладонью по позвоночнику, другой — тронул подбородок, линию челюсти. Он не видел Рокэ и словно пытался восполнить это пальцами. Голова Робера была поднята чуть выше, чем нужно, и будь он без повязки, смотрел бы куда-то надо лбом Рокэ. Пришлось наклониться, и, почувствовав движение, Робер сомкнул за спиной у Рокэ обе руки.
Захотелось целомудренно поцеловать его в лоб, и Рокэ убрал волосы с знакомого лица, проверил, крепко ли держится повязка, но касаться губами не стал. Погладил шею, провел по плечам, ощущая сведенные напряжением мышцы.
— Ты устал, — озвучил очевидное Рокэ. — И жаль, что никто не может приказать тебе отдыхать, пока ты не пресытишься ленью и праздностью.
— Есть же не только приказы... — губы Робера дернулись, придавая ему вид скорбный и измученный.
Было бы честно и справедливо отпустить его на какую-нибудь войну, но в итоге Рокэ сам отправился на неспокойные границы дышать порохом. Из столицы ему писали: Марсель и Лионель — часто, Раймон — изредка, но чрезвычайно подробно. Его Величество Робер I не писал никогда, надо думать, государственные дела занимали все его время. Или же он не знал, о чем говорить с первопричиной своих несчастий.
Прогнал бы тогда, подумалось Рокэ, вместо того, чтобы так нежно касаться ключиц и шеи.
Он окончательно выправил рубашку Робера из штанов, стиснул ладонью его слегка окрепший член. Робер подхватил его под мышками, на несколько мгновений прижался лбом к груди, и его прерывистое горячее дыхание осело на коже. «Прекрати, — хотел было сказать Рокэ, — это невыносимо, скажи лучше, чтоб я проваливал к кошкам!»
— Приподнимись, — попросил Робер, сам чуть сползая вниз. — И это не приказ, тебе я не стал бы.
Рокэ понял, что ему хочется, чтобы это мимолетное прикосновение продлилось. Хочется перебрать тронутые ранней сединой волосы, провести ладонью по едва заметной щетине — собственная сентиментальность неприятно удивила. Похоже, долгое одиночество делало его слишком склонным к чувственности, и Робер Эпинэ тут ни при чем.
Широкое сиденье низкого старомодного кресла позволяло уместить голени по обе стороны от бедер Робера, и, опершись о его плечи, Рокэ выпрямился. Пах оказался против синего шарфа, служившего повязкой. Вызывающе, но в то же время... Рокэ с силой провел рукой по члену раз-другой, чувствуя, как плоть твердеет. Вторую руку он так и не убрал с плеча.
— Открой рот, — произнес он, и Робер послушно разомкнул губы.
Рокэ провел головкой по верхней губе, размазывая выступившую каплю влаги. Робер обхватил плоть и слепо подался вперед, вбирая ртом. Его язык неловко коснулся члена, и Рокэ немного двинул бедрами назад, высвобождаясь.
— Шире, Ро. И подбородок чуть выше.
Губы Робера немного округлились, пряча зубы, и тогда Рокэ толкнулся вглубь, чтобы немедленно ощутить окружившую влажную теплоту.
— И не двигайся, — добавил он, когда член скрылся во рту наполовину. Шея Робера дернулась, как от глотка: он не мог говорить, не мог видеть, и его беспомощность была восхитительна. К подбородку потекла слюна.
Согласные на такое удовольствие дамы всегда стремились сами: взять глубже, обвить языком, облизать, тронуть щель. Они заправляли за ухо мешающие пряди, которые все равно непременно щекотали бедро... Рокэ усмехнулся и отстранился, наблюдая, как тяжело дышит раскрасневшийся Робер.
— Рокэ, — выдохнул тот, и Рокэ двинулся снова, на этот раз до конца, извлекая из гортани Робера сдавленный звук. Двинулся еще раз, теперь ощутив, как податливо обмяк язык. Нужно расслабить горло, чтобы впустить больше, но — Рокэ решил о том промолчать.
Пальцы Робера легли на ягодицы, смяли и неожиданно заставили проникнуть в рот еще глубже.
— И зачем ты на все соглашаешься? — спросил Рокэ, вновь направляя головку меж мокрых от слюны губ. Робер ответить не мог, его лоб блестел от пота. — Ничего, ничего из этого не стоит твоей покорности!..
Ро мог бы вместо него квартировать в домах городских чиновников и мелких негоциантов, засыпать со сговорчивыми непамятливыми вдовами и фехтовать с офицерами. Он мог бы завести себе восторженного адъютанта или найти товарища, слыть меж своих мягким и понимающим, однако самые близкие к маршалу Эпинэ знали бы, что злить его не стоит... «Это мое, — подумал Рокэ, крепче вцепляясь в спрятанное под тканью рубашки плечо и раз за разом вбиваясь в приоткрытый рот. — Моя жизнь». На исходе месяца его ждали в Ноймаре, еще две недели спустя — в расположении, и если он опоздает, Эмиль непременно спросит, что задержало его в столице...
Чувствуя близость окончания, он вынул член и, сжав его у основания, кончил, оставляя белые потеки на темно-красной ткани.
***
Утром он докладывал Его Величеству о Северной Марагоне. Все время, пока говорил, Рокэ ощущал на себе внимательный и цепкий взгляд Лионеля. По счастью, врать не приходилось: стрелки повторяли маневры, и даже кардинал одобрительно крякнул, услышав о выходке генерала Райнштайнера. Хотя отчего даже?.. Из Артура Фукиано вышел бы недурный генерал, вот только он выбрал орудие проповеди.
Рокэ оглядел гористый рельеф карты.
— Мы видим, что дела нашей Северной армии складываются... хорошо, — подал голос Робер, говоря при этом какими-то совершенно чужими словами. — Это, несомненно, и ваша заслуга, господин Первый маршал.
И что же ответить правителю — счастлив служить Талигойской короне?
— Мы все пригождаемся там, где наши таланты уместнее всего, Ваше Величество.
Робер нахмурился, но взгляд его сделался каким-то многозначным и очень одиноким. Верная мысль была завязать ему накануне глаза, верная и удачная, избавила их обоих от необходимости встречаться взглядом. Робер, впрочем, казался немного свежее обычного: серость лица стала просто усталой бледностью, проступающей под по-южному смугловатой кожей, жесты сделались живее.
— Если мы полагаем, что ваши таланты уместнее всего в Олларии подле вашего короля?
Кто-то — кажется, старый тессорий Крединьи — беспокойно дернулся. Этот хорошо помнит, каким был двор при тюфяке-Фердинанде и при Первом маршале на советах...
— Быть признанным Его Величеством — высочайшая честь, — Рокэ склонил голову. — Однако в Олларии, ко всеобщей радости, нынче нет войны, и чтобы она не добралась до ворот...
Ответ вышел долгим и пустым, но Роберу сказал ровно то, что требовалось: плечи поникли, уголки рта опустились.
***
— Сам выбираешь себе королей, сам им перечишь... — Ли мотнул бокалом, и «Черная кровь» облизала хрустальные стенки. Вино в особняке на площади Оленя по-прежнему наливали превосходное. — Если б Леворукий предложил тебе свою дружбу, то ты бы что — сделался правоверным олларианцем?
Если Робер таял и иссыхал, то Лионель — напротив. Он казался полным сил и чудесно здоровым. Вот только — и это следовало бы обдумать — меньше, чем прежде, напоминал брата. Эмиль и армия ждали на севере, и стоило отбросить все резоны, что могли бы помешать скорому отъезду.
— Я не перечу, — заметил Рокэ. — Лишь обрисовываю причины, почему мне лучше быть где угодно, но не здесь.
— Что, в сущности, есть «почему ты хочешь быть где угодно, но не здесь». Я не упрекаю тебя.
— Даже если б упрекал — что с того? Если при дворе не хватает маршалов, могу прислать Людвига. Ариго, признаться, мне жаль вытаскивать из облюбованного им гнезда.
Лионель поднялся, подошел к окну. Все же он немного отяжелел вдали от войны, отметил Рокэ. Подумал, что в Савиньяк на обратной дороге не успеть, но если на Ли нападет приступ нежности, то Рокэ побудет нарочным и отвезет личные письма графа Савиньяка братьям. Лионель вздохнул, потер переносицу: о, он недоволен. Быть может, даже разочарован.
— Неужели и ты хочешь, чтобы я остался?
— Я хочу, — теперь Лионель говорил медленно и раздельно. То ли боялся сорваться, то ли ошибочно решил, что Рокэ достаточно пьян, чтобы словесно внушить ему свое ви́дение. — Чтобы ты был последовательнее. Хоть Марагона, хоть Гайифа, хоть захват Агирнэ — я желаю, чтобы за единицей следовала двойка, Росио.
— Ты всегда дурно играл в карты, Ли, — заметил Рокэ, поднимая бутылку над столом и наслаждаясь рубиновой струей, шумно лившейся в бокал. — Порядок и достоинство определяются не числом, а ты все пытаешься просчитать, какая карта вышла и что прижимает к сердцу твой сосед. Я уеду послезавтра, и изменить мое решение может разве что явление Абвениев — в таком случае я умчусь немедля.
***
— У тебя прежде болела голова, — произнес Робер, и Рокэ нехотя повернулся к нему. Покрывало скользнуло по горячему, влажному от пота телу, упало, некрасивыми складками собравшись на полу. — И каждый раз, когда болела у тебя, мне тоже было... нехорошо. Не только плохо голове, но и как-то — и не знаю, как сказать? Будто кто-то очень близкий страдает, а я ничего не могу поделать.
Рокэ закрыл глаза, прячась от утреннего света. Под серыми высокими облаками кисейно проступало рассеянное солнце. День обещал быть тусклым и долгим, и оттого, что он только начался, захотелось то ли провалиться в сон, то ли обернуться бабочкой, которая за эти часы проживает целую вечность.
— Больше не болит, — ответил Рокэ. — И оказалось, что такая мелочь может сделать жизнь куда лучше. И не только мою.
— После того я стал больше чувствовать, как ты радуешься, ликуешь. Печалишься тоже, но как-то не так остро.
Робер сел на постели, запустил ладонь в волосы. Выходка на совете, казалось, сошла Рокэ с рук: никто, кроме Ли, не выразил хотя бы тени осуждения. Разве что Ро в который раз осудил сам себя — но ему не впервой, это заменяет ему чтение утренней корреспонденции. Взлохмаченные волосы Робера теперь нелепо топорщились надо лбом, и можно было смириться с приступом желания проявить заботу и пригладить вихор, но вместо того Рокэ приподнялся, упер локоть и опустил голову на ладонь. Робер глядел на свои мосластые, покрытые тонким темным волосом колени и в то же время никуда не смотрел: темные глаза казались пустыми, как пещеры у скалистых побережий.
Бессмысленные сравнения, бессмысленные и неуместные.
— А теперь почти не слышу тебя, — добавил Робер. — Я пытаюсь, но — ничего, только изредка что-то неясное могу разобрать. Как на плохой бумаге или в пьяном сне. Извини, понимаю, что ты не хочешь этого знать.
— Отчего же? — губы пересохли, и Рокэ задумчиво провел по ним языком. — Мне это занятно, я бы даже сказал — лестно. Хотя я и рад больше не звучать у тебя в голове назойливым голосом чужого чувства.
И вот сейчас избежать бы продолжения этой ненужной беседы. Рокэ схватил чужое запястье, потянул к себе. Тронул губами сухие холодные костяшки, проскользнул языком меж пальцев, и тогда Робер обернулся к нему. Вздохнул, будто все происходящее причиняло ему мучения, и продолжил, ничуть не изменив ровного тона:
— Я хотел бы, чтобы ты не прекращался. Чтобы был где-то то ли в голове, то ли... Не знаю я, где, пусть сьентифики разбираются, откуда и куда оно течет и куда потом пропадает.
«Сьентификам, — подумал Рокэ, — глубоко безразличны природа и происхождение чувств. Разве что тинктура, избавляющая от привязанностей, могла бы вызвать у них интерес».
Робер дал облизать себе пальцы, один за одним. Он вытянул ноги, лег на спину, равнодушный, и Рокэ решил оставить его в покое. Выпустил руку, и ладонь легла меж ними на простыни. Рокэ вновь упал головой на подушку, надеясь зацепить остаточные часы утреннего сна. Поздние подъемы он считал непозволительной роскошью, но между лишними часами в постели и вынужденными — при дворе выбирал первое.
— Значит, ты не хочешь остаться, — проговорил Робер, и у Рокэ возникло противное ощущение, что продолжается какой-то брошенный разговор.
— Я не останусь, — получилось ответить и не отказом, и не согласием.
— Это я и так понимаю. Я говорю о том, чего ты хочешь.
Ответ, грубый, язвительный и жестокий, завис на кончике языка, и чтобы промолчать, Рокэ приподнялся и поцеловал Робера в шею, после — в обнаженное плечо. Робер не заслуживал таких слов, однако... Неприятно было понимать, что это проявление нежности он станет трактовать на свой манер: исходя не из недостатков, а из достоинств. Рокэ будет истолкован превратно, и это породит для невольного короля лишь новые волны противоречивых переживаний.
«Не поздно ли ты об этом задумался, Росио, — мысленно произнёс он он, неожиданно обратившись к самому себе по имени, которое привык слышать от других. — Если это дурной романчик, то наступили его последние главы, и нет смысла отлистывать назад в попытках понять, когда все пошло не так».
Робер взглянул на него с надеждой — отвратительное, надо признать, зрелище. Жаль, такое не отменить указом: скажем «эдикт о непозволительности просьб, выраженных одним лишь взглядом». Но это была слишком задорная мысль для такого утра и такого Робера.
Рокэ, оставляя на теле Робера долгие влажные прикосновения губ, добрался до локтя, ткнулся языком в нежную кожу сгиба. Робер дернулся то ли от щекотки, то ли... ему просто сделалось противно.
— Чего я хочу? — запоздало отозвался Рокэ. — Чтобы было хорошее вино и хорошая война. Чтобы бой унимался с темнотой и давал пару часов насладиться «Черной кровью», дружеским разговором и, может, женщиной, если та не станет наутро требовать свадьбы и обещаний.
— А гитару?
— И гитару, Ро. Видишь, ты чудесно знаешь, чего я желаю. А в Олларию я, несмотря на зимнее затишье, не вернусь до Весеннего Излома, а то и до Весенних Волн, если, конечно, никто не преставится. Тогда придется надеть траур и отправить счастливца на встречу с Создателем.
И с чего он заговорил о смерти? Никто из тех, чья кончина опечалила бы Рокэ, болен не был. Разве что Рудольф, но он далеко от столицы. Тучный Бертрам грозит еще десяток лет передавать сыновьям дела и мудрости, а Хорхе нездоров, но пока не стар и полон нерастраченного... К кошкам эти мысли, к кошкам и их зеленоглазому благодетелю! Север, снег, Эмиль, сталь и порох, чуть сбрызнуть кровью — и лучше не отыскать.
Робер поцеловал его сам, вдруг будто разом отдавшись чувственному порыву. Его умелый язык касался языка Рокэ, а ладонь лежала на щеке и с каждым мгновением делалась все горячее. Словно Робер разжигал в себе огонь — вот-вот и начнет дымиться, вспыхнет и спалит постель, комнату, дворец и Рокэ. Впрочем, подчиниться этому пламени было восхитительно. Рокэ позволил распластать себя, нагого, на простыни и застонал, не скрываясь, когда Робер нежно потрогал живот и устремился ниже. Ловкой рукой он погладил бедра, чуть ущипнув там, где кожа тоньше и чувствительнее, мягко обхватил член.
Чудесно не быть никому должным — вот о чем получалось думать в эти минуты. Поцелуи Робера, слишком ласковые, чтобы принадлежать случайному любовнику, но и слишком отстраненные, чтобы быть поцелуями возлюбленного, были приятны. Что там, великолепны: они распаляли, не давая, однако, завершить излишне быстро. Член самого Ро, с темной головкой и едва заметным изгибом влево, почти прижимался к смуглому телу. Рокэ рассеянно протянул руку, чтобы тронуть пальцами вены.
Утренняя близость была тороплива и предвосхищала долгий день. А еще — разлуку, потому что едва ли у них найдется теперь время для уединения, хотя разлука — слово излишне громкое и исподволь намекающее на нечто значительное. Нечто, об утрате чего стоит сожалеть. О руках Ро и правда можно сожалеть — они знают, что делают.
Рокэ выгнулся на постели, и Робер приник губами к виску. Невесомо дунул, отгоняя мешающую прядь, и погладил по лбу.
Как там изволил выразиться Ли: за единицей следует двойка?.. Так вот, за этим утром неминуемо должен следовать отъезд, а самому Лионелю стоит сесть за стол с Раймоном и пощупать настоящий порядок вещей.
***
Марсель заявился к нему, когда тени стали по-вечернему длинными. Соблазн отослать его был пересилен всплеском дружеской привязанности и еще самую малость тем, что отослать Марселя, пока он сам не пожелает уйти, было решительно невозможно.
— Вижу, ты всем сердцем стремишься на север, — кивнул он на опустевший стол.
— Попытаешься мне помешать?
Перед отъездом не тянуло ни читать, ни писать письма.
— Я? — притворно удивился Марсель, самостоятельно приглашая себя сесть. Он выбрал лучшее кресло у камина. — Ничуть, побойся Создателя, но, впрочем, он для тебя не авторитет. Я с дружеским визитом, советом и документом. С чего изволишь начать?
Рокэ изволил начать с визита, и «Вдовья слеза» потекла с легкостью алвасетских водопадов. Марсель шутил — но Рокэ знал его слишком хорошо, чтобы не отметить, как то и дело серьезно ломались брови и что бокал Марселя пустел медленнее обычного.
— Хватит тянуть, — потребовал Рокэ, когда Марсель принялся пересказывать презабавнейший спор старой Фукиано со своим благочестивым пьяницей-сыном. — Выкладывай.
Марсель глянул на часы, вздохнул и вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо лист.
— Нынче состоялось неурочное заседание совета, — незнакомым извиняющимся тоном произнес он, — в кругу весьма узком. Сдается, меня бы тоже не позвали, но я наткнулся на Его Величество Эпинэ прямо у дверей, и он высочайшей волей одобрил мое присутствие. Так вот, Рокэ...
Вероятно, бумагу сложили, не дав чернилам просохнуть, потому как черно-синие подтеки просочились и на изнанку, а буквы, похоже, слегка размазало. Марсель не торопился разворачивать документ.
— Дай мне угадать — он оставляет меня здесь? Корона стала милому Ро впору, и он решил... — Рокэ прервался на середине фразы, понимая, что в словах сквозит низкая мелочная обида. — Ну же, Марсель.
И тот протянул ему припрятанную записку.
Похоже, Марсель торопливо царапал прямо на совете: строчки колыхались, и обычно не лишенный изящества почерк читался с усилием. Тощие буквы липли друг к другу, а чернильные подтеки прятали отдельные слова. Рокэ попытался вообразить, как Робер озвучивает свое решение и как никто не смеет ему возразить. Или же не хочет?..
— К тебе приехали бы ранним утром до твоего отбытия, хотя едва ли для кого-то секрет, что я рванул к тебе, как только раскланялся со всеми достойными господами. Так что я принес тебе дурные вести — можешь меня пристрелить, только дай четверть часа отписать папеньке.
Рокэ бросил проклятую бумагу в огонь, и та схватилась очень быстро, как сухой осенний лист. Загорелась и обернулась пеплом.
— А ты? — спросил Рокэ, и Марсель удивленно нахмурился.
— Что — я?
— Изволил выразить согласие с Его Величеством или же был одиноким гласом здравости?
Марсель наклонился, подпер голову рукой. Он все понимал куда лучше, чем Ли, и благом это было не всегда. Марсель не лишен способности слышать, которая бывает так полезна, когда нужно быть услышанным, но в то же время... Его жестокость тоже иного толка, и иногда куда беспощаднее.
— Я подумал... — издалека начал Марсель, но поймав взгляд Рокэ, понял, что медлить не стоит. — Из Северной Марагоны ты мог бы не вернуться. А так — вернешься, и поэтому я промолчал.
Рокэ представил, как бутылка из-под вина разлетается на темные осколки, и — сдержался.
— Я пришлю тебе стопку вышитых платков, — неясно пообещал Марсель, — чтоб ты смело мог пускать в ход любую другую материю.
***
Варастийская степь встретила Рокэ ветром и запахом влажной земли. Ни снегов, ни изморози — перед глазами, будто живые, встали торские сугробы и ледяная корка, которой схватывает снег после мимолетной оттепели. Интересно, получил ли Эмиль весточку о перераспределении армии Талига?..
До весны их ждет тихая разведка, поиск и бесконечное ожидание первой вспышки: молодой гайифский император не выдержит и ударит непременно, но до чего приятнее было думать о кесаре Иоганне по ту сторону карты.
— Вы задумчивы, монсеньор, — борясь со смущением, заметил молоденький адъютант. — Вас что-то тревожит?
Александер Вейзель, по счастью, напоминал свою матушку лишь здоровым цветом лица и золотом шевелюры, а отца — дотошной серьезностью.
— Ничуть, — отмахнулся Рокэ. — Все, что стоило тревог, осталось позади.
— А впереди война, — тихо заметил сын лучшего, из встречавшихся Рокэ артиллеристов.
Но впереди были красноватые, спрятанные за пеленой мутного тумана горы, немного крови и множество долгих вечеров над картами. Рокэ понял, что кривит губы, и попытался улыбнуться. Должно быть, вышло не слишком, потому что юноша немедленно уставился под копыта своего ржавого, в седых яблоках полукровки.
— Воля Его Величества, и кто мы с вами, чтобы противиться ей.
Взрослого Робера Эпинэ Рокэ впервые повстречал где-то в той стороне, но то было давно и теперь казалось выдумкой — лучше бы было выдумкой. Настоящее ждало на гористой границе и не обещало ни веселья схваток, ни бессердечной радости боя. Месяцы тихого, осторожного наблюдения — месяцы тоски.
Он и правда удивил его, пусть не так, как представлялось.
«Может, и не стоило решать за Великого Бакру», — неожиданно беспечно пронеслось в голове. Степь золотисто дрожала от каждого порыва и тянулась до самой гряды.

