Chapter Text
— Доброе утро, товарищ Нечаев! — воскликнул радостный голос у подножья кровати, когда Сергей Нечаев проснулся. — Вы проспали!
— Не проспал бы, если бы ты меня разбудила, Алина.
— К сожалению, я не могу этого сделать! Самодисциплина — очень важное качество, которым должен обладать каждый Советский гражданин! От желания пробудиться самостоятельно зависит решимость выполнения своего долга во славу родине! — Алина, приставленная к нему Терешкова, излучала радость, активно жестикулируя у кровати.
— Ага-ага. Слава Родине-матери и доброму Доктору.
— Именно! Я так рада, что Вы разделяете то же волнение, что и я! — Она берет его за руки, чтобы тот приподнялся и вылез уже из постели. Затем мягко подталкивает к ванной и, несмотря на все ворчание о личных границах, следует за ним, поднимает руку, проецируя в воздухе маленький экран. — Взгляните на сегодняшнее расписание.
Расписание, которое они давали Нечаеву каждое утро, всегда различалось. Он равнодушно пробежался по первым строчкам.
9:00 явка в офис.
12:00 обед.
13:00 упражнения.
— Девушка, не возражаете ли подождать снаружи? Я прочитаю это позже. — Не то чтобы знание расписания имело смысл: кто-то всегда будет под рукой — будь-то Алина или Сеченов, — чтобы напомнить, что он куда-то опаздывает или находится не там, где надо.
— В прошлый раз Вы говорили то же самое, товарищ. Пожалуйста, взгляните.
Бывший майор отмахнулся от экрана и решительно вытолкнул Терешкову из ванной, не обращая внимания на взгляд Вовчика-охранника из угла комнаты. Тот был вооружен шоковой дубинкой, готовый защищать Алину и предотвращать возможную аутоагрессию Нечаева. Крошить их обоих было делом бессмысленным — Алина легко восстанавливала сама себя, а Вовчик всегда заменялся другим на следующий день.
Пока что Нечаева отлупили этой дубинкой всего два раза, и он не горел желанием проверять, сработает ли магическая третья попытка. Он задернул тонкую занавеску и повернулся к раковине.
В зеркале Нечаев выглядел… здоровым. Никаких темных мешков под глазами, никакой болезненной бледности или заметных шрамов. Алина каждый день заставляет его аккуратно бриться и постригать бороду, чтобы внешний вид его был приемлемым — но все это не скроет уныния во взгляде. Он вырвался из своих удручающих размышлений, когда рука Алины драматично показалась из-за занавески. Экран настойчиво появился снова, удобно повернутый, чтобы он мог осматривать данные, пока умывается.
И неохотно Нечаев все же продолжает читать список, позволяя Алине зафиксировать, что да, его полимерные сетчатки задействовались прямо сейчас, спасибо.
16:00 сопровождение.
Ха, что еще за сопровождение?
Обыкновенным делом был отчет Сеченову с утра пораньше и разделение обеда с ним же. Но вот это было чем-то новеньким. Нечаев размышлял, пока на автомате чистил зубы. Ему было разрешено свободно передвигаться только в двух местах: в офисном здании Челомея и в этой комнате. Может быть, шеф сегодня был падок на приключения.
Сплевывая зубную пасту, Нечаев бросил взгляд на протянутую руку Алины.
— Время?
— 9:12, сэр.
Итак, опоздание на двенадцать минут. С таким же успехом он может сейчас принять душ.
***
Полимерная стена расступилась, когда они вышли: впереди Алина, за ней — преступник. Вовчик молчаливо замыкал.
Он начал подозревать, что Полимерная комната, в которой его держат, похожа на какое-то дерьмо, вроде карманного измерения прямиком из фантастической книжки. Она растаивала в стене, вообще бесследно, и выплевывала их в вестибюль, до возвращения. Иногда какие-то мелочи в его комнате менялись: стены приобретали другой оттенок, мебель двигалась на полдюйма.
Единственное, что оставалось неизменным — кабинет Сеченова.
И дорога до него не отличалась и на этот раз. С сопровождением Терешковой-Алины и охранника Вовчика до самых дверей. Он думал как-то пробежаться до лифта, но понимал и осознавал свою медлительность, сворачивая сейчас налево, к огромным двойным дверям. Открыл их. Совсем как с Харитоном когда-то давно.
Та же просторнейшая комната, растения, окна до самого потолка и причудливые экспонаты самолетов. А еще два Вовчика в качестве помехи на фоне гигантского открытого пространства, и странный чан с красной жижей в нем. Как обычно, Близняшки поджидали его:
— Доброе утро, товарищ Нечаев.
Он лишь кивнул. Глотку все еще першило и сводило при взгляде на балерин, пробуждая воспоминания, как он унижался перед «Екатериной». Бывший майор взял себя в руки, сделав глубокий вздох, и промаршировал по красной дорожке мимо них. Пока не оказался на приемлемом расстоянии от стола шефа и не остановился. Если его голова была опущена за эту проходку, это означало, что он просто устал. И он совсем не был похож на пса, провинившемся перед хозяином.
Пятки вместе, спина прямая, грудь колесом — по стойке смирно, как привык. Он больше не майор, но Сеченов слова против не сказал. В любом случае, добрый Доктор оторвал взгляд от своих бумажек и осмотрел Нечаева с ног до головы, любуясь. Нечаев заметил его напряженный взгляд, когда он облизнул губы и произнес короткое: «Сэр».
Одно слово. В прошлом это обычно было уважительным «Прибыл на службу, сэр» или упрощенное «Звали, шеф?». Но теперь единственным верным было лишь одно слово.
— Ты опоздал, Сергей, — без нажима подметил Сеченов, моргнув, будто сбрасывая наваждение. И вернулся к своей работе: какая-то куча бумаг слева и Груша справа. Забавно, что при всем технологическом прорыве, Сеченов предпочитал старые добрые бумаги и перьевую ручку.
— Простите. Я проспал.
Если Сеченов и счел его ответ грубым, он этого не показал. Только вздохнул и мягко покачал головой, кивая на место рядом с ним.
— Подойди сюда.
И Нечаев послушался, приблизившись без единого слова. Обычно это означало часть, где он, уже привыкши, опускается на колени у стола Сеченова, склоняет голову и пытается сосредоточиться на нежном поглаживании по голове. Просто прикосновении, без задней мысли или цели, что было очень похоже на почесывание домашней собачки во время чтения занимательной книги — ловким пальцам Сеченова нравилось гладить его кожу головы, играться с волосами, расплетая их, чтобы позже самостоятельно заплести снова
Это не очень заметно, но в игре у Нечаева заплетены волосы в какое-то подобие косичек, прямо как у Ларисы.
.
Если быть честным с самим собой, Нечаеву это даже не то чтобы совсем не нравилось. Это занимало несколько часов, и обычно он даже получал подушку под колени, чтобы не сидеть на жестком полу. Но не сегодня. Черт.
Вместо всего этого Сеченов разочарованно цокнул языком и забарабанил пальцами по столу в каком-то известном только ему одному мотиве.
— На сколько ты опоздал, мальчик мой?
Бывший майор тяжело сглотнул, бросая взгляд на цифры на дисплее Груши.
— Двадцать минут, сэр.
— Я бы закрыл глаза на пять минут задержки, но двадцать? — сказал Сеченов, кладя руку на поясницу Нечаева. — Даже ты знаешь, что я такого не стерплю.
Застыв от прикосновения, Нечаев кивнул. Он мог об этом догадываться, не очень-то осторожно раздвигая границы терпения своего шефа. Опоздание на пять минут — норма, теперь он это запомнил. Сейчас же ему оставалось только послушно принять наказание, за неимением чего получше.
— Прошу прощения, сэр. Это больше не повторится.
Рука на его спине была теплая, большой палец успокаивающе поглаживал. Создавая огромный контраст со следующим приказом Сеченова:
— Снимай одежду и наклоняйся над столом.
Блять.
***
Нечаеву не привыкать к боли. Он получал ожоги, в том числе от электрошока, его резали. Так много раз, что сосчитать не получится. Он просто матерился во всю глотку, делал все возможное, чтобы от следующего удара увернуться и выжить.
«Это просто нервы», — вверял он сам себе, наклоняясь над столом из красного дерева. В предвкушении. Потому что не знал, собирается ли Сеченов просто трахнуть его прямо здесь и сейчас или сделать что-то еще. Шеф молчал у него за спиной, заставляя минутам пройти в нервном ожидании, которые казались часами, но он не посмел оглянуться через плечо.
Вот почему он вскрикнул — через мгновение быстро закрывая рот — при первом шлепке по его заднице. Это не было больно — в конце концов, у Сеченова руки не из сплава титана сделаны, — просто неожиданно. Нечаев дергается от второго шлепка, хватаясь руками за край стола, чтобы почувствовать опору.
— Я хочу, чтобы ты считал. Сделаем по одному за каждую минуту твоего опоздания.
Порка. Какое старомодное наказание.
Нечаев судорожно вдохнул и стиснул зубы.
— …Два.
— Хороший мальчик.
Три, четыре, пять. Теперь, когда он себя в кучу собрал, было проще. Боль была его старым приятелем, и все это было лишь простым поступком родителя, ругающего своего непослушного ребенка — в данном случае, больше уместны понятия Творца и его Творения.
— Шесть, — тихо выдыхает Нечаев при следующем сильном шлепке. Он смотрел в окно напротив: на бледно-голубое небо и пушистые белые облака — на Челомее не было плохой погоды. В воздухе мимо проплывала стайка жужжащих Пчел, и Нечаеву призадумалось, какого робота они отправились чинить. Под таким углом он Город Будущего не видел, но его это не то чтобы заботило. «Просто думай, блять, о чем угодно», — заставлял себя Нечаев. Только не о собственном члене.
Потому что, несмотря на боль и унижение, у него встал. И Сеченов определенно это знает. Может, он был мазохистом и уже давно съехал с катушек. Бывший майор все еще ждал следующего, седьмого шлепка. Он не смел оглянуться, но чувствовал, как Сеченовские руки проходятся по изнывающей, и наверняка красной, коже.
Затем эти руки сжали его ягодицы, мяли, без малейшего предупреждения тянули и раздвигали в стороны. Большие пальцы осторожно приблизились ко входу. Холодный воздух сейчас обжигал.
— А! — Он не ожидал удара, когда одна рука оторвалась для шлепка по левой ягодице. — Нгх!
— Это не номер, мальчик мой, — посмеивался Сеченов позади него. — Начнем сначала.
— Ебучие пироги, — буркнул Нечаев в дерево. Спину и все-что-ниже невольно стянуло болью. Голова опущена, задница поднята — все, как любил Сеченов. Черт возьми, думать стало гораздо сложнее, когда его еще и лапать начали.
Нечаева не удивило, что Сеченов все еще хотел этого — их отношения и до сбоя с роботами были сложными. Ну, не совсем. Было просто два человека, легко нашедших утешение друг в друге. Доктор, нуждающийся в разрядке из-за стресса, и тогдашний майор с высоким уровнем адреналина из-за миссии, которую сейчас не мог вспомнить. Это было просто желание, похоть. Ну, или так считал Нечаев. Подумалось просто, что шеф, возможно, не видел его больше в таком ключе после всего этого побега.
По шлепку на каждую половинку.
— О-один, два.
— Очень хорошо.
К десяти Нечаеву подумалось, что он даже справится. Сеченов щупал и сжимал все, что ему только вздумается, но затем доктор сменил правила игры, когда невинно поерзав в своем удобном кресле задел коленом член Нечаева. По чистой случайности, конечно же.
Из горла вырвался глубокий протяжный стон, голова упала на стол, и он честно пытался не толкаться бедрами за возвращением этого чудесного прикосновения. Он невольно вспомнил свои прежние раздумья: родители определенно не должны так наказывать своих отпрысков. В любом случае, люди, любящие латекс и плетки, подходили на этот сценарий больше.
Представление, как Сеченов хлестал его кнутом, будто лошадь, и его самого, тянущего карету, почти рассмешило Нечаева. Может, это прозвучало слишком сдавленно и болезненно, потому что одиннадцатого шлепка не последовало.
— Не хочешь сделать перерыв, мальчик мой?
Нечаев моргнул, оглянулся через плечо. Сеченов невозмутимо сидел сзади, уместив кресло так, чтобы он мог шлепать его, не отвлекаясь от своих бумажек. И это выглядело нормально, словно это был обыденный рабочий день. Если, конечно, не считать красную голую задницу Нечаева, на которой все еще лежала рука Сеченова. Сеченов внимательно разглядывал его, ожидая ответа. Нечаев прочистил горло:
— В чем подвох?
— Мы отложим наказание, но удвоим количество шлепков, — протянул Сеченов, поглаживая Нечаевский тыл.
Срань господя, сорок? Нахуй!
— Я готов продолжить, сэр.
— Замечательно, — последовал ответ доброго Доктора, что, ненадолго отвернувшись, что-то тыкнул на Груше и выдвинул ящик стола. Нечаев медленно сполз грудью на уже нагретый стол и скрестил руки, опираясь на них подбородком. А потом услышал, как Сеченов, порывшись в ящике, тихо хлопнул какой-то крышкой.
Нечаев получил свои ответы, когда что-то холодное стекло по его заднице, проскальзывая меж половинок, и Сеченовские пальцы вернулись, чтобы смазать его подрагивающую дырочку. Он захлебнулся воздухом и простонал, вовремя прикусывая губу, затыкаясь, когда два из них погружаются внутрь — больно: и он был слишком напряжен, и все это было очень давно.
— Ты хорошо справляешься, мальчик мой, — успокаивал его Сеченов добрым и теплым голосом, несмотря на то, какие жестокие действия он сейчас промышлял — пальцы грубо вошли до конца, и новый резкий шлепок не заставил себя ждать. Скользкие пальцы, согнувшись, толкнулись, затем дразняще прижимаясь к простате.
— Угх…
Вновь смешок.
— Ответ неверный. Начнем сначала.
Ебучие, блять, сраные пироги. Нечаев пытался контролировать свое дыхание, подавляя стоны, что вырывались с каждым толчком пальцев. Он нашел в себе силы кивнуть.
— …Один, — простонал при первом шлепке, а затем всхлипнул, когда колено Сеченова вернулось, чтобы грубой тканью вновь проехаться по его члену. Третий палец внутри. Еще один шлепок, и Нечаев с усилием подобрал размазанную силу воли, чтобы выдавить:
— Д-два.
***
Каким-то чудом они вновь переваливают за десятку. Но, честно говоря, вероятно, дело было далеко не в этом.
Когда Нечаева трахали пальцами и дразнили, он дважды сбивался со счета — благо, Сеченов смягчился и начинал сначала только один раз. Потому что Нечаев умолял, с дрожащими бедрами, скулил, уговаривая Доктора ради-всего-святого простить его и дать еще шанс.
Несмотря на то, что это наказание, Сеченов все же дал поблажку. В каком-то извращенном смысле, он все еще был добр к Нечаеву, и это, честно, немного пугало.
К этому моменту Нечаев уже открыто пускал слезы и другие жидкости с лица на твердую поверхность стола от удовольствия и от боли. Три пальца сменились четырьмя, что уже граничило с фистингом, если Сеченов решит добавить еще и большой палец. Поддразнивающее колено было великодушно заменено другой рукой, обхватившей Нечаева и позволяющей бездумно в нее толкаться.
— Ты все еще со мной, Сергей? — спрашивает сзади Сеченов, в голосе сквозило беспокойство. Получив в ответ лишь всхлипы, он убрал руку от члена, побуждая Нечаева что-то сказать.
— Я… Я в порядке, Сэр. П-пожалуйста, продолжайте, — протараторил он, лишь бы доктор прикоснулся к нему снова.
— На каком мы номере? — Пальцы двинулись, выскользнули их дырочки, чтобы игриво потянуть и открыть края. Нечаев со стоном сжался, толкнулся назад в попытке вернуть внутрь пальцы. — Сергей, ты слушаешь меня?
— Д-да?
— Номер.
Сраный фокус на счет. Так. Пятнадцать было, когда Сеченов позволил ему трахать его руку, так что это должно быть…
— Семнадцать, сэр.
Почти все. Осталось три.
— Хороший мальчик, — с этими словами Сеченов убирает свои руки, к большому разочарованию Нечаева — он был уверен, что дал верный ответ.
— Держи себя раскрытым.
Нечаев спешит потянуться назад, морщась, но хватаясь за раскрасневшиеся чувствительные половинки и раздвигая их. Чувствует, как сжимается изнутри из-за пустоты, разочарованно, уже собираясь выпросить следующую команду, когда Сеченов, уже легче, шлепает его прямо по дырочке. Снова, и снова, и снова.
Нечаев кончил, вскрикнув прямо в стол. Он знал, что плакал, неприкрыто всхлипывая, когда Сеченов осторожно поднял его и заключил в объятия. Его задница ужасно болела, но это все ничто — Сеченов обнимал его, что-то шепча, и усадил к себе на колени, как отец, успокаивающий ребенка.
— Такой хороший мальчик, Сергей. Я очень тобой горжусь, — сказал доктор Нечаеву, со сбившимся дыханием, обнимая. Нечаев смутно чувствует и слышит, как тот доводит себя до разрядки. Он выдохнул, почувствовав разливающееся тепло сбоку, где бедро Сеченова к нему прижималось. — Ты был великолепен.
Он хороший мальчик. В голове проносилось это все снова и снова. Он сделал Сеченова счастливым. Это осознание заставило Нечаева разлепить сухие губы и сдавленно прошептать:
— Двадцать, сэр.
Сеченов рассмеялся. Тихо, сыто от удовлетворения.
— Хороший мальчик.
Они сидели так, кажется, целую вечность — дрожь и всхлипы Нечаева сошли на нет, Сеченов выровнял свое дыхание. Все же доктор зашевелился, и Нечаев вскоре почувствовал теплую влажную ткань, вытирающую с кожи сперму и пот. Когда все закончилось, Нечаев краем глаза рассеянно уловил, как Сеченов вернулся к своей бумажной работе.
Что ж. Он будет этим наслаждаться, пока может. Бывший майор устроил голову на чужом плече и закрыл глаза.
Через какое-то время Сеченов его растормошил, и тот осознал, что вдруг задремал. Напротив стоял Вовчик, поставивший перед ним красивое кресло, на сиденье которого лежали пакеты со льдом, заботливо накрытые мягким полотенцем. Конденсат, скорее всего, уничтожит эту подушку. Это, в какой-то степени, ранило.
— Тебе все еще не нужно одеваться. Холод сработает лучше в контакте с кожей, — сказал ему Сеченов, покрывая поцелуями шею и затылок. Затем потянулся к рукам Нечаева, чтобы вложить в них что-то прохладное. Стакан воды. — Пей, мальчик мой.
Поколебавшись, Нечаев повиновался. Залпом осушил стакан, позволил Сеченову налить еще, и выпил снова. Где-то через минуту он благодарно принимает его помощь и садится в кресло. Он не отрывает взгляда от пола, когда пытается отвлечься и не шипеть от холода, вцепившись руками в подлокотники.
Ебучие пироги, чертовски холодно — должно быть, это и было наказанием, — но по крайней мере, эта прохлада отрезвляла его разум от заволокшей неги. Теперь Нечаев мог сосредоточиться на том, чтобы рассмотреть кабинет. Сеченов был рядом: их кресла соприкасались. Близняшки в какой-то момент ушли. Кто-то аккуратно взял его гражданскую одежду — белую рубашку и серые штаны — и сложил на краю стола. Кипа бумаг у Сеченова, кажется, уменьшилась, но уведомления на Груше все еще мигали.
Умиротворяло. Особенно когда Сеченов протянул руку, чтобы погладить его по голове.
— Постарайся больше не опаздывать, хорошо?
— Да, сэр.
— Мой хороший мальчик.
***
Обед проходил в кабинете, когда шеф был слишком занят работой, чтобы утруждать себя выходом куда-то. Он просто пересаживался за другой стол, просил ботов принести еду и спокойно ел там.
К облегчению Нечаева, Сеченов не был жестоким извращенцем, чтобы заставить его голодать или есть с пола, по-собачьи. У бывшего майора всегда была своя собственная порция и столовое серебро. Все как у его шефа: закуска, основное блюдо и десерт. Конечно, у него не было права выбора в еде, но еда оставалась едой, и кухня Челомея старалась на славу.
Когда часы пробили полдень, Сеченов сделал паузу и отложил ручку. Он, вздыхая, встал и потянулся, прежде чем протянуть руку Нечаеву.
Лапу. Нечаев с горестью представил дрессировку животного. Пакеты со льдом давно растаяли, и по его бедрам стекала прохладная влага. Он уже хотел нацепить свою одежду, но Сеченов пока разрешения не давал. Потому расправил плечи, позволил провести его до обеденного стола.
— А где Близняшки? — Нечаев не мог не поинтересоваться, потому что тех двоих все еще не было на привычном глазу месте. — Если Вы не возражаете, что спрашиваю, сэр.
— Вышли. Поскольку ты больше не на действительной службе, кто-то должен заботиться о заданиях, — легко ответил Сеченов. Доктор был не из тех, кто любил поболтать во время занятия, но был не против вопросов — любопытство должно поощряться. Он бросил на Нечаева понимающий взгляд. — Ты беспокоишься за них?
— Нет, — сказал слишком быстро, морщась внутренне и пытаясь сменить тему, пока Рафик подавал первое блюдо. — Я просто не думал, что после запуска возникнут проблемы.
— Всегда будет что-то, с чем нужно будет иметь дело, мальчик мой.
На первое сегодня — суп. Нечаев терпеливо ждал, пока Сеченов не начнет есть, чтобы приступить после самому. Он нахмурился от знакомого вкуса, зачерпывая ложкой кусочки баранины и зелени.
— Сорпа. Тебе очень это понравилось во время твоего отпуска, так что я распорядился, чтобы его приготовили шеф-повара, — любезно объяснил Сеченов, не отрываясь от своей порции. — Знаешь, она неохотно делилась своими рецептами, пока не узнала, что они предназначались для тебя.
Бывший майор тяжело взглотнул, стараясь не сжимать ложку слишком сильно, чтобы не погнуть. Он обдумывал, что же сказать, разрываясь от вопросов о том, убил ли Сеченов Бабу за сокрытие «Медведя» от своего хозяина, или убедила ли присоединиться к Коллективу ее дочь Ирина, чтобы поделиться рецептами. В любом случае, она была не более, чем марионеткой.
Скорее всего, второе. Убийство — не стиль решения проблем Сеченова. А Нечаева.
«Да кому не насрать…», — думает ужасная сторона Нечаева, и это звучит так же ужасно, как Харитоновы мысли. Замечательно, он вернулся к галлюцинациям с голосами в голове. — Она просто была полезной старой каргой. Будьте холодны и сосредоточенны, товарищ Майор. Старая Баба — это просто слабость, с помощью которой Сеченов залезет к Вам внутрь.
«Что ж, мне не насрать. И имей в виду, что шеф уже был «внутри меня» хрен знает сколько раз, если понимаешь, о чем я».
Отвратительно.
— Как Баба? — спрашивает Нечаев нейтрально, не торопясь и смакуя сорпу. В отличие от него, Сеченов уже закончил и просто смотрел, как тот ест. Немного странно, но ладно.
— Что ж, последнее, что я слышал, так это то, что ее лодыжка зажила нормально. Ее внуки — подающие надежды студенты, и их родители планируют, чтобы они устроились на учебу здесь. Ах да, я забыл упомянуть, что мы начали строительство детского сада рядом с ВДНХ.
— Понял… Школы это хорошо. — За исключением того, что они были бесполезны — с запуском нового Коллектива знания можно было поглощать мгновенно. Если только не было возрастных ограничений на нейрополимеры…
— С обучением здесь, их родители смогут подать заявление на получение вида на жительство. "Баба", скорее всего, переедет к ним, и ты даже сможешь навестить ее.
Нечаев уставился в свою тарелку с супом. Честно, он не знал что и чувствовать: половина него злилась, что Сеченов потащил старушку в Комплекс, а другая была рада, что она больше не будет одиноко жить у черта на куличках. Да блять.
— Я честно не могу определить, играете ли Вы со мной, сэр.
Это поставило Сеченова в ступор, а Нечаев задумался о своих словах.
— Что ты имеешь в виду, мальчик мой?
Да нахуй это все.
— Баба — это просто козырь, который ты собираешься использовать для влияния на меня, не так ли? Почему бы еще тебе сюда ее тащить?
— Чтобы сделать тебя счастливее, — ответил доктор прямо, выглядя невиновно и даже задетым таким предположением — но Нечаев достаточно проницателен, чтобы подметить, что Сеченов даже не отрицал этого. — Кажется, тебе действительно нравилось ее общество во время твоего отпуска.
— Это не был отпуск! — огрызнулся Нечаев, ударив кулаком о стол, от чего тарелка с супом покачнулась и пролилась. Он был слишком зол, чтобы заметить. Он знал, что не должен был сейчас разговаривать таким тоном, что Сеченов заслуживал уважения, но он вспыхнул как спичка и ничего не мог с собой поделать. — Я убегал прочь — от всего!
— И все же, ты здесь.
Простое замечание и полное безразличие Сеченова к его вспышке агрессии взяло верх, подавляя его, наполняя безнадегой изнутри. Потому что это факт. Он был здесь, несмотря на все его усилия.
— Да, — слабо пробормотал он, опустошенно и горько. — Я здесь.
Тишина нависла над ними, как тяжелое одеяло, плотное, душное, но никто его не порывался скинуть. Рафик пришел за их тарелками, убрал стол, чтобы подать следующее блюдо.
Стейк средней прожарки, с картофелем, спаржей и морковью. Необычное западное блюдо с запеченными в духовке яблоками на десерт. В стопки разлили водку. Пахло потрясающе, но бывший майор не был голоден и не двинулся с места, пока Сеченов тихо не вздохнул.
— Ешь, Сергей.
Еще одна команда для собаки. Нечаев со смешком отметил, что вновь повинуется. Порезать, прожевать, проглотить. Повторить. У него во рту привкус пепла — алкоголь помог немного его загасить.
Он закончил наполовину, когда еще одна картофелина оказалась на его тарелке. И еще одна, и еще. Пока тарелка не наполнилась снова. К его десерту добавилось еще яблоко. Любимый фрукт. Он всегда был сладкоежкой — настолько, что мог опрокинуть целую банку сгущенного молока.
Сеченов не сказал ни слова, но Нечаев знал, что он по-своему извиняется. Неохотно он это принял, бросая короткое:
— Спасибо, сэр.
Ебучие, блять, пироги.