Work Text:
— Кто тебе больше нравится, Фред или Джордж? — спрашивает его Пенелопа. Очень дурацкий вопрос, на самом деле. Он так ей и говорит, что это как спрашивать кого ты любишь — папу или маму.
— ...потому что на самом деле они мне отвратительны абсолютно одинаково.
Пенелопа смеётся и не злится на него за слово «дурацкий». Им семнадцать, и Перси почти счастлив: у него есть девушка, он староста который год (и очень успешно), и даже самый младший из его непутевых братьев попал в Гриффиндор. Впереди вроде бы как даже светлое будущее, и чёртовы близнецы не должны его омрачать.
Но вообще, он врёт конечно. У него есть ответ на вопрос Пенелопы. Другое дело, что признаваться в таких ответах — проще сразу трансгрессировать в жерло вулкана. Или стратосферу. В общем, куда-то, где шансов выжить — ноль примерно. С таким несмываемым позором не живут.
Перси семнадцать.
Он почти, почти счастлив.
Вообще, это нечестно. Это нечестно с первой и до последней минуты, но осознание настигает Перси только где-то лет в пять? Просто Билл, наконец-то, отправляется на учёбу в Хогвартс, а девятилетний Чарли так отчаянно ревёт, что матери приходится бросить точно так же громко ревущего младенца Рона на руки отцу, чтобы его унять. И в ещё совсем маленькой, но уже довольно умной голове Перси складывается паззл: у Чарли всегда был Билл.
А у него?
Фред с Джорджем даже с мамой особо не разговаривают, сидят в манеже, общаются на каком-то своём несуществующем языке.
Не то чтобы Перси в свои пять лет как-то фиксирует эту мысль, она остается где-то на задворках сознания, зудящим чувством бесконечного одиночества, которое он по незнанию игнорирует слишком долго. Чарли не интересно играть с братом, который младше аж на четыре года, близнецам не нужен никто, а Рон даже ползать не умеет толком. Перси скучно, немного обидно, чаще — грустно (одиноко, да, но он ещё не знает что это такое). Но зато он так гораздо быстрее учится читать — в книгах нет места скуке, и Перси ныряет в воображаемые миры с головой.
Наваливается осознание много позже, тяжело и страшно неприятно, когда ему уже самому девять лет — зима в тот год долгая, тёмная, мрачная. Он много болеет и чаще торчит в постели, чем где-то ещё, слушая, как близнецы с визгами носятся под окном, играя в снежки (иногда к визгам присоединяется рёв Рона, которого в игры пускают только чтобы поиздеваться... кстати, о том, что близнецы жестокие сволочи Перси понимает раньше всех остальных, возможно, он единственный кто это и понимает, а Рона ему даже немного жаль). Билл с Чарли возвращаются домой на рождественские каникулы, но предпочитают общество друг друга, словно и так не провели весь учебный семестр вместе — у Чарли новая большая страсть: драконы, и он не затыкается о них ни на секунду. Билл слушает внимательно, улыбается мягко, иногда вставляет ремарки — всегда очень осторожно, корректно и по делу. Ему уже пятнадцать, он такой недостижимо взрослый...
И Перси вдруг так отчаянно одиноко. У Билла всегда был Чарли, у Чарли всегда был Билл. Перси — третий ребенок, появившийся на свет только потому, что Молли хотела дочь. Неудачная попытка. Никому не нужная.
Близнецы... следующий ребенок должен был стать для Перси как Чарли для Билла. Но случаются близнецы. Фред. И Джордж. И оба как будто ненавидят его, пошел вон из нашего мира и из нашей песочницы. Ты скучный, над тобой даже издеваться не интересно, вали к своим книжкам.
Это нечестно. Фреду стоило сожрать брата ещё в материнской утробе. Для девятилетнего Перси ещё не существует такого понятия как «зависть», он даже не думает, что у этого чёрного злого чувства может быть какое-то название, ему просто невыносимо обидно за то, что Джордж существует.
Фред должен был достаться ему. Это Фреду сейчас должно бы было быть одиноко из-за того, что Перси заразный и к нему нельзя. Но у Фреда есть Джордж, как Чарли у Билла. И у Перси нет никого.
Кто тебе нравится больше — Фред или Джордж?
Перси, очень тайно, из чисто академического интереса любит наблюдать за девчонками... в смысле за тем, как девчонки выбирают: Фред или Джордж. Есть смешной паттерн, очень явная тенденция: благоразумные, серьезные девочки выбирают Джорджа. Мягкого, эмпатичного, более доброго Джорджа, который мог бы быть вторым Перси (только добрее), если бы не попал в своё время (с первого мгновения жизни) под влияние близнеца. Ещё Джорджа выбирают девчонки с сильными характерами, яркие, уверенные в себе, грубые, своенравные... как Фред.
А Фреда... Фреда выбирают девочки, которые в маггловском мире выбрали бы проблемного гитариста из рок-бэнда. Перси очень смешит это сравнение.
А четырнадцатилетние Фред с Джорджем начинают ходить на двойные свидания в Хогсмид. Очень забавным составом: серьезная девочка, положительно влияющая на Джорджа, и тихоня, алеющая щеками, когда Фред ведёт себя грубо и бесится, что на Джорджа влияет кто-то кроме него.
Перси так увлекается этим «наблюдением за животными в дикой природе», что умудряется прослушать, что говорит ему его собственное свидание — Пенелопа. Выходит крайне неловко.
Может быть, Перси и самый одинокий из Уизли, но в какой-то момент жизни (да что уж там — после становления старостой) в нем включается ужасно смешной родительский инстинкт: он всегда знает, если кто-то из младших братьев где-то в Хогвартсе с энтузиазмом пытается вляпаться в неприятности.
В ту ночь он просыпается с очень явным чувством: мелкие засранцы снова взялись за своё. Выкатывается из кровати поспешно, неуклюже — стукается об угол тумбочки, шипит проклятья, пока кутается в халат.
Первая на пути спальня, в которой спят Рон и Гарри (без Гарри младший брат в неприятности не вляпывается, Перси уверен — если бы не эта дружба, Рон был бы паинькой). Он осторожно приоткрывает дверь — по комнате ползет сопение и тихое всхрапывание. Рон с Гарри в своих постелях, но Перси не дурак, он бесшумно прокрадывается в комнату и осторожно тыкает Рона пальцем в щёку — настоящий, не морок, не иллюзия. Рон смешно морщится во сне и переворачивается на другой бок, подтягивая одеяло повыше — защищает щёку.
Перси тихо прыскает, но настроение тут же портится. Значит, дело в близнецах... и это гораздо, гораздо хуже.
Он торопливо выходит из комнаты, стараясь всё так же не шуметь, дверь прикрывает за собой осторожно, но к комнате, в которой живут близнецы, несется едва ли не бегом.
Ну, конечно.
Засранцы больше даже не стараются. Одеяла на кроватях откинуты так демонстративно небрежно, что Перси может как живьем представить сомневающегося Джорджа, предлагающего хотя бы одеяло сложить так, чтобы на туловище было похоже, и Фреда, закатывающего глаза и утаскивающего Джорджа за собой за руку, полностью игнорируя вялый протест.
Фред прирожденный лидер, и Джордж критически не умеет ему отказывать — мягкий и податливый. Гораздо мягче, чем думают все вокруг.
Перси вздыхает и трёт переносицу с раздражением — где искать этих двух олухов в Хогвартсе, он не имеет ни малейшего понятия. У портретов спрашивать бесполезно — большая часть спит, остальных близнецы каким-то чудом подкупили (скорее всего работа умницы Джорджа, которого могло бы ждать блестящее будущее дипломата, если бы не Фред). Перси направляется в гостиную факультета, представляет в красках какую взбучку устроит братьям, когда те вернутся, но проходя мимо нижних умывален слышит шорох, шепот, какую-то возню. Он хмыкает, взмахивает палочкой, нашептывая короткое заклинание, чтобы услышать, что там происходит за дверью.
— Стой, подожди... я слышал... как будто шаги?
— Тебе кажется, все спят, и никто не пойдёт в туалет аж сюда.
— Фред...
— К тому же я закрыл дверь.
— Для Перси закрытая дверь не будет проблемой.
— Слушай, у тебя стоит.
Перси инстинктивно отшатывается, моргает недоуменно, но следом за фразой Фреда долетает тихий, приглушенный стон и насмешливое:
— Тебе же нравится.
Ох чёрт. Или то, что Перси никогда не хотел знать о своих младших братьях. Стон повторяется, и Перси и сам не знает, почему не сбегает панически к себе в комнату вот ровно в то же мгновение. Рыжие быстро краснеют. Краснеют отчаянно. И Перси чувствует, как его щеки заливает кипятком, но ноги как примерзли к полу.
— Подожди, я сейчас... да подожди же, чёрт тебя подери, мы всё перепачкаем...
— Тебя мама учила заклинаниям уборки чтобы что? — голос у Фреда очень смешливый, но при этом ещё и такой... сытый. Как у облизывающего кровавую пасть льва, если бы тот мог говорить. Перси одновременно и дурно это слышать, и что-то ещё. Он сам толком не может себе объяснить. Только внутри раскручивается тугая жаркая спираль, когда Фред тихо, низко смеётся.
— Про маму ты... конечно... вовремя, — у Джорджа голос тоже другой. Совсем другой. Пугающе другой. Слишком взрослый. Перси почему-то вдруг чувствует себя младше и тупее обоих, — мы всё перемажем, — ворчит, недовольный.
А Фред снова смеётся. И дальше... кажется, они целуются. Звуки влажные, скользкие.
Перси отмирает, наконец. Пятится назад, и уносится прочь к своей спальне как может бесшумно. Щеки горят и в висках стучит. Но самое страшное, что кровь прилила не только к лицу.
Прежде чем упасть на свою кровать, он распахивает окно в спальне. Морозный ночной воздух врывается в помещение, и Перси дышит жадно и загнанно.
И категорически не хочет думать о том, что только что произошло. Знать не хочет. Помнить — уж тем более.
Но — помнит.
Перси в принципе проклят отличной памятью. Утром, в столовой Фред зевает во всю пасть, Джордж сама невозмутимая скромность — перекладывает на тарелку брата брюссельскую капусту, пока тот не видит.
Они же дети, господи. Перси дурно. Он утыкается в свой кубок с соком и старается не отводить взгляд от тарелки. Он и сам-то ещё, если отринуть гордость и самомнение, по факту и по документам — ребёнок. Какой, к чёрту... секс или что они там делали, господи. Сам он с Пенелопой ещё только целуется, и то — ужасно неловко.
Убедить себя о том, что он надумывает, и что братья скорее собирали очередную гадость для своих проделок ему удается где-то через неделю. Перестать себя ругать за слишком грязные мысли — только через месяц.
А потом он видит, как рука Фреда сжимает бедро Джорджа, и все убеждения летят гиппогрифу под хвост.
Перси потом ещё многое замечает сквозь бесконечные месяцы. Пытается убеждать себя, что всё вовсе не так, что он надумывает, что у каждого противоестественного жеста или прикосновения, взгляда, слова между ними может быть другое значение.
Чёртовы близнецы же ходят на чертовы свидания с девочками в Хогсмид.
На двойные свидания.
Где Фред лапает Джорджа под столом в «Трёх мётлах», не отвлекаясь от флирта с очередной тихоней. И Джордж даже не краснеет, улыбаясь своей подруге и сжимая руку Фреда, тискающую его бедро.
Перси просыпается ночью ещё пару раз, тем же самым инстинктивным толчком в реальность, покорно плетётся до спальни близнецов только чтобы убедиться, что постели пусты, а дверь в умывальню плотно прикрыта.
Больше не подслушивает. Щадит свою психику.
Ситуация, конечно, патовая — с одной стороны он может убедиться, что мальчишки всего лишь делают свои гадости для проказ, с другой стороны он может убедиться в том, в чём так отчаянно не хочет убеждаться.
Перси трус на самом деле.
Потому что, ко всему прочему, он боится и своей реакции.
Возня близнецов будит в нём что-то опасное, что-то слишком страшное, чтобы позволить этому расцветать.
Слава Мерлину до выпуска остаётся совсем немного.
Работа и ссора с семьёй помогают забыть. Нет, серьёзно. Перси настолько глубоко погружается в это всё, что у него нет даже времени на то, чтобы думать о близнецах. Он злится и обижается на отца как конченный кретин, матери достаётся просто по инерции. Перси настолько заморачивается на себе, что даже вины не испытывает. Посмотреть на себя со стороны у него и так никогда не получалось.
Взрослая жизнь хлещет его по лицу со всем остервенением, на которое способна, он с концами запутывается в себе. Семья ему снится иногда, всё чаще, почему-то Чарли, подросток Чарли, рассуждающий о драконах и Билл, внимательно его слушающий с мягкой улыбкой. От этих снов на утро всегда особенно паскудно. Перси дерьмовый старший брат. Сын — тоже дерьмовый.
Что, кому и ради чего он пытается доказать — он и сам не знает.
Остается только слепо верить в свою правоту и с отчаяньем цепляться за собственные убеждения.
Жизнь та ещё сука.
Конечно же, он оказывается неправ.
Только не Фред, только не Фред, только не Фред.
— Ты и правда шутишь, Перси... По-моему, я не слышал от тебя шуток с тех пор, как...
Перси плохо помнит то, что происходит после. Его шутка про отставку, дурацкое заклятье, больше выпендрежное, чем действенное... но неподдельное восхищение в глазах Фреда того стоит, стоило бы и большего, чего уж там.
Наверное, Фред смотрит на него так впервые в жизни? Сердце как-то очень глупо пропускает удар, сжимается болезненно. Перси что-то понимает в это мгновение. Что-то вроде — возможно, ради этого его взгляда и стоило бы жить? Сложно. Слишком больно в груди, слишком отчаянно. Ах, если бы можно было остановить мгновение навсегда. Фауст уже попался на эту удочку, Перси помнит.
А вот что было дальше — не очень. Дым, грохот, резкая боль, тело под ногами, чей-то крик рефреном «нет, нет, нет, Фред, нет!», ах да, кажется, это голос самого Перси.
Фред умирает с улыбкой на губах. Восхищенный Перси.
Лучше бы прожил тысячу лет, считая Перси никчемным слизняком...
Кажется, в ту минуту Перси ещё не понимает, ещё не верит. Кажется, он закрывает тело Фреда своим. Кажется, Рон пытается утащить его прочь, а Гарри с Гермионой говорят очень правильные, умные вещи.
Странно, что он не остается умереть там же, рядом. Что-то перещелкивает в голове. И дальше Перси не помнит совсем, но, вроде бы — после было много трупов. Но — недостаточно много.
Если честно, Перси ждёт от Джорджа обвинений. Не защитил, не уберёг, на его месте должен был быть ты. Ты не верил отцу, называл его дураком, и посмотри, к чему это привело.
Но Джордж молча обнимает его и зарывается лицом в плечо. Плачет. Тихо, практически бесшумно. Перси только чувствует легкое подрагивание под ладонями и как рубашка на плече намокает.
— Прости, что не смогу тебе заменить его, — это Перси говорит много позже. Уже далеко после похорон. Может быть через месяц? Или два? Или неделю? Время путается в один бесконечный холодный болезненный клубок.
Джордж похож на мертвеца. Словно умер вместе с Фредом. И у Перси нет права выглядеть так же. Фреда у него никогда не было. Фред всегда был для Джорджа. С первого вздоха и до последнего. Наверное, Фред и не любил никого особо кроме брата. Другие люди ему просто или нравились, или нет, Джордж... за Джорджа бы Фред уничтожил мир.
Перси хочется сказать это вслух. Объяснить, что Джордж должен жить. Фреду бы не понравилось увидеть его таким, он бы категорически расстроился и пошел бы искать виноватого. А виноват тут только Перси — не закрыл своим телом. Не успел.
— Это я должен был умереть, а не он, — да, вслух он выбирает сказать самое тупое, что можно бы было сказать.
Джордж, мягкий, добрый, дипломатичный, эмпатичный, дисциплинированный, — всесторонне хороший Джордж, светлая половина их близняшьего единения, поднимает на него пустой взгляд и отвечает:
— Да.
Ох.
Это оказывается больнее, чем Перси думал.
Они называют это потрясающе скользкой формулировкой «Джордж нестабилен». У него фантомные боли по отсеченному близнецу. Иногда он разговаривает с Фредом вслух, словно тот в комнате, иногда совершенно искренне ждёт, пока тот освободит ванную. Накладывает лишнюю порцию. Поглядывает на часы в ожидании. Берёт в магазине всего по две штуки. Бесшумно плачет, уставившись в стену невидящим взглядом.
— Джордж нестабилен, — мягко говорит отец кому-то в коридоре.
— Джордж нестабилен, — дергано отрезает мать, когда Рон пытается открыть рот и как-то прокомментировать происходящее.
«Джордж нестабилен», — пишет Рон в письме для Чарли.
Перси бесится, очень тихо, очень внутри себя, держится долго, дольше, чем хотел бы, дольше, чем следовало, пока в один далеко не прекрасный день его не прорывает, что это не «нестабильность», это едущая со скоростью паровоза крыша. Джордж совершенно банально и скучно сходит с ума. И совершенно точно не имеет на это права. Что-то примерно такое Перси и выдаёт вслух, достаточно громко и гневно, чтобы в глазах Рона появилась искренняя ненависть, а на лице болезненно зажегся отпечаток материнской ладони.
Как. Ты. Можешь.
О, Перси может ещё и не так.
Перси может трясти Джорджа за плечи и орать ему в лицо о том, что Фред бы никогда не превратился в «это», Фред бы был сильным. Фред бы стиснул зубы и поддерживал бы мать, которой гораздо, гораздо тяжелее, Фред бы не делал вид, будто ему тут хуже всех, чёрт тебя подери, это Фред должен был жить, а не ты.
— Из всех людей на планете именно ты не имеешь права говорить это вслух, — тихо отвечает Джордж. Лицо у него всё такое же мёртвое, и взгляд ледяной, безжизненный. Он даже не злится. Ему всё равно. Так — констатирует факт, даже не контратака. Презирает.
Не то чтобы Перси делает это специально. Но получается как будто — вот твоя сдача. Если лучше бы Перси умер, а не Фред, то лучше бы Фред жил, а не Джордж. Перси не планировал. Перси не хотел. И быть жестоким тоже — не хотел. И да, про поддержку матери именно Перси не имеет права говорить вообще ни слова, не после той глупой далекой ссоры из прошлой жизни.
Но взгляд Джорджа вдруг фокусируется на нём как-то иначе, всё такой же холодный, очень спокойный, но уже куда-то глубоко внутрь черепа Перси, как будто все самые тайные и давно запрятанные мысли наружу. Всего мгновение, но Перси продирает ознобом до костей. А потом Рон с отцом оттаскивают его. И мать долго кричит и плачет.
Когда Перси бросает на Джорджа короткий быстрый взгляд — на губах у того кривая ухмылка. Точь-в-точь как у Фреда, когда тот считал Перси подонком.
Перси выбрасывает из сна давно забытым ощущением.
— Клянусь, что замышляю только шалость.
Перси резко распахивает глаза: на его кровати сидит... в первое мгновение ему кажется, что Фред, он даже успевает подумать, что Джордж, верно, заразный, и Перси теперь тоже ждёт только «нестабильность».
Но это Джордж. Джордж, у которого почему-то снова мимика Фреда.
— Я уже думал ты не проснешься, — он хмыкает, — какая наивная беззащитность с твоей стороны.
— Что ты тут делаешь? — Перси садится в постели, отодвигается к спинке кровати.
— Ты ведь однажды застукал нас в умывальне, верно?
Перси хочется ответить, что он не понимает о чём речь. Надо бы сыграть в дурачка, но у него не поворачивается язык, пауза затягивается, и тишину обрывает очень злой смех Джорджа:
— Клянусь матерью, если ты посмеешь сделать вид, что не знаешь — про что я, я сварю завтра зелье правды и волью тебе в глотку пять галлонов силой.
— Я знаю про что ты. Только не уверен, что термин застукать здесь применим. Знать не хочу, что вы там делали за закрытой дверью.
Джордж наклоняется к нему слишком быстро и слишком резко, опасно близко, пугающе. Перси с трудом давит в себе инстинктивный порыв отшатнуться.
— Мы там трахались. Друг с другом. За закрытой дверью, — он отклоняется обратно, — ну вот, теперь ты знаешь наверняка, бежать некуда, прятаться тоже.
Джордж отворачивается к окну. В слабом свете луны его лицо выглядит острым и болезненно худым, плечи под свободной футболкой слишком узкие, запястья почти прозрачные. Кажется, мать говорила, что он едва ли не перестал есть... Перси удивляется, что думает об этом, а вовсе не о шокирующем (хотя чего уж там — давно нет) признании.
— Не хочешь спросить кто кому вставлял? — Джордж, кажется, специально выбирает самые грубые слова. Перси даже интересно немного к чему этот разговор, куда он ведёт, да и какого чёрта происходит.
— Не хочу, — честно признается он.
— Это всегда был Фред. Я уверен, что ты замечал, что он со мной иногда вёл себя как со своей... самкой, — Джордж криво усмехается, — ну, что я могу сказать, в каком-то смысле я ею был.
— Зачем ты всё это мне рассказываешь?
Джордж снова поворачивается к нему:
— Ты ведь любил его. Не так как принято считать это нормальным, верно? — усмешка в его губы как врастает.
— Даже не думай меня впутывать в ваши... отношения.
— А я даже и не пытался, — Джордж пожимает плечами, — ты сам впутался.
— Тем, что застукал вас в умывальне?
— Так всё-таки застукал, — Джордж кивает.
— Повторяюсь — я ничего не видел.
— Только слышал?
— Только слышал, — Перси сам не знает, почему признается.
— И как? Это было горячо?
— Чего ты пытаешься добиться? — голос у Перси усталый, интонации взрослого, увещевающего трудного подростка — Перси старается.
— Ты любил его, — повторят Джордж с нажимом. Хочет признания?
Перси качает головой:
— Не так как ты, и не так как ты думаешь.
Джордж снова всхохатывает, снова очень зло:
— Естественно, что не как я. Куда тебе, — фыркает, — но ты его хотел. Себе. Насовсем. Безраздельно. Я всегда видел, как ты смотришь. На него. Никогда на меня. Это всегда было очень... интересно.
У Перси на мгновение холодеют внутренности:
— Ты и ему это сказал?
Джордж хмыкает и качает головой:
— Я же хороший близнец, помнишь? Не бойся.
Он забирается на кровать с ногами и садится бок к боку с Перси. Кровать узкая, вдвоём тесно, поэтому Перси приходится прижаться к плечу брата своим — лишь бы с постели не рухнуть.
— Спасибо, — звучит глупо. Но Перси не уверен, что имеет право отрицать. Фред должен был быть его Чарли. Он почти говорит это вслух, когда Джордж наклоняется к нему.
Поцелуй не осторожный, не напористый, не злой, не со страстью, не нежный. Так, проба воды. Холодная и безразличная. Джордж запускает руку в его волосы, сжимает и тянет чуть назад, заставляя поддаться себе. Перси не отпихивает его долгие пять секунд.
— Какого чёрта?!
— Хочешь перебудить весь дом?
— Какого чёрта ты вытворяешь? — Перси понижает голос, но шипит не хуже кобры, однако Джордж улыбается в ответ как-то совершенно обезоруживающе. Без злости, которая в нём бурлила ещё минуту назад:
— Я скучаю, Фред, я страшно скучаю. Я не могу без тебя, я не знаю, что ещё позволяет мне держаться. Обними меня, пожалуйста. Я так больше просто не могу.
Ох.
Джордж нестабилен.
Ха...
Перси, наверное, тоже. Потому что тянет его к себе, утягивает под одеяло, обвивая руками. Вдвоём на кровати всё ещё ужасно тесно, но уже — совершенно не важно.
Они так и засыпают: Джордж прижимается к его груди — с затаённым дыханием прислушиваясь к сердцебиению, и Перси безотчетно гладит его по спине. Из Перси дерьмовый старший брат, из Перси никакой Фред. Но, к сожалению, это всё, что он может предложить нестабильному Джорджу.
— Фред бы вёл себя ещё хуже, — говорит Джордж за завтраком. Мать обнаруживает их утром спящими в обнимку, будит очень осторожно, никак не комментирует, ходит мимо едва ли не на цыпочках. У Рона смешная озадаченная физиономия. Отец с матерью переглядываются. Перси снова хочется их облаять. Иногда ему невыносимо тяжело быть Уизли. Иногда всегда, что уж там.
— Почему? — Перси хмуро размазывает овсянку по тарелке. Понимает о чём речь — память о вчерашней ссоре свежа.
— Кажется, я объяснил ночью, — Джордж ухмыляется, и ничего хорошего в этой ухмылке нет, у Перси предательски стискивает чем-то горячим в животе, и он только сильнее хмурится, — могу раскрыть поподробнее.
— Не надо. Я понял.
Джордж считает, что не понял. Джордж залезает к нему под одеяло и лезет языком своим в рот Перси. Перси не планировал, Перси выдирается, но ему как оплеухой прилетает:
— Какой же ты лживый трус, — и он замирает как олень в свете автомобильных фар. Хрясь — авария. Джордж хорошо целуется. Не то, чтобы Перси есть с кем особо сравнивать, у него не было никогда никого кроме Пенелопы. Но Джордж как минимум целуется лучше Пенелопы. Жаднее, напористее. Его рука ползёт по боку Перси, задирая футболку. Он такой уверенный в каждом жесте, что да, сомнений не остаётся — они с Фредом много тренировались.
— Я не он, конечно, — ехидно шепчет Джордж, — но мы ужасно похожи, ты знаешь?
— Наслышан, — ядовито в тон отзывается Перси. И Джордж снова целует его.
Как же это ужасно, чудовищно, отвратительно неправильно и хорошо. Перси вдруг отчаянно хочется разрыдаться, когда рука Джорджа стискивает его член сквозь ткань пижамных штанов.
— Ну вот, тебе нравится, — констатирует Джордж, — а я могу быть твоим Фредом.
— Больше всего на свете мне сейчас хочется разбить твоё лицо.
— Поцелуй меня, — даже в сумраке комнаты видно насколько серьезное у Джорджа лицо, — мне больно и одиноко, — Джордж не называет его Фредом.
Это просто неправильно.
Это ужасно.
Этого не должно происходить.
Перси безотчётно толкается в руку Джорджа и глухо стонет ему в рот. Язык Джорджа влажный и горячий втискивается между его губ с напором, грубо, яростно — Джордж самым натуральным образом трахает его рот.
Дико, неправильно, чудовищно.
Джордж нестабилен...
Перси чувствует, как его тянут на самое дно, куда-то к электрическим медузам и кракенам. Джордж трётся о его бедро и — да — у него тоже стоит. Секс такой неряшливый, такой неестественный, или наоборот — слишком естественный. Перси противоречиво хочется спросить — а как у них было с Фредом. И в четырнадцать, и после. И можно ли вообще то, что сейчас между ними происходит назвать сексом. Особенно — в сравнении.
Над Фредом земля не успевает осесть толком, а двое людей, которые вроде бы как были в него влюблены всю жизнь, занимаются бог весть чем на узкой койке в доме его родителей. В пору начать ненавидеть себя сильнее прежнего.
Перси зажмуривается, выдыхает резко и кончает с мыслью о том, что после такого точно — только с собой покончить. Трансгрессировать к ядру земли или на дно океана. Чтобы раздавило сразу в кровавую кашу в кромешной тьме. Он не знает, как сможет смотреть на Джорджа завтра, да он даже не знает, как сможет смотреть в глаза собственного отражения. Джордж трётся об него, стонет тихо, требует:
— Помоги мне.
Перси касается его сквозь ткань пижамы безотчётно — под пальцами горячо и влажно от предэякулята. Джордж выдыхает в его ухо — от жаркого дыхания с затылка по шее разбегается стая мурашек. На мгновение Перси ловит странное чувство — как это всё красиво, пусть и самый страшный грех в его жизни. Джордж в этой полутьме — красивый, страшно, невыносимо красивый. Такой, что его можно полюбить раз и навсегда, пока смерть не разлучит нас. И стоны его, и дыхание, и сам он весь... с Пенелопой так никогда не было. Хотел ли он её вообще когда-либо? Или это просто было правильно и так удачно укладывалось в картину мира? Джордж не укладывается, Джордж влажно целует его, кусает за губы, почти насилует его ладонь. И Перси пугающе не хочется, чтобы это прекращалось.
Внутри него встают и рушатся вселенные, города сносит цунами, поколения рождаются, совокупляются и умирают. Кажется, только в эти секунды он и живёт по-настоящему, слишком честно, слишком откровенно. Так, как ему бы никогда не позволила жить трусость, если бы он тогда... тогда на самом деле не умер внутренне рядом с Фредом.
Лживый трус... да, умница Джордж всегда был очень наблюдательным.
Перси помогает Джорджу кончить, и тот обессилено опадает на него, утыкаясь носом в его плечо:
— Мы все перемазались, — он кусает Перси за шею несильно.
— Тебя мама учила заклинаниям уборки чтобы что? — эхом прошлого отзывается Перси.
Джордж тихо прыскает, трётся лицом о его плечо:
— Фред из тебя дерьмовый, даже не пытайся.
Перси хочется извиниться, но «прости» сейчас повиснет в воздухе пошлейшей ложью. А отвечать «из тебя тоже» — ложь ещё пошлее.
— Где твоя палочка? Пока мы простыню не уделали... — Джордж садится на кровати. Такой естественный в этом всём, Перси страшно узнать сколько раз они делали это с Фредом. Он даже не сразу отображает, что надо вытащить палочку из тумбочки — очищать себя и Джорджа от спермы странно — это уж как минимум. Но стыда нет. По крайней мере в той форме, что Перси его ждал. Джордж слишком нормальный, слишком _стабильный_, спокойный. И в то же время пугающе чужой. Не то чтобы Перси сильно хорошо знал близнецов как личностей, но в то же время — он всегда наблюдал за ними, и такого Джорджа он не знает.
— Постарайся не покончить с собой, — говорит Джордж, поднимаясь с кровати, замирает на секунду, смотрит на Перси очень внимательно, — пообещай мне.
— А ты?
— Я не покончу, — он медлит, добавляет неуверенно, — обещаю. Я планирую жениться. И у меня обязательно будет сын. Я назову его Фред.
— В контексте последнего получаса — это звучит отвратительно, — Перси морщится.
— Тебе тоже стоит жениться и завести парочку спиногрызов, — Джордж усмехается, — ну так что там с покончить с собой?
— Обещаю не кончать с собой.
— Отлично, — Джордж улыбается, кивает головой сам себе, добавляет, — пока.
Не спокойной ночи.
Пока.
Скользкая холодная змея обвивает желудок Перси. Что-то происходит здесь в эту минуту, что-то ещё более паршивое, чем...
— Пока, — отвечает он, — добрых снов.
Джордж закрывает за собой дверь ничего ему не отвечая.
Возможно, «прощай» было бы честнее — Перси не знает откуда в его голову приходит эта мысль.
— Ты опять пялишься на Персика, — весело шепчет ему в ухо Фред.
— Просто потому что Персик опять за нами наблюдает, — Джордж пожимает плечами. Рука Фреда соскальзывает на его бедро, оглаживает в опасной близости у члена.
— Думаешь, он что-то заподозрил?
Джордж смотрит на Перси оценивающе, качает головой. На самом деле он уверен, что Перси их уже застукал, причем давно. Но Фреду об этом знать не обязательно.
Фреду о многом знать необязательно.
Например, о том, с какой тоской Перси смотрит на него иногда. Или о том, как каждый раз полыхают щеки Перси, когда Фред лапает Джорджа, думая, что никто не замечает.
Или о том, кого Джордж представляет, когда Фред трахает его со спины.
Или то, что на самом деле хороший близнец из них двоих явно не Джордж.
Он снова косит на Перси — у того красные уши. Джордж едва сдерживает улыбку. Всё-таки эти его алеющие уши — это ужасно мило.
Жаль, что Перси всегда хотел себе только Фреда.