Work Text:
Все кажется совершенно неправильным, когда Темный Лорд награждает меня Меткой. Когда он с вызовом предлагает мне занять место отца и исправить его ошибки. Я помню, как отодвигаю стул и поднимаюсь на ноги. Меня окружают шепот и бормотания, которые я слышу смутно, будто из-под воды. Я слышу тихий всхлип матери, но, будучи уверенным, что, если поверну голову, то попросту потеряю равновесие и упаду, прохожу мимо, никак не реагируя. Сердце колотится высоко в горле, словно застрявший там кулак, душит и кружит голову. Он даже не встает из-за стола, просто откидывается на спинку высокого стула и жестом хрупкого серого запястья велит подать руку. Я не могу расстегнуть манжету, так дрожат пальцы. Он смеется своим высоким злым смехом и, сверкнув глазами, приказывает тете Беллатрисе помочь мне, что та и делает, вонзив острые ногти в кожу в качестве наказания.
Краткий укол гнева, который я чувствую к ней в этот момент — паршивая сука, — помогает успокоиться. Мне удается не издать ни звука и не выказать никаких видимых признаков отвращения, когда он сжимает мое обнаженное запястье своей холодной рукой, но легкую дрожь никуда не деть — кожа будто пытается слезть с руки, лишь бы сбежать от него. Похоже на прикосновение трупа. На самом деле я никогда не прикасался к мертвецам, но в этот момент как будто знаю, что именно так это и ощущается. Мгновенное интуитивное познание смерти и инстинктивное первобытное стремление дистанцироваться — настолько это неправильно.
— Итак, Драко… ты готов? — спрашивает он. На самом деле это не вопрос. Шутка. Во всех смыслах.
Все мышцы в моем теле туго натянуты: ноги, чтобы позорно не свалиться на пол, торс, чтобы держаться хотя бы просто вертикально, горло, чтобы поддерживать голову прямо. Такое чувство, что я использую последние крохи кислорода в своем теле, чтобы ответить утвердительно.
— Милорд, — голос немного хрипловат, но не задушен. Я говорю прям как отец.
Он берет меня за руку, поворачивая ее, чтобы обнажить бледную кожу на внутренней стороне предплечья. Упирается кончиком своей палочки туда, где под кожей собираются вены. В отличие от мертвого прикосновения его рук, палочка кажется пугающе живой. Я совершаю ошибку, поднимая на него взгляд. Его глаза сверкают алчной злобой. Это ловушка, и я попал прямо в нее, хотя она предназначена для волков, а я в лучшем случае крольчонок. Шестнадцать лет.
Он видит на моем лице зарождающееся понимание, мое искреннее желание отступить, и в этот момент выпускает проклятие. Ледяное пламя проклятого огня мгновенно поднимается по руке, обволакивая ее. Оно забирается в вены, пронизывает кости. Меня бросает в холод и жар одновременно. Проклятый огонь, и моя плоть ноет от его безжалостной мерзлоты. У меня нет защиты от натиска его воли. Все, что я из себя представлял, отнимают, а вернут только то, что он сочтет нужным вернуть. Я рефлекторно тянусь к своей магии, но он без усилий пресекает все мои попытки. Я не думал, что все будет так. Я предполагал, что он наделил властью свое ближайшее окружение, чтобы они могли стать великими на его службе, но вся власть на самом деле принадлежит только ему. Мне повезет сохранить хотя бы те остатки сил, что изначально были моими.
Я изворачиваюсь и отклоняюсь изо всех сил, но я с самого начала был лишь рыбой на крючке. То, что я могу бороться хоть так, — просто его развлечение. Может быть, я даже кричу, не могу сказать. Проходит всего несколько мгновений, я пойман, неподвижен, без магии и голоса, кровавый орел
Легендарная казнь времен викингов, заключавшаяся в том, что по спине осужденного били топором, чтобы рассечь ребра; затем ребра разводили в стороны наподобие крыльев птицы и вытаскивали наружу легкие
во всей красе или мотылек, приколотый коллекционером. Проклятие курсирует в каждом капилляре, кости и внутренностях, а мое сердце обнажено, одиноко и уязвимо. Я слышу его голос.
— Ты принимаешь честь, которую я оказал тебе?
Это оно. Он не может забрать мое сердце против моей воли. Даже он не может. Есть законы, которые должен соблюдать даже величайший волшебник. Я сам должен подарить ему свое сердце, последний бастион моей воли. Я могу отказаться сейчас, и моя воля, моя магия и мой голос вернутся ко мне. Я снова буду целым. На одну секунду. Пока Смертельное проклятие не разорвет меня на части.
Я принимаю Метку и обнимаю своего хозяина.
***
— У тебя проблемы, Поттер? У меня вот нет проблем. Так что я правда не понимаю, почему у тебя они должны быть?
Я срываю с себя мантию и комкаю ее, швыряя в неопределенном направлении моего стола. Это был долгий день. Я понимаю, что мне нужно успокоиться, поэтому подхожу к окну, выходящему на очаровательный пейзаж холмистой сельской местности, установленному для разнообразия, ведь наш кабинет пятью этажами ниже уровня улицы. Ни у кого из других моих напарников не было окна. Все они были разного рода неудачниками, чья неизбежная траектория к увольнению включала кабинет без окон и сотрудничество со мной. Все заинтересованные лица прекрасно понимают, что это не мое окно. Это окно Поттера. Но я тоже могу смотреть в него, так что кого это волнует? Мне нравится наличие окна в этом кабинете. И хотя это просто чары, видимый кусочек голубого неба успокаивает. Хотя в это сложно поверить, но я могу быть раздражительной сукой, если заперт в комнате без окон днями напролет. Облака несутся над далекими холмами.
Кружка чая с надписью «МУДОЗВОН» мягко толкается под локоть. Моя кружка.
— Мне не нужны чай и сочувствие, Поттер. Я в порядке. Возьми себя в руки.
Поттер молча смотрит на меня. Я знаю это, потому что вижу отражение в стекле и чувствую характерный зуд между лопатками. Он смотрит. Просто смотрит, слегка склонив голову набок, в попытке понять человека или решить, что сказать, или кто, черт возьми, знает, о чем он там думает. Как нервирующая фарфоровая кукла с бледным лицом и глазами, тускло поблескивающими за бликующими линзами очков.
Вот почему никому не нравится работать с Поттером, несмотря на чарующую славу, которая окружает его имя. Он странно напряжен. Если бы я не знал на сто процентов, что Поттер — полный профан в легилименции, я бы испугался, что меня читают. Он сердито смотрит на меня из-под бровей, сквозь черную копну своих вечно растрепанных и закрывающих глаза волос. Все совершают ошибку, предполагая, что это означает, будто Поттер обладает какой-то сверхъестественной степенью остроты и восприятия. Я знаю, что он одарен магически, но в большинстве своем все, что он делает, граничит с идиотизмом. Но я могу с этим смириться, и мне нравится окно.
— Все. Прекрасно, — пытаюсь я объяснить ему.
— Все. Дерьмово. — Как нюхлера от безделушки — не оттолкнешь.
Досадно, но я не могу полностью не согласиться с ним сейчас. Достаточно обидно соглашаться с его правильными оценками проклятий и порталов, над которыми мы работаем, но совсем другое — соглашаться с ним в нерабочее время. Для этого у него всегда есть все остальные.
Есть что-то особенно раздражающее в маленьких возмездиях, которые люди пытаются достичь через меня. Я должен был бы уже привыкнуть к этому. Поттеру предлагают чашку чая на вызове. Мне — нет. Я говорю, а люди отвечают Поттеру. «Я законопослушный волшебник и осуждаю использование Темной Магии. Я впущу вас в свой дом, чтобы вы устранили злосчастный Портал Амальфи, появившийся ни с того ни с сего, но чая вы не дождетесь. Вот так-то!»
Поттер все еще смотрит на меня. По крайней мере, у него хватает порядочности не показывать жалость, которую я терпеть не могу, или легкую укоризну: «А вот если бы ты не был таким непослушным мальчиком», — как это делали более сочувствующие преподаватели, когда сталкивались с доказательствами антипатии моих сокурсников. Он знает, что люди относятся ко мне как к дерьму на подошве, и, кажется, верит, как я, моя мать и, возможно, кто-нибудь другой из ныне живущих, что я не особо-то это и заслужил. Это по-своему очаровывает.
Я устал от того, что меня бьют по рукам. Ударь по лицу, если зол или просто не можешь смириться, но не выражай свой праведный гнев, подсовывая мне стул, на котором успела побывать кошка, чтобы я сел на него и моя мантия оказалась покрыта белой шерстью, и не ухмыляйся мне после, демонстративно передавая Поттеру чашку чая, которую ты принес.
Я знаю, как выглядит месть. Месть — это жить во лжи в течение семнадцати лет, служить людям, которых ты ненавидишь, только ради призрачного шанса уничтожить человека, который отнял у тебя все. Поттер думает, что Северус искал искупления. Бред. Он знал, что невозможно искупить его вину. Он просто выбрал единственный путь, который горе и гнев оставили для него открытым.
Я устал от этих мелочных Моего-Брата-Убили-Пожиратели-Смерти говнюков. Если так не хочется, чтобы я оказался в вашем доме, вызывайте другую команду.
Поттер прерывает мою внутреннюю тираду.
— Было бы лучше, если бы Бреннер предупреждал, когда нас вызывают на один из таких случаев.
— Если бы Бреннер не был огромным придурком, то моя жизнь была бы проще, но нельзя получить все, что хочешь.
— Если бы ты перестал называть его придурком в лицо, это облегчило бы жизнь мне.
Я пожимаю плечами.
— Я использую все свои запасы вежливости на работе. Мои ресурсы тут не безграничны, а к ним приходится часто обращаться.
— Ты мог бы попробовать быть чуть меньшей задницей на работе.
— Но зачем? Люди все равно будут относиться ко мне как к дерьму. А так это кажется чем-то личным. Будто Бреннер действительно ненавидит меня за то, кто я есть.
Поттер просто качает головой, глядя на меня. Я не знаю, чего он добивается. Хочет, чтобы я сел с ним и в красках обсудил свои чувства?
— Я все еще не могу поверить, что ты выпил чай этого урода. Ты же сам видел, как он чуть не кончил в штаны, когда ты прошел через Камин. Уверен, он сунул свой член в чашку.
— Я не разговариваю с тобой, когда ты такой. — И Поттер разворачивается и выходит из нашего кабинета.
— Пошел ты, Поттер, — кричу я ему вслед. Подумываю о том, чтобы швырнуть свою кружку в закрывающуюся дверь, но мне она нравится.
***
Мне нравится работать с Поттером. По общему признанию, три года усиленных тренировок и пять лет профессиональной практики после значительно снизили планку на его счет. Альтернатива заключалась в том, чтобы запугать напарников, добившись их молчаливого согласия разойтись, или разозлить их настолько, чтобы они абсолютно точно преуспели в лоббировании перевода или покинули службу вовсе. По крайней мере, те, кого можно было напугать, вели себя тихо, хотя никто из них не продержался долго.
Не то чтобы мы много разговариваем во время работы, мы с Поттером. Но мы не «утаиваем важную информацию» — спасибо, Пьюси, за прекрасный шрам, надеюсь, твой нос никогда не отрастет — в нем просто нет необходимости. В общем, Поттер — полное дерьмо в командной работе, так что мне не нужно указывать ему, что делать. Ненавижу лютой ненавистью те годы, когда мне приходилось объяснять тугодумам прописные истины, которые они и без меня должны были знать, но еще больше ненавижу время, когда они пытались объяснить мне мои обязанности.
Поттер даже и не думает что-то объяснять. Насколько я заметил, он вообще редко думает. Если это вообще возможно, он еще более безнадежно увлечен неисследованными магическими явлениями, чем я. Годы работы с отвратительными напарниками, ненавидящими меня, научили наблюдать и делать выводы, чтобы избежать неприятных магических сюрпризов. Добавить сюда еще шесть или около того лет наблюдения за Поттером в школе (будем честны, он наблюдал за мной тоже) и получится, что мы неплохо играем вместе. Если он замирает, а я замечаю, что он до крайности сосредоточен, я уже знаю, что нужно пригнуться и усилить защитные барьеры. Если он издает легкий вздох и выглядит особенно очарованным волшебной конфигурацией, разворачивающейся перед нами, я уже знаю, что нужно сделать почти то же самое, что и до этого, только, если возможно, сначала повалить его на землю. В конце концов, я прекрасно понимаю, насколько короткой окажется моя собственная жизнь, если я позволю Избранному помереть в его стремлении испытать все, что убивает нормальных людей.
Это еще одна причина, по которой Поттер в конце концов стал моим напарником. На самом деле он не разговаривает с другими людьми, а его рассуждения, когда речь заходит о приемлемом риске, больше подходят человеку, который уже умер по крайней мере один раз. Сейчас мы в основном работаем с хорошими делами. И под хорошими я подразумеваю те, что настолько неясны, что никто другой не стал бы к ним прикасаться. Думаю, Главный проктор, невыразимец Метуэн, на девяносто девять процентов убежден, что Поттер просто не может умереть. А я уверен, что, если случится немыслимое и Поттера убьют на задании, моя неизбежная кончина значительно подсластит Метуэну пилюлю.
Но мне нужно держать себя в руках; наша сегодняшняя клиентка привела нас в сарай для горшков примерно в двухстах ярдах от ее дома. Это старое строение из крошащегося кирпича с окном с закопченными квадратными стеклами и мхом на черепичной крыше. Он частично покрыт плющом и сильно разросшейся живой изгородью из падуба, которая словно пытается поглотить его полностью. По мере приближения становится очевидно, что от него исходит вой. От сарая, а не от падуба. Падуб, возможно, даже немного глушит эти звуки. Интересно. В гудении есть какой-то металлический скулеж, вызывающий дискомфорт.
Поттер, будучи Поттером, неумолимо тянется к сараю, в то время как я жестом приказываю миссис Вивершейс вернуться в дом и наложить обычную серию Защитных заклинаний, пока сам использую дополнительные чары вокруг Поттера. А то Поттер считает, что в качестве меры предосторожности хватит и немного плотнее ткнуть очки на носу. Абсолютно точно.
Вот, как и говорил, он сделал именно это перед тем, как открыть дверь сарая, даже не подумав о Флюксус Ревелио. А я иду за ним, потому что это моя чертова работа и потому что мне только что пришло в голову, что вой можно назвать пением, а слабый запах миндаля в воздухе в сочетании с падубом напоминает мне кое-что, о чем я как-то читал. Есть что-то завораживающее в Поттере, когда тот начинает гореть трепетом необузданной магии.
***
— Знаешь, это мерзко, — говорю я, возвращаясь в наш кабинет. — Мне бы хотелось как следует взглянуть на Нексус Корваллис. — Я заканчиваю вытирать лицо и бросаю заплеванный носовой платок в корзину для мусора. — Прости за это, Поттер. Я должен был подумать.
Я прошу прощения, потому что правда было глупо закатывать рукава на работе. Нексус искрил вспышками Вариа, и я не хотел прожечь дыру в одежде, пока буду колдовать над ним. Мне нравится хорошая одежда. Это одно из немногих настоящих удовольствий в жизни: ощущение шелка, идеальное серое на сером, подлинная тяжесть настоящих бриллиантов.
Поттер снова просто смотрит на меня. В последнее время он часто этим занимается.
— Слушай, может, ты сможешь вернуться с Фрейзером без меня? Я знаю, что ты тоже хотел поработать над Корваллис. Фрейзер компетентен, в целом.
— Прости. — Поттер смотрит на меня неотрывно. Смотрит — не то слово. Он пялится на меня своими зелеными глазами с полуприкрытыми веками и поджатыми подвижными губами. Похоже, он думает, но о чем именно, я не знаю.
— Не волнуйся, Поттер. Я не возражаю, если ты пойдешь с Фрейзером. Но, слушай, не мог бы ты потом слить воспоминания? Не уверен, когда у меня в следующий раз будет шанс взглянуть на Корваллис в таком заметном состоянии флюксуса
От лат. fluxus — «поток жизни». Я предполагаю, это стадия раскрытия Темного полуразумного проклятия, которое называется Нексус Корваллис
.
— Я не пойду. Мне жаль, что она наговорила тебе все это.
— Что? — Аргх, он это серьезно? — Слушай, ты же знаешь: не имеет значения, что она сказала. Ты должен вернуться.
Я все еще нахожусь в том слегка эйфорическом пространстве, в которое погружается мое сознание, когда происходит подобное. Думаю, это может быть схоже с чем-то столь обыденным, как кислородное голодание. Просто случается момент, когда становится понятно, что сейчас будет один из бесконечно долгих визгливых криков человека, который знал моего отца, а когда получается сделать вдох, лицо будто застывает, легкие наполняются в последний раз, а затем все это накатывает на тебя, так и не касаясь. Поттер не понимает. Или, может, понимает?
— Я не хочу идти. — Он делает шаг ко мне. Я не настолько хорош в чтении выражений лиц людей в таком состоянии. Я ослепительно улыбаюсь ему, а он, кажется, находит это смущающим. Неправильный ответ.
— Они просто злятся. Им позволено злиться. — Это похоже на опьянение. Это чувство, потому что, как от выпивки, чертовски болит голова, когда приходишь в себя. Я должен убедиться, что буду один, когда это произойдет, иначе Поттер лишь зря встревожится. Теперь он выглядит очень обеспокоенным. Я бы хотел, чтобы он просто вернулся обратно. Я стремлюсь к некоторой эмоциональной честности; он рад этому, хотя сам щедр на эмоции, как Сфинкс. — Жаль, что она так расстроилась, — слышу я свой голос. — С детьми всегда так. Бреннер не должен был посылать нас туда. Посылать меня туда. Но, в любом случае, тебе стоит вернуться. Если пойдут Китинг и Депо, они только все испортят.
Поттер… расстроен. Его светлое лицо еще бледнее, чем обычно, а губы красные, потому что он кусал их, пытаясь не говорить. Раньше он пытался вмешиваться в подобных случаях, но я, по крайней мере, убедил его прекратить это. Горе не подчиняется разуму, а он только разжигает его еще больше.
Хотя это его расстраивает даже сильнее, чем обратное. Благодарные люди, которые хотят показать ему фотографии своих погибших близких и поблагодарить за прекращение войны. Те, кто иногда даже берут меня за руку и говорят, что не держит зла. Мне они тоже не нравятся. От таких меня бросает в дрожь. Мне не нравится даже думать о том, что у человека можно отнять так много, что не останется даже гнева.
— Ты не твой отец.
Слова Поттера не имеют смысла. Я не знаю, что он пытается сказать. И в то же время они прекрасно отражают ситуацию, в которой я нахожусь. Мой отец — демон в кошмарах многих — был героем моего детства. Игра, в которой я никогда не смогу победить. Я никогда не буду таким человеком, каким был мой отец, и никто никогда не забудет, что я его сын. Начало и конец.
***
Поттер не думает обо мне как о сыне Люциуса Малфоя. Мне это нравится. Но глаза Поттера тоже закрываются, когда он видит Метку на моей руке. Он прикрывается тем, что я называю «Лицом Солдата». Лицо человека, которого слишком много раз просили сделать это ради команды, чтобы он мог рефлекторно дистанцироваться в мгновение ока. Он не всегда был таким. Я помню. Но его продолжали упрашивать. У него такое лицо на церемониях награждения, на мемориалах, на заседаниях Отдела всякий раз, когда обсуждение переходит к предположениям о темном заговоре, и все оборачиваются, чтобы посмотреть на него. То есть все, кто не смотрит на меня. Возможно, потому что я помню мальчика, каждый порыв возмущения которого был написан на его лице, это и кажется мне таким неправильным.
Я не могу винить его за отвращение к моей Метке. Морсмордре служил для него призывом к битве с четырнадцати лет. Хотя я ненавижу эту его маску. На самом деле Поттер не прирожденный солдат. Он слишком небрежен и слишком любопытен по своей природе. Я не знаю почему, но меня злит каждый раз, когда я вижу, как он прикрывается этой ролью. Ему следовало стать рассеянным профессором, кем-то вроде Флитвика, а не Спасителем, солдатом.
Если мы на публичном мероприятии, я обычно нахожу способ незаметно подойти к нему и прошептать на ухо самые язвительные оскорбления, какие только могу придумать. Это выводит его из себя. Если мы на собрании, я могу просто пнуть его под столом. У меня длинные ноги и очень остроносые туфли. Если я пинаю кого-то другого по ошибке, все работает так же хорошо. Он знает, что это предназначалось ему, когда кто-то другой сгибается пополам и проливает свой кофе. «Черт возьми, Малфой. Повзрослей». Это согревает мое маленькое черное сердечко. Гнев — единственное, что поддерживает во мне жизнь большую часть дней. А еще это единственное, что, насколько я знаю, удерживает его от потери себя на службе, с одной стороны, или исчезновения в водовороте собственных магических исследований, с другой. К счастью для всех, у меня есть самая отработанная способность выводить его из себя.
Но я все равно ненавижу, когда это происходит из-за Метки. В мгновение ока, он никогда ничего не говорит, но в этот момент меня для него больше нет. Просто еще одно доказательство мирового зла, которое его учили уничтожать. Но я ненавижу самое разное большую часть своей жизни, так что не лишаюсь сна из-за такого.
Я стараюсь лучше скрывать следы. Хотя я и не прочь вызвать гнев, отвращение и страх у обычного прохожего, коллеги, архивариуса, кого угодно, наступает момент, когда просто нужно продолжать свой день. Не будучи оплеванным.
Забавно понимать, что другие люди забыли о ней. Без возможности видеть ее они просто забыли, что она есть. Такое случается нечасто, светлые Малфоевские волосы и все такое, но я могу с уверенностью заявлять, когда такое происходит.
Но я сам никогда не смогу забыть о ней. Это не просто метка на моей коже. Эта магия все еще вплетена в мои кости и в само магическое ядро. Каждый раз, когда я творю заклинание, я чувствую это проклятие, его тягучесть. Вот что он делал с помеченным — забирался под кожу, чтобы проникнуть в саму магию носителя и связать себя с ней. Когда он накладывал Круцио на награжденных Меткой, наша собственная магия пронзала кожу и разрывала нервы в клочья. Даже теперь, после его смерти, деформация остается. Мы приспособлены к ветрам, которые больше не дуют, но оно все еще внутри, такие же неспокойные, как обломки кораблекрушения, прямо под поверхностью.
Честно говоря, я сам ее ненавижу. Не в том смысле, что стыжусь своих действий. У меня не было выбора. Я предпочел быть живым, чем мертвым, и нет смысла стыдиться этого. За исключением того, что, в отличие от клеймения горячим железом, в принятии Метки был элемент выбора. В этом прекрасная жестокость проклятия: жертва должна сама согласиться со своим подчинением.
Когда отец заявлял, что был подвергнут Империусу после первого падения Темного Лорда, он только приукрасил правду. Дело не в том, что он высасывает из носителей Метки магию; у него достаточно последователей, чтобы ему не нужно было этого делать. Не в том, что он копался в каждом скрытом желании и мечте, которые они тайно лелеяли в своем сердце, — у него вряд ли было время или желание уделять столько внимания другому человеку. Дело даже не в том, что он мог всего лишь одной мыслью привлечь внимание к себе и своим требованиям, как бы далеко отмеченные от него ни были. Дело в том, что он мог сделать все это, если бы его охватила прихоть, и никто не смог бы оказать никакого сопротивления. Приняв Метку, ты настолько полностью открываешься ему, что с таким же успехом можешь вообще не иметь собственной воли.
И я ненавижу, что я мог такое сделать. Даже сейчас, когда его давно нет и Метка больше не имеет надо мной власти, я ненавижу это напоминание. Это постоянно дающая о себе знать заноза, как мусор в потоках моей магии. И это снова и снова напоминает, насколько слаба моя власть над собственной волей, над самим собой. Однажды я отдал свое сердце, а Поттер вернул его мне.
Вот почему я не могу отказать, когда Поттер просит использовать Метку.
Иногда это нужно, потому что немалая часть Древней Магии, на которую мы натыкаемся, реагирует на парселтанг. Я не знаю, встречались ли Змееусты чаще несколько столетий назад или просто вероятность того, что они были злыми кровожадными ублюдками, которые оставляли проклятия Праэстринго
От лат. prae-stringo стягивать, связывать, замораживать
, которое активируется кровью, для своих потомков, была гораздо выше. Но Поттер использует мою Метку и восхитительно чистую кровь в таких случаях как проводник.
Я знаю, что у него подгорает, когда такое приходится проворачивать, чисто с этической точки зрения, но когда мы отмораживаем яйца в эпицентре вечной метели, которую кто-то развязал в двухквартирном семейном доме в Броклхерсте, он ставит во главу угла выполнение работы.
Мерлин, меня от этого тошнит. Хотя я знаю, что Метка мертва в корне, парселтанг заставляет ее временно оживать, как Эннервейт вынуждает мертвую крысу снова начать дергаться. В буквальном смысле дергаться, отвратительно выворачивая собственные внутренности, пока Поттер наблюдает за целителями, которые работают над процессом оттаивания несчастной семьи внутри.
Все, что нужно, это шипение голоса Поттера, и я чувствую, как магия Метки проникает под кожу. В таких случаях собственное тело ощущается чужим, в эти короткие минуты я вспоминаю, каково это, быть подвластным не просто чужеродной материи, но чужой воле. В крови бурлит, и я чувствую, как внутренние ресурсы падают, подобно кеглям, когда Метка возобновляет свою власть надо мной. Меня рвет от короткого предательского чувства облегчения, которое я испытываю. Идиотская часть меня хочет хотя бы на мгновение отдохнуть от того, чтобы быть мной.
***
Когда мы с Поттером, наконец, сталкиваемся с Нексус Корваллис, это происходит не так, как я ожидал. Хавершем и Фернли в своих рукописях упоминали стражей — такое и правда было, но по какой-то причине ни одному из авторов не пришло в голову рассказать о них подробнее.
— Не двигайся, — приказывает Поттер. Его предостережение совершенно излишне. Голубой огонь флюксуса превратился в двух гигантских змей, которые мягко покачиваются перед нами. Я не собираюсь шевелить даже ресницами.
Качая головой из стороны в сторону, больший из двух встает на дыбы и высовывает печеночно-синий язык. Резкое и долгое шипение эхом отдается под каменными сводами подвала. Вот почему, занимая дом древней чистокровной династии, ни в коем случае не следует пытаться обустроить игровую комнату в подвале.
Что еще странно, так это отсутствие даже малейшей реакции от Метки. Я предполагал, что она в принципе реагирует на парселтанг. Так всегда было в прошлом. Поттер шипит в ответ, но Метка по-прежнему остается инертной. Рука кажется холодной и онемевшей, почти чужой. Воздух в подвале сырой и тяжелый, отупляющий, и, несмотря на очевидную опасность ситуации, мое сердце начинает биться медленнее. Я не могу найти тот страх, который бил из меня минуту назад.
Голубое пламя Нексуса устремляется ко мне. Палочка уже в руке, и я сосредотачиваюсь для Защитного заклинания. Ничего не происходит. Я снова сосредотачиваюсь, но будто непроницаемая стена льда выросла между мной и силой, которую я считаю своей, поймав меня в ловушку. Впадая в панику, я вижу, как Нексус раздувается, оживленный магией, вытянутой из меня. Метка ощущает это, по непонятной причине настроенная на проклятие.
На этот раз нет боли; пути к моей магии все еще существуют, однажды проложенные Темным Лордом, а Метка держит их открытыми. Но я больше не ребенок. Я бросаюсь на ледяной барьер, образованный Нексусом. Я не собираюсь лгать и не позволю случиться этому снова. Все не так прочно и окончательно, как казалось сначала. Все еще есть точки привязки, которые связывают мою магию со мной, и я беру себя в руки, направляя свою волю обратно в Нексус. Он мощный и древний, как мир, но будь я проклят, если отступлюсь.
В какой-то момент возникает патовая ситуация. Я могу биться бесконечно и не добиться никакого прогресса. Я ранен в сухожилия Меткой, которая высвобождает мою силу быстрее, чем я могу собрать ее в себе. Но либо так, либо сдаться, а я ни за что не сдамся снова. Кто устанет первым? Я, наконец, осознаю присутствие Поттера рядом. Он произносит заклинания, чем вынуждает Нексус фокусироваться сразу на двоих, и именно это дает мне точку опоры, на которой я с трудом держусь.
Окутанная кольцами проклятия, моя магия извивается в их складках, а я наконец понимаю смысл обмена, рожденного парселтангом. Стражи намерены взять меня, слугу, в качестве вергельда
Денежная компенсация за убийство свободного человека, установленная в германских варварских правдах.
за то, что Поттер сломал печать. Поттер отказывается от этого обмена, но змеи настаивают. Поттер неумолим, и прорва слов с придыханием привлекает мое внимание. Я смотрю на него и на секунду сбиваюсь в своем перетягивании каната. Он — небольшая фигура перед возвышающимся змеем, но сила, которую он вкладывает в свою речь, ошарашивает своей необъятностью. Когда моя хватка ослабевает, он реагирует, даже не поворачивая головы, набрасывая на меня свою магию, чтобы поддержать.
Без отвлекающей кипящей в горле тошноты от Метки я наконец-то слышу парселтанг таким, какой он есть, не просто еще один язык, подобный Языку водяного народа, а квинтэссенцию мастерства в нем. Все практикующие магию понимают силу слов. Вокальная составляющая заклинания наряду с палочками — это то, что позволяет задействовать, направлять и сфокусировать скрытую силу магии. Конечно, можно произносить невербальные заклинания, но слова в любом случае будут присутствовать — только в подвокальном режиме. Сейчас я понимаю, что парселтанг уводит человека за пределы речи к самой сути ремесла владения магией. Для обычной речи это то же самое, что сердцевина для волшебной палочки. А Поттер владеет парселтангом как своим родным языком.
Звук скользит, как серебро, по позвоночнику, и я чувствую, как оставшаяся в моем теле магия тянется к нему. Это не похоже на порывистые и жесткие приказы Темного Лорда. Я хочу этого. Я так сильно хочу подчиниться. И в разгар этого ощущения или из-за него я вдруг понимаю, что хочу и Поттера.
Хотя я видел, как сотни ведьм и волшебников тают перед ним, демонстрируя красноречиво розовеющие щеки, стеклянные глаза и учащенное дыхание, когда, пусть даже на короткое время, фокус его спокойного внимания направлен на них, я никогда не смотрел на него так. Он низкий (мне нравятся высокие), социально неуклюжий и вообще тот еще неряха (мне нравятся представительные мужчины). Что наиболее важно, я ненавидел его с одиннадцати лет и не видел причин перестать возмущаться тем, что каждая неудача и унижение, которые я перенес в своей жизни, каким-то образом связаны с ним. Все это отнюдь не благодатная почва для влюбленности.
Хотя я наблюдал, как он сотворил тысячи заклинаний, я никогда не видел его таким раньше. Он не мог бы быть более устрашающим, даже если бы был сто футов ростом. Он даже не вытащил палочку, но уже окутан потрескивающей вокруг него силой, и направляет свою буравящую волю на проявление древнего проклятия, которое держит меня, как бы я ни сопротивлялся, в тисках, которые не получается разорвать.
Он приказывает, и змея шипит на него в ответ, злясь и приподнимаясь, будто хочет ударить. Он ни в малейшей степени не страшится, но его губы насмешливо изгибаются, когда он резко что-то отвечает. Я и раньше видел его в ярости, видел, как клиенты, коллеги, министры и чернокнижники, заикаясь, пытаются успокоить его, но для меня это выглядело лишь вспышкой гнева. Теперь он облачен в этот гнев, противопоставляя свою волю многовековому магическому барьеру, и у него нет ни малейшего сомнения в том, за кем будет победа.
Когда змеи начинают отступать, я чувствую, как магия Поттера укрывает меня еще сильнее и плавно перетекает в пустоту, оставленную отступающей волной проклятия. И он ни разу не взглянул на меня. Кажется, с его стороны не требуется ни малейших усилий, чтобы одновременно отбивать магию Нексуса и сплетать вокруг меня паутину защиты.
Он все еще говорит, и эти непонятные звуки кажутся мне чистой силой и вызывают головокружение. Легкое головокружение и возбуждение. Когда проклятие ослабевает, я чувствую, как учащается мое сердцебиение, дыхание становится прерывистым, я снова ощущаю свое тело. И невероятно сильное желание Поттера для меня словно удар под дых.
Его подбородок вздернут, черные волосы и мантия развеваются и закручиваются, когда магическая энергия портала обрушивается на него. Когда ворот его мантии откидывает в стороны, я мельком вижу свернувшуюся змею, которую он вытатуировал на своей груди. Я видел ее раньше мельком и пытался игнорировать свое желание осмотреть ее полностью на его обнаженной груди. Знак парселтанга, Уроборос, бесконечность силы, которой он владеет. Он даже не вспотел.
Однако сейчас полностью сосредоточен, в отличие от рассеянной поглощенности, которую обычно демонстрирует, когда играет с магией. Сейчас он не играет. Он сражается, и он прекрасен. А я ошибался, говоря, что ему не идет быть солдатом. Он был рожден для битвы. Его воля непреклонна, и, если бы я мог шевелиться, уверен, колени подогнулись бы — с такой силой эта воля притягивает меня.
Нексус рушится, сворачивается и деформируется. Я всего мгновение думаю о том, насколько это ужасно, потому что хотелось бы изучить его структуру немного больше, но Поттер явно собирается полностью уничтожить его. Моя вторая мысль о том, что, кажется, вместе с Нексусом он обрушит на нас всю систему каменных сводов.
Я вырываюсь из тисков магии Поттера, и это все равно, что выскользнуть из шелкового халата в ледяную ванну. Я чувствую себя мокрым и голым, но слышу, как вокруг нас тихо крошится цемент и скрежещет камень о камень, и начинаю колдовать.
***
Мне хотелось бы думать, что это сила моего взгляда, мои глаза, покрасневшие от раздражения, вызванного измельченной каменной пылью, останавливают Геддес, когда та приходит просить полный отчет о нашей миссии. Однако более реалистично то, что Поттер, покрытый с ног до головы той же серой пылью и все еще потрескивающий магическими помехами, заставляет ее поспешить обратно в свой кабинет. Безусловно именно это помешало Карстерсам не воспринять несерьезно мои слова о том, что их магическая проблема решена, но фундамент дома нуждается в немедленном профессиональном внимании.
Я беру себя в руки. Теперь адреналин отступил, и я чувствую себя немного неуверенно. Не каждый же день меня частично поглощает проявление полуразумного проклятия, поэтому, полагаю, мне следует дать себе послабление.
Я снимаю верхнюю одежду, стараясь не выбивать слишком много пыли, застрявшей в складках. Сначала думаю о том, чтобы повесить мантию, но, взглянув еще раз, просто уничтожаю ее заклинанием. Несколько тщательных Очищающих убирают большую часть песка и грязи, прилипших ко мне. И только тогда я рискую взглянуть на Поттера.
Он выглядит прекрасно. Ублюдок. Ублюдок, я ненавижу его. Мог бы, по крайней мере, выглядеть немного уставшим. Но нет, за исключением налипшей на него грязи, нет никаких признаков исчерпания магических запасов. Я выпрямляюсь. Видимость неубедительна даже для меня. Я, наверное, выгляжу так, будто меня пожевали и выплюнули, что, по сути, и произошло. С той лишь оговоркой, что, как будто все и так было недостаточно унизительно, именно приказ Поттера освободил меня от Нексуса, как от своенравной шишуги, которой приказали бросить что-то сомнительное, что та радостно жрала.
Любой почувствовал бы себя немного раздавленным после того, что я пережил сегодня. Но, если верить змею, «любой» не обязательно был бы так легко перевариваем. «Потому что он отмечен», — сказал змей. Я отмечен слугой, и врожденное зло Метки передаст поводок и меня со всеми потрохами любому, кого признает сильнее. Я чувствую, как внутри поднимается знакомый гнев, неотличимый от решимости, неотличимый от гордости. Потому что единственное «Пошли вы», которое я могу использовать на данный момент, — это открытое нападение на недовольных тем, что я продолжаю жить и занимаю столько места, сколько могу. Пошли вы, я еще не умер.
— Ты весь в дерьме, — огрызаюсь я на Поттера.
Когда он просто проводит рукавом по лицу, еще больше размазывая грязь, я смягчаюсь и накладываю на него несколько грубых Очищающих. В конце концов, он спас мне жизнь. Возможно, я спас нас обоих, удерживая потолок, но я собираюсь быть выше этого. Беру чистый носовой платок со своего стола и протягиваю ему. Он колеблется, будто никогда раньше не видел ничего подобного.
— О, черт возьми. — Я возвращаюсь к нему, снимаю с его лица очки и принимаюсь за полировку линз, полностью матовых от грязи. — Вот. — Я водружаю очки обратно ему на нос, но не могу не взглянуть в его глаза, свободные от привычного защитного стекла. Его глаза покраснели, как и мои, но всего на мгновение я вижу бледно-зеленую бесконечность его радужки и огонь силы, который горит в них. Мне не нравится, меня такое пугает, поэтому я медленно подталкиваю указательным пальцем его очки дальше по переносице, поправляя, и вижу, как он на мгновение скашивает глаза, наблюдая за мной.
— Не говори, что я никогда не делал для тебя ничего хорошего.
Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но пыль, должно быть, застревает в горле, потому что он сгибается пополам от кашля. Я все еще не могу понять, как человек с такой магической силой может быть таким полным придурком. Хотя и не таким уж непривлекательным придурком. Я помню, как он выглядел в ореоле танцующих вокруг него узоров флюксуса, и полный контроль и целеустремленность его воли перед необузданной магией.
Я наколдовываю пару кружек чая. Колдовской чай не так хорош, как обычный заваренный, но я не хочу спускаться в столовую. Только не сейчас. Передаю одну ему, и он делает несколько глотков, прочищая горло.
— Я хочу снять его, — в конце концов хрипит он.
— Что снять? — Совершенно без моего на то позволения мой разум сразу же перескакивает на фантазии о том, как он раздевается. Здесь жарко. Я развязываю галстук, вешаю его на спинку стула и расстегиваю несколько пуговиц на воротнике. Я никогда не снимаю галстук на работе, но, ладно, я упоминал, что сегодня меня чуть не поглотило магическое проявление Нексуса?
Поттер выглядит рассеянным.
— Я хочу снять его, — повторяет он, его глаза следят за движением моих рук.
— О чем ты? — Я уже расстегнул манжету, когда таки опомнился. О чем я думаю? Закатываю рукава здесь, в кабинете. Единственный верный способ убить на корню приятное ощущение постстрессового единства.
Как только я признаюсь себе, что мне было бы жаль потерять расположение Поттера, меня охватывает извращенная необходимость закатать рукава. Ему нужно напомнить, кто я, чтобы никто из нас не забыл. Поэтому я продолжаю расстегивать пуговицы на манжетах и аккуратно закатываю рукава, прежде чем снова взглянуть на него.
— Здесь жарко, тебе так не кажется? — Как я и подозревал, его глаза устремляются на Метку, и он морщится. Реальность вызывает у него отвращение.
— Это, — Поттер сглатывает. — Я хочу. Я хочу снять с тебя проклятие Метки.
Я не понимаю, о чем он талдычит.
— Да, ну, у тебя не получится.
— Ты не позволишь мне или думаешь, что я не смогу? — спрашивает он.
Я правда не понимаю, о чем он.
— Я знаю, что ты не сможешь. Это не татуировка «облизни и приклей». Это часть меня. Вот так это работает.
Поттер делает еще один глоток чая, глядя на меня поверх края кружки. У меня неприятное чувство, что он пытается решить, какой аргумент выбрать. Как будто это спор, который он может выиграть.
— Я знаю, как это работает, — тихо говорит он. — Я пробовал это проклятие раньше, и я чувствую его наряду с твоей собственной магией, когда ты колдуешь. Все время. Она не часть тебя. Если бы это было так… она бы не бросалась в глаза, не воняла бы так.
Это больно, и мне приходится сдерживать рефлекторное желание прикрыть Метку другой рукой.
— Ты видел, что произошло сегодня. Это ответственность.
Я поднимаю голову.
— Я пока справляюсь.
— Если бы меня не было там сегодня…
Я прерываю его:
— Мне просто нужно быть более осторожным.
— Ты пытаешься обойти ее, но и сам знаешь, что это все неправильно. Ты должен это чувствовать. Это… Я чувствую это, когда ты произносишь заклинания. Она тормозит поток твоей магии. А ты всегда противишься этому.
Жуть. Я привык ко всему этому после стольких-то лет, но меня смущает сама мысль о том, что это так заметно для него, в тех же терминах, которые использую я сам. Мне не нравится, что он это видит. Еще одно доказательство того, что у меня нет его силы, его неуязвимости, так же как и его суждений или морального компаса. У меня есть только то, чему я научился за последние десять лет, и мой собственный бесконечный запас злости.
— Я отмечен. Ты ничего не можешь сделать. Я принял Метку, и нет заклинаний, чтобы отменить это проклятие.
— Я знаю, как это сделать, — упрямится он. — Тебе не может это нравиться. Тебе не может нравиться постоянно чувствовать ее, как открытую рану. Она делает тебя слишком уязвимым. Я знаю, ты ненавидишь ее. На этом сегодня и сосредоточился Нексус. Это все равно, что оставить ключи в замке зажигания.
— Что?
— Это все равно, что оставить окно незапертым. Не имеет значения, насколько защищен твой дом, потому что нужно лишь, чтобы люди нашли эту слабость. Знаешь, как мало нужно, чтобы снова собрать нити заклинания? Чтобы связать тебя с новым хозяином?
От угрозы — подразумеваемой угрозы в его словах — я мгновенно достаю палочку. Внезапно становится кристально ясно, что он и правда может это сделать. Если кто-нибудь другой может. Сердце снова заполошно стучит, а в глаза будто песок насыпали — таким обвиняющим взглядом я его одариваю.
— Я бы не стал этого делать, — хрипло отрицает он. — Но если я могу это сделать, то кто-то другой сможет или сможет однажды. И даже если не говорить ни о ком другом, есть я, и ты не можешь просто поверить мне на слово.
Я смотрю на него. Ублюдок. Ублюдок. Но он прав. Судя по тому, что я видел сегодня, он может это сделать. А то, что я знаю о такой возможности, не делает пилюлю слаще.
— Как давно? — спрашиваю я. — Как давно ты понял, что можешь так поступить со мной? — Он не отвечает. — Как давно? — Его взгляд на секунду устремляется в сторону, и меня внезапно озаряет пониманием. Он не стыдится того, что имеет надо мной такую власть. У него был соблазн использовать ее.
Я подхожу к нему и кладу его ладонь на открытую Метку на своей руке.
— Ты ведь хотел этого, да?
Метка пробуждается под его рукой, жаждущая власти, как и всегда, и я на секунду застываю от тошнотворного толчка. Но я слишком зол, чтобы остановиться.
— Ты считаешь, что сможешь взять поводок простым усилием воли? Да пошел ты, Поттер. Я знаю, как работает Метка. Это единственное, что я знаю. Не имеет значения, насколько ты силен, ты не сможешь завладеть ей, если я не позволю тебе, а я никогда не позволю этому случиться… снова.
Я прямо перед ним, тесню назад, пылая от ярости.
— Ты позволил ему, — бормочет Поттер.
— И думаешь, это говорит о том, что у меня плохой вкус на хозяев? — Кажется, физиологически невозможно разозлиться еще больше, не потеряв сознание.
— Ты хотел выжить. Я понимаю, — тихо говорит он. — Ты не думал, что у тебя был выбор. — Он делает паузу, но, поскольку никогда не знает, когда остановиться, через мгновение продолжает: — Боюсь, если бы до такого дошло, ты бы снова сделал этот выбор.
Я бью его. Кулак попадает ему по скуле, посылая ударную волну боли вверх по моей руке. Я не целюсь в нос или очки из уважения к тому факту, что он, вероятно, прав. Он отшатывается, и я отступаю, чтобы перегруппироваться у своего стола, потирая костяшки пальцев.
— Этот разговор идет не очень, — замечает он.
— А как ты, блять, представлял его себе?
— Я не… Я собирался придумать способ поговорить с тобой, но сегодня просто… — Поттер снимает очки и зажимает переносицу. Беспалочковым он снимает опухоль на щеке. — Когда ты колдуешь, когда используешь магию, я чувствую Метку — она тянется ко мне.
Что ж, это чертовски ужасная идея. Поттер, должно быть, видит что-то, красноречиво написанное на моем лице, потому что спешит объясниться.
— Это не сильно заметно, но привлекает мое внимание. Думаю, это потому что я был Крестражем и потому что мы с Волдемортом, ну, знаешь, в этом есть что-то до боли знакомое. И поскольку так было всегда, это начало беспокоить меня, и чем больше я думал об этом, тем больше мог настроиться на нее, наряду, но отдельно от твоей собственной магии. Это магия Волдеморта, и, знаешь, она вроде бы мне знакома, но совершенно чужда. Всегда была чужда, и поэтому я начал размышлять, и почти уверен, что нашел способ справиться с ней.
Есть что-то в равной степени завораживающее и ненавистное в мысли о том, что меня так изучили.
— Уверен? Откуда ты знаешь, что это не просто сила Метки, проецирующаяся на тебя, обманом заставляющая тебя взаимодействовать с ней, чтобы она могла получить то, что хочет?
— Ты знаешь, чего она хочет?
— О, я знаю. Она голодает уже десять лет. С тех пор, как ты убил его и оставил… оставил меня без хозяина.
Поттер вздрагивает.
— Итак, насколько ты уверен, что твое ох-такое-альтруистическое желание поиграть с моей Меткой — это не просто эндшпиль? Ты, наверное, самый могущественный из ныне живущих волшебников. Вполне логичный кандидат на роль моего следующего хозяина, если говорить про это проклятие. Или, может, я переоцениваю себя? — Я атакую, потому что не боюсь. Потому что последнее, что Гарри Поттер когда-либо сделал бы, это привязал к себе человека против его на то воли.
— Я не хочу быть твоим хозяином.
Я слышу ложь в его словах и резко ловлю его взгляд. Он закусывает губу.
— Я бы так не поступил, — говорит он тихим голосом, и я верю. Но где-то все еще есть ложь. Его соблазняет поводок, который Темный Лорд оставил болтаться у меня на запястье, но, возможно, для меня достаточно и того, что я знаю, что он никогда его не возьмет. Он видит что-то вроде понимания в моих глазах и продолжает. — Я могу… я могу. Это трудно объяснить. Но я правда думаю, что смогу расплести большую часть Метки. Я понимаю, как она работает, какова ее форма. Все это варилось в моей голове последние месяцы. Я не могу просто уничтожить ее, но могу изменить. Так, чтобы все вернулось к тебе. Чтобы не оставалось вакуума. Чтобы она стала закрытой и завершенной. Так было бы намного лучше. Безопаснее.
— Идея в том, что я буду хозяином своей Метки?
— Да.
Нерешительность. Он чего-то недоговаривает.
— Поттер?
Он морщится и смотрит в сторону.
— Я не могу полностью изменить ее природу. Точнее могу, но не таким образом. Это сковывающее проклятие. Оно должно связываться с чем-то. Одно звено не создает цепь, но…
— Что, Поттер? — Я заинтригован несмотря ни на что.
Я изучал Метку, но никогда ни с кем о ней не говорил. Большинство из тех, кто принял ее, теперь мертвы или не являются небезразличными мне людьми или хотя бы теми, с кем я когда-либо хотел общаться. Те, кто никогда не принимал ее, расценили бы любую попытку поднять этот вопрос во время пустой болтовни как крайнее извращение. Это если они вообще готовы были бы со мной разговаривать, а большинство этого совершенно не хотят. Поттер изучал ее. Видимо, он потратил месяцы, размышляя о ее природе и о том, как ее приручить. Или, если посмотреть на это с другой стороны, размышляя о моей природе и о том, как меня приручить. Однако сейчас он выглядит так, будто придумал какую-то хитрость. Я вопросительно поднимаю бровь.
— Чтобы достичь стабильности и согласованности, она должна зациклиться, пройти хотя бы еще через одного человека.
— Имеешь в виду тебя? — Ах вот оно что.
— Но это будет не то же самое. То есть я не буду хозяином Метки. Ты будешь. Я верну цепь тебе. Тогда она будет удовлетворена. Никаких свободных концов. Ее нельзя будет захватить, как сейчас.
Я смотрю на него, пытаясь оценить сказанное. Я знаю, на что похож голод Метки. Пустота и гложущая боль с тех пор, как пал Темный Лорд. Перспектива разрешить это ноющее напряжение или хотя бы не натыкаться на него каждый раз, когда я колдую, безусловно, заманчива. Но доверие, которое Поттер просит меня оказать ему, откровенно говоря, ошеломляет.
Но с его слов у меня нет другого выбора — только довериться. Доверить ему преобразование Метку в структуру, которую я смогу контролировать самостоятельно, или доверить сопротивление искушению, которое она для него представляет, призыву Темной Магии к его силе. Ко всему этому есть и другая опасность: я не могу не отметить то, что видел сегодня, — собственную уязвимость и удивительную силу Поттера, легкость, с которой он владеет этой силой, и притягательность его мастерства. Если я соглашусь на это, возможно, испытанию подвергнется не только его способность сопротивляться искушению.
Я рассеянно потираю Метку. Змея извивается под поверхностью. Она проснулась, как будто почуяв огромный резервуар силы Поттера, стоящего так близко.
Меня тошнит от этого. Не знаю, правда ли все, что он мне рассказал, и рассказал ли он мне все, что знает, но вопреки своему обычному расположению я доверяю ему больше, чем самому себе. И на то есть относительно веские причины. Я работаю с ним два года, и хотя мы много ссоримся, — на самом деле большую часть времени, — он никогда не давал даже намека на то, что считает меня расходным материалом.
И все же я колеблюсь. Он пристально смотрит на меня, но больше ничего не говорит. Как будто хочет, чтобы я что-то понял.
— А если это не сработает? — спрашиваю я. Его глаза вспыхивают довольством. Видимо, думал, что я просто скажу «Нет». Я пытаюсь сопротивляться соблазну его удовлетворения. Пока что это ни разу не решенная сделка.
— Камнем преткновения будет то, позволишь ли ты мне открыть проклятие. Если ты будешь сопротивляться слишком сильно, мне придется сдаться и отступить, иначе я рискую сделать тебе больно. — Мы молчаливо соглашаемся не зацикливаться на том факте, что он может форсировать события, если захочет. — Тебе не обязательно решать сразу, — поспешно добавляет Поттер. — Ты… это был адский день.
То, что он сдерживается от намека на мою слабость, мое так или иначе очевидное состояние усталости по сравнению с его собственным, раздражает. И как это обычно бывает, раздражение побуждает меня действовать. Еще одно доказательство того, что то, что мой нос все еще прямой и совершенный, как задумано природой, чертово чудо.
— Тогда давай, сделай это. — Я протягиваю ему руку с Меткой.
Его рот приоткрывается. Он не уверен. И эта неуверенность основана не на его способностях, а на правильности решения верить мне на слово. Это бесит еще больше.
— Ты считаешь, что можешь это сделать. Так докажи. Ты прав, это ответственность. И даже если это огромная ебаная ошибка, я хотя бы попытаюсь разменять это правильно. Мальчик-Который-Выжил, чтобы стать хозяином моей Метки.
Он слегка морщится, но тянется к моей руке. Мягкость, с которой он ее берет, нервирует. Прошло много времени с тех пор, как меня так трогали. Мы с Поттером никогда не соприкасаемся. Кажется, мы пожали друг другу руки, когда начали вместе работать. И несколько раз ударили друг друга, но это все. Он проводит подушечкой большого пальца по Метке. Даже если бы я мог скрыть иную свою реакцию на это, я ничего не могу поделать с мурашками, покрывшими всю кожу на руке. Контраст с мертвой хваткой Темного Лорда не может быть еще более разительным.
— Извини, — рассеянно говорит он. Он вглядывается в Метку, склонив голову набок, как это бывает, когда он изучает арифмантические алгоритмы. Он поднимает палочку, наводит ее на Метку, и я сглатываю. Слишком поздно отступать, ну почему я всегда такой чертовски тупой?
Свистящее шипение заклинания омывает меня, и в то же мгновение Метка оживает. Это не похоже на тревожный рокот под кожей, когда Поттер колдует рядом, или даже на лихорадочные движения, когда он использует ее в качестве проводника. Сейчас это проникает в мою жизнь более всеобъемлюще, чем я испытывал раньше.
Я в ужасе смотрю, как она приходит в движение, змеи ликующе тянутся к нему. Поттер игнорирует их или просто ожидал этого, потому что продолжает уверенно колдовать. Это хуже, чем когда он использовал Метку как ориентир, и хуже, чем спровоцированное Меткой взаимодействие с Нексусом, потому что Поттер открыто бросает ей вызов. Тошнота закипает внутри, когда моя собственная магия, пытаясь отступить, все же втягивается в эту смесь. Под тошнотой скрывается настойчивое колдовство Гарри. Он не торгуется и не умоляет. Кажется, он никогда в своей жизни не делал ни того, ни другого. Он навязывает свою волю, прямо и неумолимо, и Метка борется с ним.
Я борюсь с ним. Только я не хочу этого. Палочка в руке, и я пытаюсь использовать ее для фокусировки собственной магии, как магический магнит для того, что не должно участвовать в этой сделке. Но границы размыты двенадцатью годами проклятого симбиоза.
Я тяжело дышу. Втягиваю воздух, чтобы побороть подступающую тошноту и чувство, что я в очередной раз обрекаю себя на смерть. Я слышу голос матери в голове: «Почему ты никогда не обдумываешь все как следует, Драко?» Такой любящий и разочарованный. Гарри накладывает заклинание снова и снова, и Метка горит как в ту ночь, когда ее наложили. Змеи встают на дыбы и шипят, а излучаемый ими свет проклятия отражается от линз очков Гарри. Вокруг дым и зловоние горящей плоти. Не понимаю, это горю я? Похоже, что так, но в первый раз я чувствовал то же самое, а когда пришел в себя, был цел, и кожа совершенно не пострадала, если не считать наличия Метки.
Мое дыхание учащается. Я пытаюсь контролировать его, но мне так дурно, что это заранее выглядит как проигрыш. Ощущения пробуждают воспоминания, которые я глубоко похоронил, о другом голосе, произносящем заклинания на змеином языке, и о собственных слезах, криках и рвоте.
— Стой спокойно. Не смотри, — огрызается на меня Гарри и, отпустив мою руку, отворачивает мою голову в сторону.
Даже сквозь агонию слово «идиот» всплывает в моем сознании. Я правда умираю, раз не могу придумать хорошее оскорбление для того, кто меня бесит. Только знакомое раздражение удерживает меня от потери связи с реальностью, а еще тепло его руки на моем затылке.
Моя голова склонена, и я погружаюсь в себя. Здесь легче дотянуться до собственной магии. Когда человеческая рука Гарри на мне, легче отличить голос проклятия мертвеца от повторяемого им заклинания. Он не накладывает контрзаклятие, а переделывает старое, собирая его по кусочкам даже оттуда, где оно стерто или привито к моему магическому ядру, заменяя его слегка измененным своим.
Когда Темный Лорд отметил меня, я склонился перед его волей, как трава перед ветром. Я не имел ни малейшего представления о том, что происходит, только тело инстинктивно сопротивлялось этому грубому вторжению. Сопротивлялось так же бесполезно, как и трава. Но на этот раз я должен принять каждую засечку заклинания, каждый момент его создания. Я вырос. Я стал сильнее с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Теперь я достаточно сильный, чтобы противостоять таким волшебникам, как Темный Лорд и Гарри. Хотя это и трудно. С каждым проигрышем мне приходится бороться со страхом, что я снова отпущу этот поводок и в конец потеряюсь. И не будет возврата, я никогда не найду себя снова, если отступлю на этот раз, но все же я отпускаю себя, а Гарри шепчет снова и снова, и каждый раз я уступаю. Сердце колотится в груди, а дыхание сухое и поверхностное. Я должен довериться ему и отступить, если хочу воспользоваться шансом, который он мне предлагает. Шансом снова стать целым.
В какой-то момент пальцы Гарри незаметно перемещаются с моего затылка в волосы и начинают мягко их перебирать. Эти ощущения утешают, хотя я и возмущен тем, что мне, оказывается, нужно утешение. Я стараюсь, но мне ненавистно, что он видит это и стремится вознаградить, даже когда я наклоняю голову к его прикосновению.
Я жалок, даже когда веду себя смелее, чем когда-либо раньше. Когда все это закончится, останется только бриллиант. Я отпущу шелуху.
Тошнота отдалилась, и я сосредотачиваюсь на голосе Гарри, когда он начинает переделывать проклятие, чтобы оно было таким же, но другим. Теперь все у него в руках, и его прикосновение такое легкое, какого я никогда не мог себе представить. Его мастерство — только воля без насилия и хищных мстительных когтей Темного Лорда. Я чувствую благоговейный трепет в его прикосновении. Он знает цену, которую я заплатил, и вместо того, чтобы презирать меня за это, оценивает по заслугам. Наша связь сейчас не поддается описанию, я чувствую форму и направленность его отношения ко мне. Он не относился бы ко мне так нежно, если бы не хотел меня очень, очень сильно. Он обращается со мной, как с драгоценностью, и с корнем вырывает проклятие Метки.
Я тоже могу протянуть руку по образовавшейся связи и прикоснуться к нему. Я не ожидал такой близости. Под налетом чего-то знакомого в нем присутствует необузданная сила, совершенно чуждая мне. Я одаренный волшебник, и я хорошо знаю свое ремесло, но Гарри содержит в себе резервуар силы, масштабы которого невообразимы. Он Мерлин, а я никогда об этом не догадывался. Ну, я вроде бы знал, знал, что он одарен, но это… это за пределами моего понимания. С такой силой нет границ тому, что он может постичь. Он предполагал, что мог бы захватить власть над Меткой, если бы захотел, и теперь я понимаю, что он в самом деле мог бы сотворить такое. Вот так сходу. Владея хотя бы половиной этой силы… не могу понять.
Именно этим он делится со мной. Уязвимость, равная и противоположная моей собственной. Он боится своей силы, того, что может с ней сделать, а я боюсь своих пределов и своей слабости.
— Забери ее сейчас же, — говорит Гарри.
Я не понимаю, о чем он говорит. Чувствую, что плаваю в объятиях его рук. Тошнота и неприятный вкус Метки полностью исчезают. Его прикосновение — ласка, и я вижу, что он, по крайней мере частично, хотел бы так и остаться. Он считает, что я красивый, правда. Он полагает, что я ценнее бриллиантов, и он прав. Он думает, что я мог бы уничтожить его, и, возможно, действительно мог бы, потому что теперь я крыса в зернохранилище, червь в сердцевине яблока.
— Забери ее сейчас же.
Он предлагает мне вернуть конец цепи. Предложение, которое он первоначально сделал мне, — возможность быть хозяином самого себя. Он не упоминал, что мне придется отказаться от всего этого. Не говорил, что будет бороться с искушением, но еще не говорил, что и я тоже буду. Быть слугой такой силы — искушение. Мог ли он этого не понимать?
— Забери, Драко.
Но он знает меня, как я знаю его. Я знал, что он не будет навязываться мне, какие бы страхи его ни преследовали, а он знает, что я не смогу долго терпеть, если мной будут управлять. Однако от колебаний зарождается ужас. Миг, когда я хотел так и остаться: принадлежащим, ценимым, полностью подчиненным чужой воле, — это даже больше, чем миг слабости. Это все, чего я боюсь. Старый знакомый страх означает, что я не провалюсь на этом этапе, и Гарри понимает это, даже когда я колеблюсь.
Я чувствую палочку в руке и тянусь к своей магии и связи, которую Гарри передает мне. Я нащупываю ее и ловлю. Знакомо и незнакомо одновременно. Это моя магия, но еще магия Гарри. От Темного Лорда ничего не осталось. Я хватаюсь крепче, обрушивая все свое существо в эту связь. У меня есть собственная воля, на которую можно опереться. Я подношу палочку к руке и запечатываю Метку.
Проклятый свет рассеивается, и вот мы оба стоим там, глядя друг на друга и неровно дыша. У Гарри по крайней мере хватает порядочности на этот раз выглядеть немного устало. Он пошел на огромный риск, когда пустил меня, прижал змею к своей груди. Он вообще понимал, что творил? Он когда-нибудь понимает? В волосах у него все еще видна кирпичная пыль.
Я смотрю на свою руку. Метка исчезла. На месте темного пятна Морсмордре проступают белые линии. Череп исчез, и только змея обвивается вокруг предплечья, пожирая свой собственный хвост. Уроборос. Вечность, начало и конец, конец и начало.
Я убираю палочку в кобуру, двумя руками беру лицо Гарри и целую его.