Chapter Text
Когда Корво возводит на престол юную императрицу и очищает своё имя, больше всего ему хочется обратно на корабль до островов. Штиль, сводящая с ума жара и заканчивающаяся пресная вода были, в целом, не таким уж плохим временем. Не приходилось смотреть на дворянство, половина которого презирает его ещё со времён связи с Джессаминой, а вторая — боится за возвращённый титул лорда-защитника и неподтверждённый — Убийцы в маске. В плохие дни Корво устало думает, что плети, голодовка и стук капель в Колдридже обрели достойного соперника. Он предпочёл бы ещё десяток боёв и парочку заговоров, чем необходимость разговаривать с аристократами, делать заявления о противодействии чуме и принимать представителей торговой гильдии. Власть новой императрицы хрупка, как утренний туман над морем, и этот туман смешивается с дымом чумных костров.
Возможно, возьми он титул лорда-регента, ему было бы проще — пара приказов, подписанных бумаг, и головы-флюгера отправляются или на дно, или в дальние провинции, на губернаторские должности. Никто бы не удивился такому от Аттано, но он отказался от регентства, заняв место у подножия трона, а не за ним; править будет Эмили Колдуин, Эмили Великодушная, Эмили Справедливая.
Корво привык к верности — служить, а не рваться к власти. Сначала при Беатриче и матери, потом при старике Абеле, в вершине карьеры — при императрице Джессамине, он занимал положение карающей руки и разящего клинка. Не победи он на фехтовальном поединке, закончил бы помощником главаря в какой-нибудь уличной банде — Корво верно оценивал свои возможности.
Теперь он служит своей новой императрице — и своему божеству.
Когда он принимал метку Чужого, было не до рассуждений. А когда установился мир, больше похожий на передышку, рассуждать было уже поздно — Корво не имел привычки жалеть о принятых решениях.
Он никогда не был хорош в религиозных вопросах — в Карнаке будешь верить хоть в Чужого, хоть в герцогскую милость, если это обеспечит тебе крышу над головой, свежую рыбку и монетку в карманах. В Дануолле довлела власть Аббатства и широко объявлялись семь Запретов — Корво смиренно посещал службы вслед за своей императрицей, но та никогда не была достаточно религиозна, чтобы выполнять больше необходимого. Желания самостоятельно изучать священные тексты за годы служб и разъездов у него также не возникло, так что с правилами поведения со своим божеством он был ознакомлен очень смутно.
Не то чтобы у Чужого были эти правила — судя по мусору на его алтарях, он принимает молитвы и жертвы в любом виде. А от Корво не требует ничего — в первые недели это пугало. Потом лорд-защитник устал ожидать подлости.
Чужой милосерден — милосерднее служителей Семи Запретов, потому что каждый раз, когда Корво возвращался к своему божеству с незапятнанными руками, он получал мягкий взгляд — насколько мягким мог быть кусок мрамора, столетиями омываемыq морской водой. Насколько доброжелательным мог быть кит, чья тень проплывает под днищем вашего корабля.
Внимание Чужого было утешением — Корво никогда бы не позволил Эмили знать свои страхи, сомнения и моменты ярости, когда рука, занесённая над поясом с дротиками, колебалась между усыпляющим и убийственным. Он должен был быть незыблемой, как скалы под Башней Дануолла, твердыней — и как лорд-защитник, и как отец. Джессамина могла бы его выслушать, но её внимание уже давно не принадлежало единолично Корво — императрица была рассеяна между сотней планов, приёмами послов, утверждениями бюджета и спорами с Академией Натурфилософии. Корво никогда не был эгоистичен и отступил за трон, туда, где и было его место.
Но Чужой знал и видел его в худших проявлениях — и воющим от боли в Колдридже, и ворочающимся на матрасе Пёсьей Ямы от кошмаров, и отчаянно желающим и боящимся напиться в первую ночь, когда он вернулся в Башню. Тогда Корво не смог заставить себя ночевать в покоях лорда-защитника — даже если простыни перестелили, а все вещи Пендлтона просмотрели и сожгли, — и дремал в кресле, придвинутом к двери спальни Эмили. Его разбудила испуганная горничная, пришедшая подготовить императрицу к завтраку. На следующую ночь Корво заставил себя прийти в вычищенные, безликие комнаты, где из всех его вещей была смена одежды, банное полотенце и бритвенный набор. На подушке лежат костяной амулет. Это могло бы быть провокацией — если бы Аббатство не приходило в себя после повторной смены Настоятеля, если бы Корво не сменил замок и не забрал единственный ключ, если бы лично не проверил, что за время его отсутствия способов незаметно попасть в комнату не добавилось. Это было подарком — амулет шептал что-то, похожее одновременно на песню китов, шум волн по ту сторону корабельной стенки и колыбельную матери, и Корво смог заснуть, сжимая кость в ладони.
Когда он проснулся, солнце било в высокие окна Башни, и в теле была лёгкость, которой он не испытывал много месяцев или даже лет. Его уже искали, и Эмили спустилась к завтраку без него, и никто не проконтролировал утреннюю смену патрульных, но на короткие мгновения после пробуждения это ничего не значило и ничего не весило. Тогда, не сдержавшись, Корво прижался губами к метке, сбивчиво шепча благодарность — впервые с возвращения в Дануолл он проспал всю ночь, не просыпаясь и не видя кошмаров.
Как и все дары Бездны, амулет был опасен — он побуждал спать больше и больше, ища спасения от реального мира в сладкой дымке снов, так что на четвёртую ночь Корво с сожалением убрал его в потайной ящик комода. Простыни сразу показались жёсткими и холодными, как будто на них не пошёл мягчайший морлийский хлопок. Возможно, резную кость стоило выбросить, но нищее детство научило ценить и беречь все подарки — тем более, что получал их Корво нечасто.
С тех пор он ничего не слышал от Чужого.
Вначале Корво ничего не замечает — дни сливаются в мутную дымку дел, он чаще ночует за столом, чем в своей постели, и пытается в одиночку — о чём ему осуждающе говорят оба Карноу — исправить последствия и регентства, и правления лоялистов. И сдержать чуму, с которой не справились два предыдущих правительства. Корво слушает эти заботливые отповеди с непроницаемым лицом и заставляет себя не раздражаться — он должен быть благодарен за заботу.
В эти дни он почти забывает о метке Чужого — помнит только потому, что даже на приёмах и званых ужинах ему нельзя оголять руки. Это противоречит этикету, но никто не решается указать ему на нарушение. Эмили безмятежно начинает носить белые кружевные перчатки, подражая ему — все городские кружевницы оказываются завалены заказами на новую моду. Корво заказывает у придворного кожевника ещё три пары перчаток из тончайшей кожи, с обрезанными пальцами — дорогие и изящные вещи с тонкой выделкой и гербом Дануолла выделяются на фоне его простой чёрной одежды, но лучше так. Он знает, что при дворе ходят слухи — что в Колдридже его подвешивали за руки огромными гвоздями, и он скрывает стигматы; что на самом деле у него уже не руки, а протезы — из Карнаки приходят донесения, что какой-то молодой изобретатель умеет делать из металла и фарфора кукол с подвижными руками и ногами; что в тюрьме он набил на руках неприличные татуировки и не хочет смущать юную императрицу.
Корво носит перчатки и почти не мечтает о том, переместиться из тронного зала прямо на внешний карниз — открытое под потолком окно манит его видимым куском синего неба и слабым запахом рыбы, соли, заводского дыма. Он нужен здесь, он нужен Эмили.
Проходит семь или восемь недель прежде, чем он использует метку, чтобы выбраться на крышу, перескочить на башенки арсенала и дальше, к торчащей над городом Часовой башне, по скользким от дождя и патины крышам особняков. Корво бежит, чувствуя, как заканчивается в груди воздух, как иглами впивается в руку метка, как мышцы горят и дрожат, отвыкшие от нагрузки в долгие часы за столами и у кресел.
Дануолл лежит под ногами лоскутным одеялом. Над крышей особняка Бойлов поднимаются в небо наполненные горячим воздухом фонари, жёлтые и круглые, как луны — две оставшиеся сестры носили траур положенный срок, введя новую моду на вуали с кружевом и нарисованные фиолетовым слёзы, и устроили первый приём на следующий день после окончания траура — в память о сестре все гости предавались ностальгическому разврату и обязательно носили чёрное. Мост Колдуинов сияет прожекторами — в ночное время по нему перевозят товары, чтобы не мешать движению людей днём. Район Старой Набережной выделяется тёмным пятном — чума выкосила более восьмидесяти процентов жителей, и редкие горящие окна кажутся светлячками в ночи — как бы ни были хороши императорские розарии, Корво ни разу не видел светлячков в Дануолле, они остались воспоминанием о густых серконосских ночах.
Где-то там, в одном из заброшенных домов, был алтарь. Корво не знает, что он там хочет найти — ему не нужны ни руны, ни амулеты, ни ответы Чужого, но всё равно спрыгивает с опоры Часовой башни и скользит в сторону набережной. Между дымоходов, заколоченных окон и тесно построенных домов сложно найти дорогу, но метка направляет его, как лучший компас. Эмили в детстве любила играть в горячо-холодно — Корво прятал в одной из огромных, пышно украшенных дворцовых комнат огромный золотой апельсин с Серконоса, а она искала его по подсказкам. Теперь метка направляет его так же, тянет в сторону алтаря, как будто его взяли за руку и ведут.
Алтарь на месте — фиолетовый шёлк запылился и снизу прогрызен крысами, но светильник с ворванью послушно загорается, даже если чадит, а «врата» целы. Корво ищет по карманам, находит несколько монет, завернутую в ткань плитку шоколада — сойдёт за подношение. Но алтарь не расплывается в дымке Бездны, оставаясь пустым и тёмным.
Когда он возвращается через два дня, ткань превратилась в клочки, шоколада нет и монеты раскиданы — но это сделали крысы, а не божество.
Башня душит Корво не хуже шёлковой удавки, которая была популярна во времена отца Джессамины, так что он снова позволяет себе выбираться на улицы: в руины сожжённых чумных домов, в полузатопленные кварталы, в фабричные бараки, где вечно тлеет недовольство — не для сражения, а для наблюдения. Чуму удаётся сдерживать, и значительная часть и без того скудного бюджета уходит на создание и распространение эликсира среди горожан — Корво сам наблюдает за пунктами раздачи. Тайная канцелярия, которую его вынудили возглавить, может класть перед ним пухлые стопки отчётов, но Корво верит только себе.
Поэтому слова Старой Ветоши не берёт до сердца — «он благоволит такому мальчишке, как ты, только пока ты пляшешь, как хорошенькая марионетка на сцене». Не берёт до сердца, но божество больше не является ему на алтарях, во снах, и лорд-защитник не чувствует в своих костях сигнального чувства, взращенного сражениями и значащего — за тобой наблюдают.
Он посещает все городские святилища, которые помнит, и находит несколько новых. Часть из них заброшена или разрушена Смотрителями, часть используется — Корво смотрит на чащи с гниющей кровью и тушки крыс, на золотые слитки и китовые кости, — но ни в одном Чужой не проявляется. Сны наполнены холодом и влагой, но это холод камеры в Колдридже, а не Бездны.
Корво не знает, зачем он продолжает преследовать божество — ему нечего просить, да он бы и не стал, но он чувствует незаконченность. Он не не любит незаконченные дела. И, как он позволяет себе признавать поздними бессонными ночами, он скучает по Чужому. Корво привык к служению, к тому, что есть кто-то над ним, на чьё мнение он может опереться — матерь, герцог, императрица. Божество, которое поощряло его к милосердию и мягко, как толкающие в спину волны, направляло. Сейчас есть новая императрица — которая оглядывается на Корво испуганными глазами, когда думает, что кабинет министров не видит. Которая перебирает записи матери и спрашивает у него, стоит ли соглашаться на торговые пошлины, предложенные послами Морли. Корво скучает по милосердной простоте приказов и чужих решений, но не может доверить никому ни свою, ни, тем более, судьбу Эмили.
Но он всё ещё хочет увидеть Чужого.
Башня Дануолла выглядит неприступной, но изнутри она больше похожа на муравейник, изрытый ходами и растущий во всех направлениях одновременно. В покоях Корво всего две тайные двери и один скрытый выход на крышу — в покоях регента, если бы он их занял, дверей было бы шесть и отдельный ход для прислуги. Одну из тайных комнат он превращает в часовню — Чужой неприхотлив в своих алтарях, и Корво уносит с ремонта немного досок, гвозди и проволоку — дворец перестраивают для новой императрицы, как будто в стране больше не на что потратить деньги. Увы, аристократия требует соблюдения традиций и охотнее жертвует отрезы тканей на обивку чайной комнаты, чем деньги на благотворительные программы (Корво приказывает продать рулоны яшмово-зелёного шелка контрабандистам. Эмили равнодушно смотрит на комплект резных кресел цвета пыльной розы, преподнесённых ей, и велит продать их тоже).
Для утончённого ублюдка, способного задушить речами о морали не хуже настоятеля Аббатства, Чужой требует очень простые алтари: сбитые гвоздями обожжённые балки, нагромождения досок и проволоки под символическими вратами, как преграда на пути, и отрез синей ткани в знак моря или Бездны. Корво хватает одного вечера, чтобы воздать честь своему покровителю — в любом случае, пора было это сделать, если уж у него появилось постоянное место обитания.
Если кто-то узнает об алтаре в самом сердце императорской башни, Колдридж покажется Лорду-защитнику курортом, а трон юной императрицы станет ещё более шатким, но отказаться от веры ощущается предательством. Он уже вынужден скрывать метку под перчатками и смирять гнев, слыша проповеди Аббатства о злонравности, порочности, двуличности Чужого, чью ересь должно выжигать калёным железом без пощады. Корво видел худшие вещи в обителях Смотрителей, а не в Бездне. Поэтому он вспоминает детские годы и вырезает по дереву косяка кривоватые, но глубокие штрихи защитных знаков, выученных им по амулетам — в результате комнату с алтарём не видит даже Эмили, его собственная кровь.
Корво зажигает лампы, кладёт дары и ждёт. Алтарь остаётся пуст.
Правильных способов молиться Чужому не существует — в своих тайных выходах в город он видел еретиков, да и Старую Ветошь едва ли когда-нибудь сможет забыть, но каждый из них вкладывал в веру что-то собственное, строил особенный алтарь и приносил особенные жертвы. И каждому из них Чужой не отвечал, но Корво никогда не думал, что однажды сам станет тем, кто будет хотеть — и не получать — внимания божества. Он молча смотрит на метку, прослеживая густые чёрные линии, натягивает перчатку обратно — и закрывает дверь в часовню.
Но он привык к верности — поэтому каждое воскресенье приносит небольшие дары: налитые солнцем апельсины, проминающиеся в пальцах и истекающих нектаром персики, грозди полупрозрачного светлого винограда. Каждую субботу он убирает сгнившие фрукты. Это всего лишь ещё одно дело в его распорядке.
Лето в Дануолле сырое и душное, из порта ещё сильнее тянет гниющей рыбой, нижнюю рубашку приходится менять до двух раз в день, а заседания парламента переносятся в малый зал, где есть окна, которые можно открыть. Месяц песен заканчивается: парламент утверждает бюджет следующего года, Тайная канцелярия раскрывает ещё один несформировавшийся заговор — ребёнок на троне не нравится многим, — а Верховный Смотритель в публичной речи заверяет о поддержке монархии и лично юной императрицы. Наступает праздник Фуги.
В предыдущие годы императорский дворец всегда устраивал малый приём для избранных, где они могли отмечать праздник за крепкими стенами дворца и в окружении доверенных стражей. Сама Джессамина ненадолго показывалась на этом приёме, а потом уходила в личные покои — с рождения дочери её понятием праздника стало хотя бы на один день отказываться от роли императрицы, чтобы быть просто матерью. Корво уходил с ними. В тишине своих комнат, Джессамина читала Эмили вслух, раскрашивала с ней рисунки и даже позволяла вольность, невозможную для первого лица империи в любой другой день — съесть ужин руками и в постели. После того, как принцесса засыпала, Джессамина приказывала Корво выйти в город и хорошо провести время — если она могла на один день перестать быть правительницей, Корво мог на одну ночь перестать быть стражем.
До восхождения Джессамины на престол, до рождения Эмили, до того, как они стали всего лишь императрицей и её лордом-защитником, они ускользали в город вместе — эти яркие, сумбурные и иногда постыдные воспоминания Корво ностальгически хранит в сердце. Когда Эмили станет старше, он расскажет её некоторые из них.
Выходя на праздник, Корво не оставался без внимания — конечно, никто не узнавал под маской скандально известного фаворита и неблагородного лорда, и он всё ещё был молчаливым и неприветливым, «угрюмым», как с нежностью описывала его Джессамина, но у него были широкие плечи, слишком ухоженные для рабочего руки и достаточно количество золота в карманах, чтобы найти себе хорошую любовницу или любовника на ночь — или хорошую драку, если на то было настроение. В одну из праздничных ночей он выиграл на ставках в собачьих боях ящик лучшего гристольского виски — и с рассветом тащил его в Башню, мучаясь от похмелья и думая, стоит ли сдать напиток на кухню или начать создавать собственную коллекцию, как это было в моде у серконосских дворян.
Предыдущий праздник Фуги он встретил на корабле.
Этот будет первым, который Эмили встретит без матери.
Императорский двор в этом году не устраивает приёма — Корво непреклонен, официально, они всё ещё не восстановились после двух смен власти и опасаются чумы, неофициально — он не выпустит Эмили в эти мутные, полные хищной рыбы воды, если может оттянуть хотя бы на год. Башня всё ещё нанимает труппы бродячих артистов, танцоров и глотателей огня, чтобы те в красочных шествиях прошлись по главным улицам, славя юную императрицу и молясь об избавлении от чумы — праздник должен состояться, даже если в этом году он будет менее красочным, чем в золотую эпоху молодости Джессамины.
Эмили хочет выйти в город.
Корво пробует спорить, но Эмили упряма — и уже осознаёт свою власть. И напоминает о том, что она уже видела худшие стороны Дануолла за то время, что он был в Колдридже, так не пора ли ей увидеть лучшую? Лорд-защитник молчит. Корво соглашается.
Он сам выбирает костюмы и маски для себя и Эмили — скрывает лицо и покупает в городе, в случайных портняжных лавках. Конечно, это не муслин, батист, сатин и тафта, которые должно носить юной знатной девушке, но Эмили с любопытством трогает рукав, вертит маску кролика (было много кошачьих масок, но после Золотой кошки Корво становилось дурно от одной мысли) и соглашается.
В праздник горничные отпущены на выходной, как и большинство дворцовой прислуги, включая регулярную охрану. Корво собирается сам, помогает одеться Эмили и выводит из Башни служебными коридорами — много лет назад, они с Джессаминой выходили так же, он рассказывает об этом Эмили, и та грустно улыбается. После коронации, в первый же день новая императрица приказала создать достойный её матери мемориал, и сегодня утром они отнесли к нему цветы.
Этот праздник Фуги едва ли не самый тихий и малолюдный из всех, что видел Корво, и синие, зелёные, фиолетовые флажки и гирлянды — в этом сезоне в моде море — бросают на лица празднующих скорбные тени, но Эмили всё равно любопытно вертит головой. «Если ничего хорошего, значит, в моду вернут море» — тоже мудрость от Джессамины. Корво жаль, что первый праздник Эмили такой, поэтому он подхватывает её на спину и идёт к Часовой башне — оттуда скоро будет начинаться шествие, он сам подписывал планы мероприятий.
Когда несколько месяцев назад Корво нёс Эмили в Пёсью яму, она ощущалась в руках лёгкой, как пустое чучело птицы — хрупкие кости, прозрачная кожа. Сейчас она тёплая, живая, висит у него на спине, смеётся в ухо — он сам улыбается под маской — и показывает пальцем на заинтересовавшие её вещи. Каллисту бы хватил удар от такого грубого поведения, но Каллисты здесь нет, а Корво никто и никогда бы не обвинил в слишком утончённых манерах.
В наивности, свойственной молодости, Эмили не интересуется ни бутылками и бумажными пакетиками с «волшебной пыльцой», ни раскрытыми рубашками и слишком низко спущенными корсажами, ни азартными играми и ставками на бои собак. Она не знает, где искать всю эту грязь, а Корво не показывает, поэтому они проходят по главным улицам, смотрят на танцы и выступления, покупают безделушки, пробуют плохой яблочный сидр и хорошие яблоки в карамели.
Когда солнце касается крыш, а на улице появляется всё больше масок и тёмных фигур, Корво уговаривает Эмили вернуться в Башню — она сонно соглашается, уставшая от новых впечатлений и долгой прогулки.
Каллиста тоже вернулась с праздника, поэтому Корво доверяет ей заботу о юной императрице, сам проверяет надёжность запертых дверей и уходит через тайный коридор между императорскими комнатами и комнатами Лорда-Защитника. До момента, когда пробьёт колокол Аббатства, Эмили не будет покидать покоев, и он достаточное количество раз проверял их безопасность и неприступность.
Башня практически пуста — стража и прислуга отпущены на праздник, и по высоким коридорам гуляет эхо, а отблески заката заставляют позолоту светиться янтарным. Корво спускается на кухню — малодушно срезает путь через шахту кухонного лифта, — чтобы собрать себе ужин. Оставленная под полотенцем буханка хлеба, миска фруктов — обычно ему подают на фарфоре, он но не возражает против обычной оловянной посуды — и консерва вездесущего угря Пратчетта. И две бутылки хорошего вина, Корво может не знать, где хранятся деликатесы, но до сих пор помнит, как по-особому толкнуть дверь винного погреба, чтобы замок открылся. Кружки вместо бокалов — где хранится хрусталь, он тоже не знает.
Из окон башни видны городские празднества, Корво мог бы надеть маску и вернуться туда, забыться на ночь в чужих объятиях, возможно, разбить пару лиц и выпить пару бутылок… Но правая нога ноет, с Колдриджа остался вывих, и глубоко в костях поёт тяжёлая, промозглая усталость. Он чувствует себя слишком старым для буйной радости праздника Фуги, и из всех грехов его сейчас привлекает только один — вера в Чужого. Но что бы он сделал? Снял перчатки и кричал с крыш о своей верности и принадлежности, как юные пылкие возлюбленные обещают кричать о любви к своим дамам? Нарисовал на стене Аббатства дёгтем метку? Ещё раз смертельно опозорил Верховного Смотрителя, как будто мало было двух предыдущих? Эта мысль занимает его на пару секунд, но Юл Хулан выглядит не худшим, кого может получить Дануолл, так что Корво отворачивается и возвращается в свои комнаты.
Те не сильно изменились со времён его возвращения, добавился только письменный стол — его попытались вписать в интерьер, но чёрный тивийский дуб и изящная резьба теряются под завалами бумаг, разорванных конвертов, пресс-папье и книг. Несколько долгих минут Корво размышляет, не заняться ему ему разбором донесений, но сегодня всё-таки праздник Фуги. Он на один вечер может дать себе отдохнуть.
Во дворце, в захудалом баре или в худшей тюрьме Дануолла, у него на ужин всё ещё копчёный угорь. Корво ценит стабильность.
Он разливает по двум кружкам вино — серконосское, тёмное и пряное, напоенное солнцем и выжатое, наверное, ногами юных девственниц. Жёлтые свечные блики пляшут по поверхности вина, Корво смотрит пару секунд и пьёт большими глотками, не чувствуя ни вкуса, ни послевкусия. Вторая кружка остаётся для мёртвой — Джессамина пила бы понемногу, её с детства учили оставаться трезвой, распознавать ноты и придумывать вежливые комплименты.
Луна выкатывается на небо серебряной монетой. Окна Корво выходят на город — по улицам тянутся гирлянды огней, а все синие, зелёные и фиолетовые полотна становятся единого тёмно-серого цвета, праздник Фуги подходит к кульминации. К полудню у него на столе будут сообщения о загадочных исчезновениях и внезапных свадьбах.
Первая бутылка за мертвых. Вторую Корво относит к алтарю — синий огонь вечных ламп не столько освещает, сколько запускает череду отражений в тёмном стекле, что-то похожее он видел в Бездне, если отвлекался от Чужого — или Чужой отвлекался от него. У него нет третьей кружки, так что на алтарь он ставит фрукты, сдвигая в сторону увядшие и покрывшиеся тёмными пятнами персики с прошлого воскресенья.
Вино даёт в голову и ноги неожиданно — раньше Корво не был таким легковесом, но это первый раз с Колдриджа, когда он пьёт что-то крепче бокала столового вина. В первые дни ему становилось дурно даже от жидкой каши и размоченного хлеба, ничего странного, что он разучился и пить. Постыдно для сына Карнаки, где всегда льётся вино и музыка.
Корво опускается на пол у стены и смотрит на алтарь — в полумраке Врата и правда выглядят чёрным провалом.
— С переменой года тебя, — он наклоняет кружку в приветственном жесте. Вряд ли божество отмечает праздник Фуги, он может считать столетия, как люди считают года, но Корво достаточно пьян, чтобы не думать об этом. — Смотрители говорят, ты всегда за всем наблюдаешь. Надеюсь, ты сейчас смотришь, — алкоголь уже не горит на языке и пьётся, как вода — без вкуса. — Империя восстанавливается. Императрица удержалась. Я не заведу у себя за спиной ещё один заговор, только чтобы тебе было интересно смотреть, Чужой, — он годами учился сохранять неподвижное лицо и ровный тон, как должно защитнику императрицы, но сейчас чувствует в своём тоне горькую, постыдную обиду. — Но спасибо за метку.
Корво коротко прижимается губами к чёрному знаку на голой коже, как много лет назад целовал белую лайковую перчатку принцессы, которой поклялся служить.
Он так и засыпает на полу возле алтаря. Ему снится Бездна и холодные руки, гладящие его по голове.