Work Text:
В «Новом Нарракорте» одурительно пахло пряностями, вином и хвоей. В углу надрывались, стараясь друг друга переиграть, два лютниста, и из-под цепких быстрых пальцев выбегал откуда-то знакомый жизнерадостный мотивчик. Цири наконец вытянула ноги и устроилась поудобнее. С куриной ножки, в которую она вцепилась с нескрываемым наслаждением, сок стекал по подбородку; впрочем, ей не до того было — дорогу она проделала утомительную. Да, ей нетрудно было бы вмиг появиться там, где — она знала — ее ждали, но в неторопливом пути дышалось по-особенному легко. Большак замело, а в двух часах езды до темерской столицы снег под копытами Кэльпи вдруг перестал издавать влажные хлюпающие звуки и, как положено в самый разгар зимы, заскрипел. Цири только спрятала нос в меховой ворот да закуталась в плащ. Как не любить было дорогу, когда она — впервые, кажется, в жизни — могла выбрать ее сама? Вот такую, полную нежданных и опасных местами поворотов, но свою. Ее ждали не нильфгаардские гладко вымощенные улочки, а нехоженые тропы, леса и большак, но чтоб ей довелось об этом пожалеть? Тяжесть двух «Ласточек» за спиной, стальной и серебряной, погружала в умиротворенный покой, но не праздный, а по-ведьмачьи чуткий. Нет, ее нельзя было застать врасплох. Даже ночуя в первой подвернувшейся харчевне, она вслушивалась сквозь дрему в стук кружек, доверху наполненных пивом, в пьяный гам за стеной, вой уличных собак. Здесь было безопасно, и все-таки старые привычки пока не изжили себя. Трудно было не бежать, да вот бежать она давно уже устала.
Теперь, под самый Йуле, ее занесло в Вызиму. Может, случайному встречному Цири и рассказала бы за кружкой эля историю о том, что приехала по тому заказу на архигрифона, но в нагрудном кармане, она чувствовала, теплело вчетверо сложенное письмо. Архигрифоном и правда стоило заняться, пока заказ не перехватили, однако же… Письмо перечитано было уже не раз, и Цири с теплотой вспоминала, что на смятом листе темнела неосторожная чернильная капля, а кое-где была перечеркнута (да так, что даже на просвет не разобрать) целая строка. Округлые буквы, слегка подпрыгивая, разбегались по листу, и в этой неровности ей виделось что-то особенно трогательное — так же, как и в ее собственном волнении, которое тугим узлом прочно засело внутри. Как и в неуверенности, что Цири теперь ее узнает в лицо.
Она никогда не отличалась памятью на лица, да и в их первую встречу в Каэр Морхене некогда было друг друга рассматривать. Цири, столько лет спустя очутившись в таком родном замке, все оглядывалась по сторонам, пытаясь выискать отголоски самых беззаботных и радостных дней ее детства, но находила лишь еще сильнее обветшавшие стены некогда величественной крепости. Наверно, замок не слишком изменился с тех пор, да и у Весемира прибавилось совсем не много морщин, но Цири чувствовала: что-то важное безвозвратно ушло, лишь комом в горле застряло. Среди всей суматохи, поднявшейся с ее прибытием, она не могла найти себе места. Обняла старых друзей, больше часа провела у постели беспокойно спящего Аваллак’ха, но времени оставалось еще с лихвой, а дела ей не было. Цири мерила шагами задний двор. Неподалеку шумел Золтан: травил махакамские анекдоты подвернувшемуся Хьялмару; из распахнутого окна доносилась чья-то брань (кажется, Йен?), а где-то лязгала до блеска начищаемая сталь. Этот звон и привлек ее внимание. У стены, на дубовой широкой скамье, Цири различила склонившуюся над мечами фигуру. Она совсем ненадолго задержала на ней взгляд. Об этой невысокой и крепко сложенной девушке она не знала почти ничего: лишь имя и то, что это — одна из лучших темерских бойцов. И вместе с тем в ту минуту Цири показалось: напротив, ей многое известно. У Бьянки были широкие плечи, солдатская осанка и наверняка много резких слов в запасе. И сама она — Цири могла представить ее в бою — умела быть порывистой, напряженной, как натянутая струна. Но теперь было тихо и только раздавался время от времени металлический холодный звон. У Бьянки были мозолистые пальцы и уверенные привычные движения. Солдатская стать на мгновение сошла с нее, плечи трогательно опустились, и Цири вдруг подумала: ей, должно быть, холодно. Рубаха на ней была распахнута — какое нескрываемое презрение к форме! — и как это было ей понятно: Бьянка была женщиной, Бьянка изо всех сил старалась ей же и остаться на войне. Цири нетрудно было предположить, сколько раз она получала за это нагоняй, а сколько слышала в свою сторону сальных шуток и непрошенных грубых комплиментов просто потому, что смела размахивать мечом с мужчинами на равных. Цири почти успела отвернуться, но на мгновение пересеклась с ее беглым взглядом, не успевшим потерять сосредоточенность и спокойствие. Она знала женщин, за внешней простотой обладающих великой силой — те одним своим присутствием обволакивали, с прикосновением их всегда горячих рук с плеч снимались тяжести и заботы. В подведенных углем глазах промелькнуло что-то такое, что Цири явственно эту силу почуяла. Губ Бьянки — обветренных и потрескавшихся — коснулась легкая ободряющая улыбка, прежде чем она вернулась к работе. Трогательно опущенные плечи вновь расправились. Невидимая рука, которая все это время сжималась на горле и копошилась где-то во внутренностях, не отпустила Цири, но ослабила хватку.
То, что в тот день происходило дальше, она не могла вспоминать — все смешалось, только сумбурные зеленые всполохи, брань, железный привкус на языке и собственный крик до сих пор виделись в кошмарах. Был страх, была отчаянная злоба, а потом — ничего. Будто кто-то мгновенно отключил свет, звук и все чувства. Цири только помнила, что лежала ничком, уткнувшись в жесткую траву, и, кажется, глаза резал песок. Но она не могла даже жмуриться. В нескольких шагах — она не видела, но знала — раскинув руки и неестественно вывернувшись, лежал Весемир. Пусто было, горько, словно вынули из нее душу всю, ничего не оставили. Потом, она помнила, долго догорал костер. Все завершилось, а перед ее глазами еще огонь доканчивал зловещую пляску. Она не слышала, как трещали сухие ветки, как кто-то не сдержал слез, все было мертвенно тихо — может быть, потому, что ей ни до чего не было дела. Незаметно почти рассвело. Цири не знала, много ли прошло времени — она все эти минуты или часы провела подальше от обеспокоенных и сочувствующих взглядов, на скамье у той стены, где еще днем чувствовала нежданный прилив сил. Видеть Геральта она не могла. Не то, чтобы ее спасало одиночество. Больно за него было, но как ему — как Ламберту и Эскелю — смотреть в глаза, Цири не представляла. Здесь же она была одна, здесь никто, кроме нее самой, не задавал бессмысленных вопросов. Она поняла, что продрогла, лишь когда ее плечи вдруг накрыл плащ. Не оглядываясь, Цири откуда-то знала, кто потревожил ее одиночество. И, наверно, была даже благодарна. Она меньше всего хотела слышать полагающиеся ей слова утешения (ведь во всем была только ее вина, верно?), но Вэс ничего и не говорила. Лишь бесшумно опустилась на другой край скамьи.
Где-то наверху под порывом ветра тяжело заскрипели неповоротливые кроны вековых деревьев. Тонко пискнула с веток какая-то разбуженная шумом птица — чужой, неуместный, слишком живой звук, подумалось Цири. Она зачем-то покосилась в сторону. Бьянка (застегнутая наглухо) сидела неподвижно, опершись локтями о колени. Цири хотелось разозлиться на нее — вот сидит, чужая, незваная, зачем, разве я ждала тебя? разве хотела, чтобы кто-то делил со мной горе? Но у Вэс были (трогательно) опущены плечи, и ясно было, что она не понаслышке знает, как излишни теперь слова. Цири злиться не могла. Только чувствовала, что голова гудит не так болезненно.
Она вдруг судорожно вздохнула и обхватила колени, запахнув плащ. Ей почудилось на секунду, что все это было долгим, путанным и странным кошмаром, что она снова, ребенком еще, огорчена неудачной тренировкой или резким словом Весемира, и во дворе сидит, обнимает себя руками, знает: успокоится и все теперь пойдет хорошо. Ветер холодно лизнул щеки, и Цири с удивлением коснулась лица — мокрого. Она не плакала на погребении, не могла и потом, а тут вдруг потекло, обожгло кожу, разом все накопленное выплеснулось. Кажется, она утыкалась в теплое плечо, обтянутое грубой синей тканью, и мозолистая ладонь успокаивающе, почти по-матерински поглаживала волосы — давно забытая, хотя и такая простая, ласка. Еще холодное утреннее солнце настойчиво било в глаза, и Цири наконец отстранилась, вытерла покрывшееся неровной краснотой лицо, невольно коснулась шеи: показалось, что затянутая на горле удавка ослабла, и стало… легче?
— Знаешь, — вдруг сказала она, и Вэс впервые посмотрела ей в лицо. — Сегодня утром я ходила по замку и силилась понять, что же так сильно изменилось. Все ведь то же, что и семь лет назад. Только вот вспомнить пришлось: куда бы я ни пошла, я несу смерть. Я всех оставила, кто был мне дорог, но и это их не спасло, видишь? Появилась здесь на день, и… я не успела его спасти. Он… он всегда был, знаешь, — скалой. Мне казалось, ему было все подвластно. И он меня обожал. Позволял больше, чем кому-то. И вот финал. Я так устала, знаешь? Устала убегать, не от Охоты, от себя, от этого проклятия, я не знаю, что делать с ним, понимаешь?
Бьянка лишь покачала головой.
— Нет. Никто из нас не сможет этого понять. И ни у кого из нас нет права тебя судить. Это страшно. Страшно быть такой сильной.
— Я не хочу, — Цири вновь подобрала ноги и отвернулась, — не хочу быть сильной. Но слабость непозволительна. От нее зависит не только моя жизнь. Я иногда… думаю о том, что сил не хватит. И все равно выкарабкиваюсь, выплываю. Мне страшно, что однажды — не смогу.
— Когда ты не можешь, тебя есть, кому подхватить, верно?
— Но какой ценой?
Вэс не ответила, только улыбнулась горько и Цири вдруг поняла: она сразу, с первого взгляда эту вечную горечь почуяла, хоть та скрыта за цепким взглядом и дерзкими речами, хоть у Бьянки рубаха нараспашку — туда смотри, не в глаза! не читай меня!
— Мне было шестнадцать, — Бьянка не отвернулась, хотя, кажется, думала об этом. — у меня была коса до пояса. А потом мою деревню дотла выжгли скоя’таэли. Они в хату вошли, один меня за собой поволок. Отец выскочил с вилами, больше не нашлось ничего даже. Эльф сказал, не пойду с ним — в отца быстрее прилетит стрела, чем я успею сделать шаг. Я пошла. А они его убили. Я думала, что буду сильная, что смогу его спасти.
— И ты не смогла. Никто бы не смог. Это не великое утешение, знаю.
— Да. Никто бы не смог. Как и ты сегодня.
— Они все говорят, у меня великая сила. И все хотят до нее добраться. В этой силе такое чудовищное проклятие, что я мечтала бы ее отдать, да только нельзя никак. Я и не верю, знаешь, что оно когда-то закончится.
(У нее, вдруг поняла Цири, действительно были всегда горячие руки: Бьянка сжала ее ладонь, и утреннюю сырую прохладу и вправду этой рукой сняло.)
— А я верю. Не могу не верить, потому что иначе вся моя борьба бессмысленна. Я уже сполна отомстила, а сейчас лишь мечтаю, чтобы война закончилась однажды. Все ведь когда-то кончается.
— И что-то начинается, — почти неслышно протянула Цири. — Думаешь, что-то начнется? Новое, иное? О чем в детстве мечталось?
— Да.
Это «да» было сказано совсем не громко, но таким тоном, словно это было что-то само собой разумеющееся. Я хочу, хочу верить, думала Цири. В сказку ли, в быль, или в эти чуть поджатые губы и теплый, но всегда невеселый взгляд, полный решимости (и все же — надежды?).
Наверху расшумелись птицы, и Цири тяжело поднялась со скамьи: пора было.
— В твоих словах — правда, все кончается, но твоя боль уже отомщена, а моей истории конца и края еще не видно. Но, знаешь, — она остановила взгляд на дрогнувших (от холода ли?) плечах, — твоя сила в вере. Я очень хочу заново научиться — так. Хочу не надеяться, знать: когда-то все будет иначе. Может, однажды мы встретимся и скажем друг другу, что бежать уже никуда не нужно, все кончилось.
— Хочешь… — Бьянка улыбнулась вдруг, — я пообещаю тебе: это случится. Да, именно — встретимся и говорить сможем совсем о другом. И тебе не придется сбегать на полуслове.
— Что ж, — эта осторожная слабая улыбка оказалась заразительной, — сдается мне, слово ты всегда держишь. И… спасибо тебе.
…Когда Цири медленно брела к замку, на горизонте собирались тучи, серело вокруг, наверху шумно раскачивались тяжелые ветви. Но она только плотнее запахивала плащ и по сторонам не глядела. Пока отступила слабость, нельзя было медлить и пренебрегать выпущенной на волю холодной расчетливостью, упустить возможность подобраться к Охоте незаметно. Да, у нее был теперь план, и сила, и даже — где-то на глубине души — вера. Что-то кончается, что-то — обязательно начинается. Ей, в глаза глядя, говорила эта удивительно близкая, на нее в чем-то самом главном похожая женщина. Потом, много позже, когда позади уже был Белый Хлад и битва на Ундвике, она разглядывала потолок небольшой комнатки в Каэр Трольде, где уже несколько дней восстанавливала силы и почти все время спала. Будто из долгого непрекращающегося кошмара наконец вынырнула и все никак не могла отдышаться. Неужели — все? Кончилось? Сбылось нечаянное пророчество, полушепотом сказанное на той скамье и ставшее маленьким, почти неприметным ключом к одной из самых важных дверей на долгом пути. И она остановилась, переводя дыхание, чтобы, оправившись, кинуться в водоворот новой жизни.
Никакого дела ей не было до королей и империй, но от слухов, всколыхнувших весь Север, не удалось сбежать — ведьмачье ремесло сближало с народом, любящим поговорить не об одних только бестиях. Вести о том, что под нильфгаардскими знаменами Темерия быстро оправлялась после войны, дошли до Цири и в Ковире, где она очутилась три года спустя. Даже на другом конце Континента удивлялись: сказывали, корону надела юная Анаис, а вокруг нее собрали из почетнейших темерских мужей Регентский совет. В сказки о том, что королевство теперь процветает, не зная никаких бед, Цири верить не могла, да слухи эти всколыхнули давние воспоминания. Как, чем теперь живет она? сменила ли форму на черную? До Вызимы письмо идти должно было долго, но ее это не остановило: в маленькой комнатушке под шустрый скрип пера подрагивал огонек от тоненькой свечки. Не было даже тех глупых сомнений: надо ли писать? помнит ли она обо мне, есть ли ей дело? Будь что будет, думала Цири, потому что ей — страстно хотелось знать, что сталось с той резкой и суровой воительницей в мире без войны, сумел ли кто горечь в ее глазах растопить?
Ответ настиг ее под конец осени на реданской границе. Краткий, но не сухой, написанный едва ли не одним размашистым движением. Кажется, в рассказах о процветании была доля правды, но потеплело на сердце от приписки в конце: обещания, мол, держу. Совсем скоро Цири пришлось бы обустраиваться на зимовку, и теперь у нее был спонтанный, но — она откуда-то точно знала — верный план. И вот теперь, в самом центре Вызимы, она оглядывалась и не могла узнать город, который застала последний раз в войну. Ехать по заснеженным улочкам было — одно удовольствие. Празднично шумела у рыночных прилавков разномастная толпа, где-то разливали горячее вино, а улицы все продолжало засыпать снегом, не тающим даже под сотнями ног. Цири предстоял недолгий путь до Дворцового квартала, но и за это время бросились в глаза перемены: будто никогда этот город, эти люди войны не знали.
На подъезде к штабу темерской разведки она впервые почувствовала нежданную неловкость. Ей не привыкать было сходиться с новыми знакомыми, а эта история казалась иной, особой. Но Цири чуть беспокойно улыбнулась сама себе, напомнила, что негоже отважной ведьмачке бояться таких глупостей, — и подъехала к широким кованым воротам. Впустили ее, ни о чем не спрашивая.
Как ей было известно из письма, Вэс работала с прежним своим командиром и тренировала бойцов вновь созданного спецотряда. Цири недолго ее искала, ориентируясь скорее не на слова хмурого стражника, а на доносящуюся со внутреннего двора брань и лязг мечей. Она вошла в арку, прислонилась к стене. Точно, не ошиблась: из пары десятков фигур сразу же различила единственную женскую. Подумала: Бьянка — в своей стихии. Резкий, с неожиданными командирскими нотками голос, меч — продолжение сильной руки, вся — статная, гибкая, не сражается — танцует. Красивая. На секунду Вэс взглянула на нее: быстро заприметила, хоть Цири и застала ее в работе. Но улыбнулась едва заметно. Дольше — некогда. Цири уселась на скамью, осмотрелась. Зажжены уже были на стенах факелы, хотя смеркаться еще не начало, а снег все сыпался, будто за день намеревался побить все рекорды. Но она не вздрагивала теперь от воспоминаний о Белом хладе — волнение сошло, теплилось внутри особенное умиротворение. Тренировка скоро окончилась, Вэс отложила меч, распрямилась, и — подошла. Волосы ее чуть отросли, так, что на лоб спадали короткие непослушные прядки, и она то и дело с непривычки поправляла их рукой, даже если они и не лезли в глаза. Застегнута она была по самое горло.
— Синий к тебе шел больше, — наконец сказала Цири, не сдерживая теплой улыбки и протягивая ей руку. Бьянка тихо рассмеялась. Ладонь у нее была такой же сухой и горячей, как тогда, а глядела она не многим веселее.
— Что ж поделать, — пожала она плечами. — Невеликая плата за мир.
— Я думала, в этом ты не терпишь полумер.
— Роше не терпит, — бывшего командира темерских партизан и его вечную насупленность Цири помнила, — но даже ему пришлось смириться. Смотри, народ доволен, все потихоньку налаживается, — она чуть нахмурилась, но складка между бровей разгладилась быстро: — Я рада тебя видеть.
— И я. Знаешь, мне часто приходилось о тебе вспоминать. И это помогало. Те слова твои простые были, но очень важные. И смотри-ка — все, выходит, сбылось? — на это Вэс только улыбнулась, отводя глаза.
— Поедем? У меня найдется пара бутылок отличного туссентского вина, если ты, конечно, не предпочтешь нильфгаардскую лимонную.
Разумеется, Цири предпочла вино.
***
В неспешном пути Цири успела узнать, как сложилась судьба верных защитников королевства за эти три года. Бьянка старалась не показывать эмоций, озвучивала сухие факты, мол, сама разбирайся, что из того хорошо, а что худо, но чувствовалось: не было в ее голосе большой радости. Новому покровителю поначалу мало кто был рад, но Темерия восстанавливалась после долгой войны быстро, и нельзя было отрицать здесь заслуги Нильфгаарда. Роше остался главой разведки, хотя, по слухам, ему предложено было место в Регентском совете. С ним беседовал однажды сам император, только вот тема разговора осталась за закрытыми дверями — даже с Вэс он не поделился. Жил он теперь в собственном имении, пожалованном ему еще Фольтестом незадолго до смерти, и чувствовал себя в таких хоромах неловко (Цири знала о его происхождении из низов). Потому, по словам Бьянки, и предложил ей поселиться в его доме. Цири неожиданно едко кольнула мысль: конечно, как ведь иначе, старым сослуживцам проще держаться вместе…
— Впрочем, — вдруг добавила Вэс, — у этого предложения был еще один мотив. Тебе, вероятно, рано или поздно придется об этом узнать, потому что раньше весны ты не покинешь Вызиму, а ночевать в таверне я тебе не позволю. Видишь ли, с недавних пор в жизни Вернона произошли большие перемены. То, что я переехала к нему, — хороший повод для слухов. Все сделали неверный вывод, потому что сочли его самым очевидным.
— А какой же — верный? — Цири удержалась от того, чтоб приподнять бровь. Не скажешь ведь, что и она первым делом подумала, что с Роше их связывают самые близкие отношения.
— Начать придется издалека. Ты ведь знаешь, что до войны Роше был известен как большой ненавистник эльфов и борец со скоя’таэлями?
— Да, Геральт многое мне рассказывал. Говорил, больше всего Роше ненавидит предателей Темерии, эльфов и особенно Иорвета — я и про него немало слышала.
Бьянка на это почему-то улыбнулась.
— Так вот, может быть, ты успела заметить: сегодня на улицах эльфов немало, почти никто не скрывается.
— Да, меня это удивило. Я видела их на рыночной площади, немного, но все же.
— Ты удивишься еще больше: это политика Роше. После войны он объявил, что в лесах остались лишь ослабленные группы «белок», которые уже не смогут нанести серьезного вреда, но могут оказаться слишком большой неприятностью для Темерии, восстанавливающей силы после войны. И он предложил им мир.
— Так быстро многолетнюю вражду не уничтожишь.
— Верно, это затяжной процесс, он только дает первые плоды. Народу не нравилась эта затея, но эльфы вышли из лесов, кто-то пришел в города, стал ремесленничать. Относительно спокойно зажили. А кто-то не смог сложить оружие. И они пришли в армию. Их немного, они боятся этого сотрудничества, но постепенно, как надеется Роше, из этого что-то получится.
— Что ж, эльфы согласились служить под людским командованием?
— Нет. Они сразу же отвергли такое предложение.
— Нашел им командира среди эльфов? Это должен быть опытный воин, не слишком ли опасно иметь такого союзника?
— Это, как ни странно, верный союзник.
— Неужели это эльфка? Так вот, о каком верном выводе ты говорила, — Цири усмехнулась — точно, и как она сразу не подумала? В такое даже сразу верилось. У любви, говорят, много имен…
— В какой-то степени, ты права, — загадочно улыбнулась Бьянка и спрыгнула с лошади. За беседой доехали они быстро.
То ли усилиями Вэс, то ли просто потому, что имение было совсем небольшим, не было в нем холодной помпезности, типичной для дворянских поместий. Наверно, думала Цири, после казарм и лежаков в партизанском лагере эти комнаты казались дворцовыми, да и сама она за столько лет от просторных зал и высоких потолков отвыкла. Роше в доме не было: Бьянка пояснила, что он (видимо, в компании неведомой эльфки) отбыл по какому-то важному делу. А ей уже была приготовлена комната напротив спальни хозяйки, и, разложив сумки и переодевшись, она спустилась. Но ненадолго: Бьянка придирчиво оглядела длинный дубовый стол, будто видела его впервые, задумалась и с бунтарской усмешкой предложила ужинать в кабинете — тесном и заваленном бумагами, но оттого, наверно, и уютным. С ней с первой же минуты легко было, а в маленьком протесте против вот этой новой жизни она казалась Цири милее прежнего.
Говорить с ней было на удивление просто. Отпивая вино прямо из бутылки, Цири думала, что, надо же — ей не приходится подбирать слова, от нее никто не ждет чего-то необыкновенного, перед ней — такая же сидит. Видно было: Вэс тоже позволила себе расслабиться. Расстегнула ворот, закинула ногу на ногу и хохотала над нехитрой шуткой, чуть запрокидывая голову назад. И глядела она веселее, глазами улыбалась — светилась почти. Заговорили вмиг так, будто полжизни друг друга знали, будто встретились две добрые подруги после долгого расставания и даже не почувствовали, что время пробежало. За окном черным-черно было, но Цири слышала гудение ветра, знала: под самый Йуле пришла наконец зима. Там — и пурга и холод, в крови же горячо было от вина, от мягкого каминного треска и от того, как она смеялась, рассказывая какую-то солдатскую байку, и все поправляла непривычную челку.
— Как вышло, что ты продолжила службу? — вдруг спросила Цири. Чувствовалось: в эту минуту мало оставалось от Бьянки солдатского и грубого, оттаяла она, и плечи эти ее — трогательные… Но Вэс посмурнела разом, бутылку отставила. К ней не вернулась резкость, она только как-то вымученно вздохнула.
— Время от времени я задаюсь тем же вопросом. Ответ из раза в раз повторяется: я просто больше ничего не умею. Я так мечтала от войны убежать, так хотела, чтобы все кончилось — а бежать некуда. Возвращаться некуда. Ничего больше в жизни не знала. Глупо, правда? — она вытянула ноги, повертела в руках бутылку, отпила. — Я сопротивлялась, когда Вернон хотел оставить меня в кухарках: мне их всех хотелось в крови утопить. Я взялась за меч. Было страшно, и горько, и я знала: так надо. Так правильно. Потом — шла за Роше: если б не он, мне не видать было бы даже такой нерадостной жизни. И привыкла ведь, теперь — куда деваться? Хотела уйти, да не вышло, как видишь.
Цири сжала ее ладонь — как тогда, на старой скамье в зябкое ветреное утро. Что тут можно было сказать?
— Мне, сколько себя помню, приходилось убегать. А теперь, когда все позади, я все никак не могу остановиться, знаешь. Только и делаю, что оглядываюсь, не могу поверить, что прошло все, что я сама себе хозяйка.
— Но ты ведь исполнила то, о чем так мечтала, верно? — Цири с невеселой улыбкой пожала плечами.
— Мне очень нравится, это правда. Только это была наивная мечта, вроде тех фантазий, что в детстве обдумываешь перед сном. Я люблю дорогу, и ремесло свое — тоже, но надолго ли меня, ненастоящую ведьмачку, хватит? Сколько пройдет времени, прежде чем я пойму, что уже не могу как раньше проводить почти все время в пути и мечом зарабатывать на ужин в харчевне? А что останется тогда?
— Кто знает, кого еще доведется встретить на пути. Должно быть, теперь у тебя немало друзей?
— Это так. Хоть они и разбросаны по всему Континенту. Но встретить кого-то — очередной раз довериться, шрамы обнажить — страшно. Кажется, нам, таким переломанным, во сто крат сложнее отыскать себе подобных.
Вэс усмехнулась тихо, но из голоса ее исчезла горечь, она только взгляд чуть отвела и горячие пальцы свои переплела с пальцами Цири — жест понимания, благодарности и искренности.
— Помнишь, — она прикрыла глаза и улыбнулась, — в детстве бывало: едва с кем познакомишься, так сразу же и друзья навек. Иногда мне жаль, что я так давно повзрослела, что эти ощущения давно забылись. Жаль, что никакой открытости и беззаботности не осталось. Нелегкая и тогда была жизнь, это правда, но в ней был свой порядок.
— У меня складывалось иначе, друзей тогда у меня было немного, но, кажется, мне нетрудно тебя понять.
— Да, я ведь все не могу свыкнуться с тем, что у нас было совсем разное детство. Не удержишь это в голове, потому что мы на одном языке говорим. Веришь, нет, а я наслушаться тебя не могу и совсем не веду счет времени.
— Я — тоже. Может, все потому, что я, с колыбели наслушавшись сказаний о Предназначении, мечтала не о короне? Бабушка-то все ворчала: хороша княжна…
— И все-таки не до конца ты растеряла княжеские манеры, — возразила Бьянка. — Бьюсь об заклад, ты и теперь на чистом нильфском можешь послать батюшку-императора подальше, а?
— У меня отвратительный акцент, — Цири рассмеялась, — зато я до сих помню эти жуткие длинные платья и уроки танцев.
— Я видела когда-то придворный бал. В глубине души, наверно, даже завидовала: я не носила юбок уже много лет, а все мои танцы были деревенскими плясками на Беллетэйн.
Цири допила остатки вина, шумно поставила бутылку и, совсем наплевав на этикет, губы вытерла тыльной стороной ладони. Задумалась на секунду, встала — Бьянка только вопросительно приподняла бровь.
— Не обещаю, что из меня выйдет хороший учитель, — сказала она, отвешивая шуточный поклон и протягивая ей руку. Вэс в притворном удивлении прижала свою ладонь к губам (глаза у нее смеялись), но поднялась проворно, будто это вовсе не она только что опустошала запасы туссентского. Цири подумалось, что слова о деревенских плясках были кокетством: как легко она двигалась с мечом в руке, так и теперь, чуть прикрыв глаза и не сдерживая легкой улыбки. Может, ей и неизвестны были сложные бальные фигуры, но природное чутье и стать заменяли это знание. Их обеих и полная тишина не смутила, будто в головах вмиг заиграла одна и та же музыка — сразу попали в такт, сразу друг друга почувствовали. Невесомые касания рук чуть увереннее становились, под ногами поскрипывал дощатый крашеный пол, а она в этих нехитрых движениях растворялась, глядела неотрывно из-под полуопущенных ресниц и все покачивала головой, сбрасывая со лба светлую челку. Цири явственно ощущала живое тепло и чужой, чуть сбившийся, пульс. Не сдержалась, придвинулась ближе, вплотную почти, сама того не заметила.
— Таким танцам меня не учили, — Цири встрепенулась, думала — шаг назад, но Бьянка уткнулась ей в плечо (надо же, она и не замечала этой разницы в росте), пальцы переплела, щекотно обдала дыханием кожу, тихонько посмеиваясь. Казалось, дышится вот так — легче, пока они почти не сдвигаясь с места стоят, друг в друга вцепились — не выпустить. Бьянка глаза подняла — открыто и смело — а ей наоборот отчего-то волнительно стало и захотелось отвернуться, сбежать от этой обволакивающей синевы. Но Вэс мягким изучающим движением коснулась щеки, огладила мозолистыми пальцами затянутый эльфскими мазями шрам. Задумалась, прикусила губу — будто бы нервно. Наконец — спросила:
— Можно, — ладонь на плече сжалась, — тебя поцеловать?
Цири ничего не ответила — вперед подалась, ее к себе притянула (куда ж еще ближе?). Так она улыбалась, пока Цири в миллиметре от ее лица застыла, как ни разу до этого. Губы у нее, оказалось, были обветренные, но мягкие, улыбка с них не сходила и в поцелуе. В бережных и жарких ее объятиях до того было спокойно — правильно.
Звон опрокинутой неосторожным движением бутылки заставил их вздрогнуть, но друг от друга не отскочить — Бьянка только слегка отстранилась, не выпуская ее из рук.
— Неправда, — проговорила она, — учитель из тебя вышел прекрасный, не находишь?
Цири, конечно, спорить не стала: как ей возражать можно? Отступила, взгляда не отрывая, замерла: что дальше? Вэс снова прижалась к ней, лицо спрятала. Чуть неровное дыхание и то, как успокоительно по спине ее гладили, только одно могло значить: глупой ошибкой это не было. Она в это верила, как в те давно сказанные слова утешения, словно это было тонкой невесомой нитью, канатом, по которому она могла пройти, вниз не оглядываясь: там, под ногами, остались старые сожаления и страхи. За окном вновь взвыл ветер, там бушевала зима, а ей никакого не было дела до метели и морозов.
— Если захочешь, мы можем поговорить об этом… но завтра. Утро вечера мудренее, — сказала она, и Бьянка наконец посмотрела на нее — разочарования в этих глазах не было, разве что легкая растерянность — будто спросила и не подумала даже, что и впрямь из этого что выйдет — и кивнула согласно.
Позже, уже очутившись в постели, Цири вспоминала, как к щеке — к шраму — прижались на мгновение горячие губы, прежде чем Бьянка пожелала ей доброй ночи. Смущение сошло с лица ее, оставив только умиротворенную улыбку — такую солнечную, что дыхание от нее перехватывало. Теперь же она глядела в бесконечную пургу за окном и думала: точно ведь, праздник. В народе говорят, как проводишь уходящий год, так и проживешь новый. Никогда не знаешь, с кем судьба сведет, а тут она, уже проваливаясь в безмятежный сон, думала: удивительно повезло. Неужели и правда: вот теперь можно было остановиться, забыть о вечной погоне. Поймать это умиротворение. Полной грудью задышать. С ней — хотелось так. Было легче. Куда эта история заведет, где и когда у нее финал, Цири не ведала — да и ни к чему. Но начало у нее было многообещающим, а стало быть, все — впереди.
Впервые за долгое время в эту ночь ей ничего не снилось.