Work Text:
— Двойняшки? — Дэхья в восторге приподнимается на носочках, сжимая руки в кулаки у груди. Её длинный тёмный хвост с острым жалом на конце, скрытый мягкой шерстью, радостно мечется позади.
— Разнояйцевые близнецы, — Аль-Хайтам со вздохом берет у торговца сладостями на Большом базаре связку чурчхеллы, передавая в ушлую руку с цепкими когтями несколько звонких монет моры, и откусывает от одной из них большой кусок, вторую палочку передавая гуляющей вместе с ним мантикоре. — Как выяснилось сегодня — девочка и мальчик.
— О, великий Аль-Ахмар, это потрясающе, Аль-Хайтам!
Дэхья берёт у него сладость и возбуждённо взмахивает кожистыми крыльями, в тот же момент спешно извиняясь перед случайным прохожим, которого едва ими не сбивает. Аль-Хайтам только согласно хмыкает в ответ, прижимая свои крылья ближе к телу — с его-то размахом и длинным оперением он точно собьёт не одного человека, как Дэхья.
— Хм, так вот почему твой голод так усилился в последнее время — ты ешь за троих! Ох, я уже предвкушаю реакцию Сайно на эту новость; он будет в полном восторге!
Да, Сайно с ним сегодня не было на приёме у доктора, ведущего его беременность. Генерал Махаматра срочно понадобился на службе, теперь, когда он не ходил повсюду за Аль-Хайтамом второй тенью.
Аль-Хайтам мог понять его беспокойство о нём и заботу — первые три месяца беременности были... мягко говоря, неважными. Аль-Хайтама, слава Семёрке, не настиг сумасшедший токсикоз, как обещали книжки для беременных, но вместо этого на него напали невероятная усталось и вялость. Спать хотелось постоянно, и Аль-Хайтам на собственном опыте познал все муки сна за секретарским столом, когда едва мог разогнуть спину и повернуть шею, испытывая гудящую боль в мышцах.
Поначалу он не обратил на эти признаки будущих шокирующих открытий внимания — истощение для него было обыденностью, теперь, когда он ушёл с поста Исполняющего обязанности Великого Мудреца и принялся разбирать тот запутанный клубок нитей, который создали его заместители из существующей годами системы оформления и подачи документов, в которой легко разобраться мог только Аль-Хайтам.
Потому что эту систему он сам и создал, собственно.
Работы было непочатый край — и плюсом к этому Аль-Хайтаму пришлось задержаться ещё на неделю из-за внезапно нагрянувшей течки; видимо, весь стресс, накопившийся за месяцы работы Великим Мудрецом и связанными с этой должностью проблемами, которые им с Сайно и лордом Кусанали пришлось в срочном порядке улаживать, схлынул с него в тот момент, когда он наконец избавился от проклятой должности, в виде довольно продолжительной течки.
Обычно Аль-Хайтам вставал на ноги за три дня. В этот раз нестерпимому желанию размножаться потребовалось семь дней, чтобы удовлетвориться и дать Аль-Хайтаму отдохнуть.
Слава Архонтам, Сайно в тот момент не был отправлен в командировку, и они довольно весело провели время. А потом Аль-Хайтам вернулся на работу, и всё закрутилось и завертелось со всё ещё восстанавливающейся после переворота Академией, и с вопросами межнациональных договоров в связи со сменой руководящей должности, и... ну, Аль-Хайтам не был удивлён своей усталостью и вялостью в конце дня.
Чему он был бесконечно удивлён — это поздравлениям с пополнением от лорда Кусанали по окончанию их небольшого совещания в конце каждого месяца. И её небольшим презентам в честь такого радостного события.
Сайно рядом с ним в тот момент, кажется, застыл, ошарашенный известием так же, как и Аль-Хайтам, но, моргнув и наклонившись к нему ближе, глубоко втянув в себя воздух, он только задумчиво кивнул и авторитетно произнёс:
— Ты пахнешь молоком.
Это решило всё.
***
Сейчас, почти три напряжённых месяца спустя, — потому что работать, когда хочется заснуть на каждой горизонтальной поверхности, тяжело, — держа в руках записи ультразвукового исследования с изображёнными на нём двумя плодами размером с яблоко, Аль-Хайтам чувствует себя... довольным.
Есть, конечно, хочется нестерпимо каждый проклятый час; он всё ещё чувствует усталось, если много двигается, — его врач обещает ему, что она не пройдёт как минимум вплоть до родов, потому что носить двойню даже такому крепкому человеку, как Аль-Хайтам, утомляет, — и это начинает медленно сводить Аль-Хайтама с ума, но...
Но Аль-Хайтам и Сайно поговорили об этом, и, хотя эти дети не были запланированы изначально, они были желанны.
Они были желанны и любимы с того момента, как лорд Кусанали заикнулась о пополнении, а врач в Бимарстане, к которому Аль-Хайтам был спешно отведён нервничающим генералом Махаматрой, только подтвердил эту возможность.
Аль-Хайтам отвлекается от лениво плывущих в его разуме мыслей, когда Дэхья берёт его под руку и, осмотревшись по сторонам, оттаскивает в сторону высоких, раскидистых деревьев, любовно взращенных по периметру всего Большого базара, скрывая их от любопытных взглядов прохожих и покупателей.
Аль-Хайтам только вопросительно поднимает брови на её действия и откусывает ещё кусок от собственной сладости, когда Дэхья поворачивается к нему с подозрительным блеском в ярких голубых глазах и умоляющим выражением на лице:
— Можно... можно потрогать?.. — Она демонстративно поднимает свободную руку и сжимает и разжимает пальцы, щёлкая стальными золотыми когтями на тёмной перчатке, — родные её когти были вырваны с мясом в одном из инцидентов в детстве, о котором Дэхья никогда не говорит, а Аль-Хайтам никогда не спрашивает, и так и не отросли снова; а едва Дэхья доросла до одиночных миссий в племени, она упорным трудом накопила достаточно монет моры, чтобы заказать перчатку с их подобием, и с тех пор не расставалась с ней ни на минуту, — и Аль-Хайтам задумчиво наклоняет голову, острыми клыками со слышным хрустом раскалывая покрытый соком винограда орех аджиленах и встряхивая встопорщившимися от молчаливого негодования гладкими перьями.
Дэхья не колеблется в своей просьбе, несмотря на, — Аль-Хайтам прекрасно это осознаёт, — его весьма угрожающий вид, и именно за эти стойкость и бесстрашие она ему так нравится.
Он быстро обдумывает её просьбу; он мог бы также получить от этого выгоду — его гнездо в их с Сайно спальне даже спустя три месяца не кажется ему достаточно подготовленным, и Аль-Хайтам чувствует лёгкий дискомфорт и нервное возбуждение каждый раз, когда видит его. В его гнезде не хватает многих вещей, и он мог бы получить одну из них сейчас.
Он вздыхает, расслабленно ведя плечами и складывая крылья за спину; Дэхья широко улыбается на это, понимая, что она победила, и сжимает палочку чурчхеллы между зубами, протягивая руки к скрытому накидкой и кофтой округлому животу Аль-Хайтама.
— Но, — он ловит её запястья свободной ладонью, не обращая внимания на чужие надутые губы. — Если ты взамен дашь мне свой плащ.
Дэхья в недоумении склоняет голову, хмуря брови, её хвост в ясно видимом удивлении замирает, забавно выгнувшись в подобие вопросительного знака; она долгое мгновение смотрит на Аль-Хайтама, прищурив глаза, — он не отводит от неё своего взгляда, — и, что-то для себя решив, расслабляет позу, пожимая плечами и кивая головой.
Аль-Хайтам довольно улыбается, отпуская её руки, и Дэхья подаётся вперед, наконец прижимаясь к нему горячими даже сквозь ткань перчаток ладонями.
Его живот ещё небольшой, едва заметно выделяющийся на фоне его эластичной кофты, но под прикосновениями отчётливо ощущается приподнятый участок кожи, и Аль-Хайтам с любопытством наблюдает, как благоговение на лице Дэхьи только растёт, когда она осторожно надавливает пальцами на область вокруг и нежно гладит ещё только начавший округляться живот.
— Я... — Неловко, приглушённо вокруг сладости во рту начинает Дэхья, но замолкает, тяжело сглатывая, и неохотно убирает с него ладонь, чтобы вытащить чурчхеллу. Крутя палочку вокруг пальцев, она нетипично для своей огненной натуры мнётся, настолько очевидно не решачсь что-то сказать, что Аль-Хайтам в любопытстве решает её подтолкнуть.
— Что такое?
Глубоко вздохнув, Дэхья быстро протягивает чурчхеллу обратно в его руки и решительно опускается на колени, заставляя Аль-Хайтама в удивлении от её внезапных действий чуть дёрнуться в сторону. Её кожистые крылья раскрываются, загораживая вид для всех любопытных, и Дэхья твёрдо обхватывает его бока, большими пальцами нежно гладя выступающую часть живота.
Она поднимает голову, и Аль-Хайтам хмурится, когда видит необычное отчаяние в её глазах:
— Аль-Хайтам, могу я... — Она снова сглатывает и поджимает губы в неудовольствии от собственной нерешительности. Тем не менее, она не отводит от него яркого взгляда и сжимает его бока крепче, будто набираясь странной смелости в этом нервном движении, на одном духу выпаливая: — могу ли я прикоснуться и благословить их?
Ох.
ОХ.
Аль-Хайтам глубоко, успокаивающе вздыхает и поднимает хмурый взгляд из-под крыла Дэхьи, быстро осматриваясь, не обращает ли на них кто особого внимания, и, не заметив ничего подозрительного, расправляет собственные крылья, с его размахом легко скрывая от чужих взглядов фигуры их обоих.
Воздух в получившемся вокруг них коконе комфортно прохладный, как от весенней погоды, так и от хорошо сохраняющих тепло мягких перьев Аль-Хайтама.
Опуская взгляд обратно на терпеливо ожидающую его ответ Дэхью, смотряющую на него с надеждой в глубине голубых глаз, Аль-Хайтам устало трёт переносицу.
Этой просьбы он сегодня не ожидал... или когда-либо, если честно.
— Это... неожиданно, — мягко сказано, — с чего вдруг такое решение?
Дэхья в лёгком смущении склоняет голову к плечу, переведя нервирующий Аль-Хайтама, мягкий взгляд обратно на его живот. Он чувствует на открытой коже своей спины мимолётные острые уколы её когтей, пока она в волнении перебирает завязки его одежды.
Дэхья беспокоится, хоть и старается не показывать этого прямо. Аль-Хайтам может её понять — этот разговор двух близких друзей внезапно переходит к чему-то довольно... личному для каждого из них.
Он тоже обеспокоен возникшей ситуацией, хоть и держит свои эмоциональные реакции под лучшим контролем.
— Я люблю детей, ты знаешь, — Аль-Хайтам знает; Дэхья каждые выходные гостит в единственном приюте в Сумеру по несколько часов, а потом с восторгом рассказывает свободным ушам о живущих там детях и их увлечениях. — А вы с Сайно... вы ж оба мне как братья. И когда я узнала, что ты несёшь, я...
Дэхья кусает губы, останавливаясь на мгновение. Аль-Хайтам незаметно для неё быстро моргает, прогоняя лишние эмоции любви-заботы-растроганности; Дэхье, кажется, сейчас нужны не гормональные слёзы, а его всецелая поддержка, поэтому он осторожно кладёт на её голову ладонь и легко зарывается пальцами в тёмные волнистые пряди, обходя стороной чувствительные, кое-где сколотые от битв, скрученные наружу острыми концами рога, и сжимая в другой руке давно забытые ими обоими сладости.
Дэхья тихо выдыхает, прикрывая от нехитрой ласки глаза, и подаётся вперёд, прижимаясь лбом к его животу.
— Я не могу иметь своих, знаешь. Просто... так получилось. Никто не был виноват, кроме меня. Я не была осторожна, я не рассчитала риски, я не... я не могла знать. — Она будто повторяет чужие слова, за все эти годы выученные наизусть, и Аль-Хайтам стискивает зубы, впиваясь клыками в нежную кожу щёк, чтобы не сказать ничего лишнего. Он глотает свои опасения и прижимает её ближе к себе, зарываясь ладонью в густоту волос на затылке, больше не беспокоясь об испорченной причёске или о том, что спутанные кудри непременно зацепятся за редкие острые грани рассыпанных по его обручальному кольцу мелких камней иназумского аметиста. — Хотелось бы мне знать последствия раньше, но... ну, тогда я была достаточно глупой, чтобы игнорировать чужие запреты. Думаю, это единственное, что так и не поменялось во мне за эти годы, ха.
Её шепот, пропитанный старой горечью и вынужденным смирением — единственное, что слышно в их укромном уголке, и Аль-Хайтам внимательно прислушивается к нему, подавляя непрошенную, не направленную ни на кого ярость.
Дэхья была его — его стаей, его семьёй, его человеком; и никто во всём чёртовом мире не имел права каким-либо образом вредить ей, не получив за это возмездия.
Аль-Хайтаму не нравится, какой побеждённой выглядит Дэхья в его руках; какой маленькой и хрупкой она кажется, потухшей и безжизненной. За все месяцы их знакомства присутствие Дэхьи всегда ощущалось больше, чем жизнь; её алое, разъярённое, выращенное жестокими песками Пустыни пламя окружало её фигуру почти материальным шлейфом, куда бы она ни пошла.
Женщина, сидящая у его ног, цепляющаяся в глухом отчаянии за его одежду, кажется блеклой тенью той пылающей львицы, наёмницы Пламенной Гривы.
Рвано вздохнув, Дэхья чуть отталкивается от него и поднимает голову, бледно улыбаясь на его обеспокоенный взгляд.
Будто молчиво говорит: "я в порядке".
"Я уже пережила это, не стоит беспокоиться".
Аль-Хайтам не верит ни единому непроизнесённому слову.
— Поэтому, могу я спросить ещё раз, теперь, когда ты знаешь лучше: разрешишь ли ты мне прикоснуться и благословить их?
Аль-Хайтам долго молчит, наблюдая за выражением её лица: глаза Дэхьи красные по краям, тени и тушь заметно смазаны, хотя никто из них не пролил и слезы; её щеки слегка бледные, а дыхание из приоткрытых губ вырывается с едва слышимым хрипом. Она всё так же цепляется за него, но он не думает, что Дэхья даже осознаёт это.
Пламенная Грива выглядит в шаге от развала, и он ничего не может с собой сделать — аккуратно распутывая свою руку из её растрёпанных прядей, Аль-Хайтам опускается ниже, твёрдо, непоколебимо прижимаясь ладонью к задней части её шеи, со скрытым волнением наблюдая за тем, как янтарные зрачки на мгновение расширяются как в неверии, так и из-за опасной близости их пахучих желёз.
Дэхья замирает под его рукой, и Аль-Хайтам не торопит её: это всегда добровольный выбор — быть членом другой стаи или нет, особенно стаи с новорожденными, которых надо лелеять и защищать; но если Дэхья хочет быть глубоко связанной с их детьми, если Дэхья хочет быть достаточно близкой, чтобы считаться крёстной, как говорят в Снежной, Аль-Хайтам не примет ничего меньшего.
Возможно, Дэхья это понимает. Возможно, у неё есть свои мысли по этому поводу.
Результат один: безропотно Дэхья слегка наклоняет голову в сторону, открывая шею и пахучую железу на ней, едва заметную и совершенно нетронутую, давая Аль-Хайтаму необходимое пространство, чтобы прижаться внутренней частью своего запястья к ней и осторожно потереть, смешивая их запахи.
Из-за скрывающих их крыльев Аль-Хайтама и собственных расправленных — Дэхьи, их смешанные ароматы тянутся между ними, слегка опьяняя. Глаза Дэхьи радостно блестят, длинный хвост возбуждённо мечется из стороны в сторону за её спиной, вся прошлая тяжесть старой горечи почти исчезает из её взгляда.
Аль-Хайтам растягивает губы в ласковой улыбке — и если она слегка дрожит в тенях ветвей деревьев Большого базара, нависающих над ними, никто не обращает на это внимания.
— У них не было бы лучшей Защитницы.
Это правда.
***
Устало Аль-Хайтам заходит домой, стаскивает сапоги и с громким вздохом небрежно плюхается на диван в гостиной.
Семеро свыше, его ноги гудят. Они с Дэхьей сделали лишь пару кругов по Большому базару в глубине ствола Священного древа и по торговым улочкам вокруг, но он уже ужасно устал.
И проголодался. Его живот громко урчит, пока Аль-Хайтам вспоминает, что у них осталось в холодильнике со вчерашнего ужина. Если Сайно утром взял с собой на обед мясо сабз, как и планировал, то Аль-Хайтаму на выбор оставались самоса и рыба в сливочном соусе.
Он задумчиво постукивает кончиками пальцев по животу, облокачиваясь о низкую спинку дивана и привычным движением откидывая крылья назад, чтоб не мешались. Позади него что-то с приглушённым стуком падает на мягкий ковёр, и Аль-Хайтам закрывает глаза, глубоко вздыхая через нос.
Ещё несколько дней назад ничто не мешало ему расправить перья так, как ему удобно, а значит Каве снова контрабандой пронёс очередную ненужную безделушку в их дом, чтобы "украсить эту вашу скучную монотонность!".
Да, их дом выполнен в приглушённых цветах зелёного, серого и золотого, но это был однозначно не повод тайно проносить яркие, легко бьющиеся вещи в дом к человеку с массивными крыльями. Казалось бы, за годы их сожительства Каве должен был это усвоить.
Ну, эта райская пташка всегда был до смешного упрямым.
Аль-Хайтам не хочет поворачиваться и проверять, можно ли ещё спасти декоративную вазочку, или статуэтку, или, чем Марана не шутит, даже настольную лампу, но...
Но. Чужой огонь горячей пульсацией проходит по его телу, часть алого пламени, добровольно отданная Дэхьей в знак вечной защиты и покровительства двум детёнышам в его чреве; красная накидка с двумя треугольными аксессуарами аккуратно лежит в его сумке, заботливо сложенная на самом верху; и с его находящимся в процессе реконструкции гнездом, которое он только начинает приводить во что-то более приличное, более подобающее для комфортного отдыха, любой беспорядок в доме вызывает только нервное напряжение с нестерпимым желанием вернуть всё как было, и пробуждает защитные инстинкты, типичные для его вида, которые Аль-Хайтам хотел бы поумерить.
Он оборачивается, прижимая крылья к телу.
Это маленькая фигурка... волка?.. нет, шакала — большие острые уши на голове и вытянутая морда ясно указывают на это. Его мраморное тело лежит на подставке, обернувшееся вокруг чего-то маленького и пернатого, и... ох.
Аль-Хайтам тяжело поднимается, медленно обходя диван и осторожно наклоняясь, чтобы подобрать статуэтку. К счастью, она не разбилась при падении; всего размером с полладони, Аль-Хайтам не может оторвать от неё взгляда, чувствуя, как согревается изнутри далеко не бегущим по его венам огнём Дэхьи.
Это не очередной внезапный подарок Каве, чтобы порадовать глаз; это — заказ Сайно, который он скрывал от глаз Аль-Хайтама на протяжении месяца.
Выполненные со всей чёткостью линий и тщательной индивидуальностью каждого из существ, с явно приложенной к делу вдумчивостью Сайно, их олицетворения выглядят потрясающе живыми.
Шакал с белой шерстью и алым золотом в глазах сворачивается вокруг более меньшего тела пёстрого тёмно-серого сапсана. От более светлых кроющих перьев до чёрных маховых, крылья изображённой птицы выглядят полной копией собственных крыльев Аль-Хайтама, и эта детальная проработка наполняет его необъятной любовью к своему мужу.
Сайно не забыл добавить и свой пахучий ошейник со вставленным в него огранённым камнем изумруда, — замечает Аль-Хайтам с нежной улыбкой, — и обручальное кольцо Аль-Хайтама с разбросанными по наружной части камнями аметиста, которое он, прищурившись, узнаёт на одной из неприкрытых лап птицы.
Вместе они выглядят мило и ужасно комфортно.
Неожиданно для себя Аль-Хайтам отчаянно хочет свернуться с Сайно в такой же удобный, тёплый клубок, но с тоской вспоминает пустое гнездо и находящегося где-то в районе Хадж-нисута мужа.
Не так далеко, как могло бы быть, но всё ещё в нескольких днях пути друг от друга, и в эти дни нестабильного гормонального фона Аль-Хайтама и постоянно сменяющегося настроения, его нерациональные, глупые чувства покинутости и одиночества скрашивают только два плода, стремительно растущие внутри него.
Стремительно растущие и ужасно голодные.
Как будто Аль-Хайтам не ел весь день, что смешно.
Со вздохом он кладёт статуэтку обратно на полку, сдвигая ближе к стене, чтобы случайно снова не сбить её на пол, и долгую минуту смотрит на неё, прежде чем развернуться и направиться на кухню.
Возможно, он найдёт в кладовой что-нибудь вкусное.
***
Неделю спустя он неохотно просыпается от тихого треска вокруг себя и неприятно зажатого между примкнувшим к нему тёплым телом и кроватью крыла.
Аль-Хайтаму не нужно смотреть, чтобы знать, кто среди ночи придавил его своим весом — наэлектролизовавшиеся перья, спускающиеся по его позвоночку вплоть до мягкого, лёгкого пуха у поясницы и сладкий аромат озона и граната, собственнически окружающий его, говорят громче приветственных слов.
Тем не менее, Аль-Хайтам придвигается спиной ближе к чужой груди и сонно бормочет, лениво маневрируя оставшимся свободным крылом так, чтобы прикрыть их переплетающиеся ноги:
— Ты вернулся.
Сайно утыкается холодным носом в его шею, тихо урчит глубоко в горле в ответ, перекидывая через него руку и широкой ладонью твёрдо, заземляюще прижимаясь к выступающей части его живота. Пушистый длинный хвост привычно быстро обматывается вокруг бедра, слегка щекоча чувствительную кожу под коленом.
Хм?.. Широкой ладонью?..
— Мы вернулись даже раньше, чем рассчитывали. Сайно очень жалел, что не смог пойти с тобой на то обследование, поэтому мы пытались разобраться с этим Ямой как можно быстрее и вернуться к тебе. Мы также принесли одну из домашних мантий Кандакии и перчатки Рахмана, как ты и просил.
Голос Сайно, когда его использует Германубис, более урчащий и глубокий; его сумерский не такой чистый, как у Сайно, и нередко старый дух незаметно для себя срывается в старо-дешретское изречение.
Аль-Хайтам вздыхает, приоткрывая глаза и наблюдая за тем, как фиолетовые ленты с исписанными ярким золотом благословениями цепляются за его одежду и части тела, окружая его комфортом и безмолвно убеждая его животное, гнездящееся "Я" в безопасности. Расслабленно отклоняя голову чуть в сторону, давая больше доступа к своей шее и изменившемуся из-за беременности аромату, он кладёт свою руку на большую лапу Германубиса, укрывающую его живот с их детёнышами, и просовывает пальцы между чужими массивными когтями, никогда не причиняющими ему вреда; видимо, разум Сайно в какой-то момент их путешествия домой отключился, позволив Германубису самому управлять их общим телом. Ну, приятно знать, что одна из двух половин существа его мужа благополучно отдыхает, пока вторая отводит их обратно в безопасность гнезда.
— Спасибо. И его зовут Иэясу, — Аль-Хайтам ворчливо поправляет резанувшее по ушам имя исследователя, тайно пытавшегося взойти на проклятый трон Алого Короля в Хадж-нисуте. Германубис громко фыркает ему в шею, не впечатлённый познаниями Аль-Хайтама в предполагаемой тайной операции.
— Кого это волнует?.. Как у вас дела? Что сказал доктор?
Аль-Хайтам моргает от внезапной смены темы, но тихо задумчиво мычит, едва заметно пожимая плечами:
— У нас всё хорошо, развитие детей идёт согласно четырнадцатой... хм, уже пятнадцатой неделе. У них уже сформировались все конечности и они начинают слышать окружающие их звуки.
Со всем спокойствием и монотонностью своего сонного разума Аль-Хайтам легко посвящает Германубиса в общую информацию об их здоровье; детали они всегда могут обсудить позже, — гораздо позже, — днём, отдохнувшие достаточно для приветственных поцелуев и долгих разговоров.
— ...детей? — Слабый урчащий голос Германубиса спустя долгие мгновения тишины почти не доходит до погружающегося обратно в приятную пелену сна Аль-Хайтама; тем не менее, он согласно хмыкает и медленнее повторяет:
— Дети. Двойняшки. Мальчик и девочка.
Германубис прячет лицо на его шее, прижимаясь к нему ближе, и тихо, в ужасе, шепчет:
— Дети. — Высокий, животный звук вырывается из его горла: — только не снова!..
Аль-Хайтам делает вид, что не слышит этого. Довольная улыбка не сходит с его губ, даже когда он снова засыпает.
На утро, проинформированный Германубисом, Сайно очевидно в полном восторге.
***
Шестой месяц беременности ознаменуется для Аль-Хайтама желанием лечь и не двигаться.
Помимо постоянных походов в туалет, чрезмерной усталости и желании что-то есть, их дети двигаются внутри него.
Всегда.
Даже ночью.
Это сводит Аль-Хайтама с ума, когда половину ночи он ёрзает в разворошенном гнезде, поддерживая большой живот руками и пытаясь заснуть. Он также нередко случайными ударами беспокоящихся, дёргающихся от раздражения крыльев будит Сайно — и хотя от его прикосновений, тихого шёпота и поглаживаний дети успокаиваются, давая Аль-Хайтаму передышку, чтобы пару часов подремать под одну из сказок Сайно, рассказанной ему в детстве ещё Сайрусом, это, как правило, не длится долго.
Аль-Хайтам устало вздыхает, облокачиваясь боком об одну из подушек в их беспорядочном гнезде, медленно вытягивая ноги, — потому что сидеть так гораздо удобнее, когда внутри тебя избивают гиперактивные двойняшки, — и наблюдая через открытую дверь, как Сайно отработанными за частые ночные пробуждения движениями наполняет большую ванную горячей водой.
Как они выяснили опытным путём, горячая вода действительно помогает детёнышам успокоиться достаточно, чтобы заснуть.
Это открытие остаётся благословением Архонтов по сей день.
Вытирая мокрые руки полотенцем, Сайно осторожно подкрадывается к нему, прижимая большие острые уши к голове; он выглядит обеспокоенным, когда опирается коленом о кровать и протягивает руку.
Аль-Хайтам прикрывает глаза, чувствуя, как тёплые пальцы заботливо скользят по его лицу, нежно гладя тёмные синяки под его глазами, спускаясь ниже по бледным щекам и обводя чуть пухлую форму его челюсти, — за всё время беременности он набрал достаточно веса, чтобы это отразилось на нём не только в виде растущего живота; и больше от того, что он не мог перестать есть, чем связанное с какими-либо проблемами, — и отводят упрямую чёлку от глаз, откидывая её назад, пока чужой лоб не прижимается к его собственному в молчаливом утешении.
Аль-Хайтам вздыхает, упираясь в него сильнее, позволяя Сайно на несколько тихих минут удерживать его вес.
— Я в порядке.
Сайно поджимает губы, его уши дёргаются в неудовольствии, а хвост недовольно мечется из стороны в сторону, задевая тёмные маховые перья Аль-Хайтама.
— Ты выглядишь смертельно истощённым. Мне это не нравится.
Аль-Хайтам тихо смеётся, проводя ладонью по выступающему из укороченного топа животу; в ответ на это чья-то маленькая ножка упирается в его пальцы, и он прижимается крепче к плотным мышцам.
— Ещё два месяца, Сайно. Потом мне станет лучше.
Сайно вздыхает и закрывает глаза, легко потираясь носом о его нос:
— Ты сможешь дойти сам до ванны или мне донести тебя?
— Не спрашивай очевидных вещей.
Аль-Хайтам склоняет голову набок, даже не пытаясь пошевелиться, и вытягивает руки, цепляясь за плечи мужа. Мягкая ткань ошейника со вставленным изумрудом на его шее упирается в щёку Аль-Хайтама и он трётся об него, оставляя больше своего запаха.
Не в первый раз Аль-Хайтам думает о том, что Сайно явно знал, что делал, когда заказывал из заграницы специальную ткань, впитывающую запах партнёра, и заставлял Аль-Хайтама первое время носить её, не снимая.
Сайно выдыхает ласковый смешок, мимолётно целуя его в висок, и смещается с места, просовывая предплечья под его колени и осторожно поддерживая спину.
Аль-Хайтам складывает крылья, упрощая ему задачу, и расслабляется в сильных руках, лениво царапая короткими когтями напрягшиеся мышцы под смуглой кожей.
— ...Хайтам.
— Хм-м?
— Не начинай того, что не закончишь.
Сайно звучит строго, усаживая его на крышку унитаза, но Аль-Хайтам только хмыкает на это, отпуская его шею и широко улыбаясь на прищуренный алый взгляд.
— Кто сказал, что не закончу?
Сайно отходит к ванне, закрывая краны и проверяя температуру воды кончиками пальцев; его уши реагируют на звук его голоса первыми, поворачиваясь в его сторону, прежде чем Сайно полуоборачивается, критически осматривая его, и тяжело вздыхает, качая головой:
— Ты в шаге от того, чтобы заснуть в ванне, Хайтам. Я не собираюсь нагружать тебя сверх необходимого.
— Я хочу этого.
Аль-Хайтам смотрит на него с непоколебимостью во взгляде, неловко вытягивая руки назад, чтобы развязать шнуровку топа, и он знает, — читает по наклону ушей Сайно, по небрежно отмахивающемуся хвосту, по смягчённому взгляду в его глазах, — что его муж не откажет ему в прямой просьбе, даже если будет активно против, обеспокоенный его состоянием здоровья.
Аль-Хайтам, конечно, чувствует себя усталым до костей, и в нём есть некоторая вялось и заторможенность движений, но он не упадёт замертво от одного оргазма, как, кажется, считает Сайно.
...по крайней мере, он так думает.
Аль-Хайтам сбрасывает топ в стоящую недалеко корзину для белья, расстёгивает пуговицы на облегающих штанах для беременных и наблюдает за торопливо раздевающимся вслед за ним Сайно, терпеливо ожидая, когда он подойдёт к нему, осторожно поднимая и помогая стянуть штаны и нижнее бельё.
Без поддерживающей его широкой резинки, живот Аль-Хайтама кажется в разы тяжелее, и он рвано вздыхает, обхватывая его снизу руками и всем весом опираясь на вцепившегося в него в кратковременной панике Сайно.
— Держу тебя, я держу. Давай немного расправим крылья, ладно, лепесток? Нам нужно тебя стабилизировать.
Хвост Сайно обвивает его живот, мягкая шерсть тепло греет его поясницу, и Аль-Хайтам кивает, глубоко, размеренно дыша на счёт, убирая одну руку, чтобы обхватить ею плечи Сайно для поддержки и чуть выпрямляясь, аккуратно расправляя крылья и стоящие дыбом, встопорщившиеся от напряжения перья.
Медленно они приводят ужасную, отвратительную, полностью сбитую с толку координацию Аль-Хайтама к покою.
Честно, это вынужденное маневрирование животом и двумя его дополнительными конечностями невероятно раздражает. Раньше он мог летать быстрее ветра, а сейчас едва может ровно стоять, не качаясь то в одну, то в другую сторону.
— Умница, лепесток, — воркует над ним Сайно, будто ему нужно его нежное одобрение, чтобы оставаться неподвижным. — А теперь прижмись ко мне крепче... ага, вот так.
Сайно поднимает его, поджимая уши в беспокойстве и, спустя быстрых два шага, аккуратно опускает в горячую воду. Аль-Хайтам выдыхает, расслабляется весь мгновенно, чувствуя под ладонью, как постепенно дети успокаиваются в своих играх, погружаются в окружившее их тепло, давая ему необходимый отдых.
Сайно забирается ему за спину, расставляя ноги по обе стороны от него, привычно прижимается икрами к его вытянутым коленям, и Аль-Хайтам расправляет крылья в стороны, оставив их безвольно лежать на серых плитках пола, бескостно откидываясь на его широкую грудь и закрывая глаза.
Хорошо. Это хорошо.
Сайно слегка ёрзает под ним, устраиваясь поудобнее, — они здесь, всё-таки, надолго, — обвивает мокрым хвостом его бедро и кладёт руки на распухший живот, размеренными, круговыми движениями успокаивая их детей, разглаживая полосы неизбежных растяжек на боках и низу живота, трепетно скользя пальцами по давним редким шрамам.
Сайно не спускается ниже и Аль-Хайтам не просит его об этом — пока что ему достаточно этих нежных прикосновений, этого умиротворения; того, что он всё меньше напряжён, как туго натянутая лиана, готовая порваться от одного неверного движения.
Они ещё долго сидят так. Сайно периодически подливает горячей воды и прикасается к Аль-Хайтаму всюду, куда может дотянуться; он поливает спутанные пряди его волос водой, нежно массирует кожу его головы и область у слуховых отверстий, переходит на вытянутые мышцы шеи и забитые — верхней части спины, осторожно обходя полосу мелких перьев, спускающуюся по его позвоночнику.
Сайно заботится о нём и Аль-Хайтам любит это так сильно.
Аль-Хайтам любит Сайно так сильно.
Но этого недостаточно, чтобы оставить его валяться мокрой птицей в руках опасного хищника.
Аль-Хайтам поворачивает голову, утыкаясь носом в шею мужа, чуть сдвигая ошейник в сторону. Он легко целует нагретую от воды кожу, царает её клыками, не оставляя видимых следов, и растягивает губы в довольной улыбке, чувствуя под собой чужую дрожь.
— Дети спят, — Аль-Хайтам, возможно, осознаёт это даже слишком хорошо. — Ты обещал мне.
Сайно вздыхает, но смещается, сжимая руками его бёдра и раздвигая их в стороны; Аль-Хайтам сгибает ноги в коленях и чуть съезжает по груди Сайно, устраиваясь удобнее.
— Никакого проникновения. — Строго добавляет Сайно и Аль-Хайтам кивает ему в ответ. Он тоже не думает, что переживёт полноценное проникновение. Не с только уснувшими детьми. Секс не стоил таких мучений.
— Только руки.
Сайно кивает и слегка царапает внутренние части его бёдер, медленно спускаясь к паховым складкам, разжигая в Аль-Хайтаме никогда не угасающую искру похоти — а в период беременности его сексуальное желание всё больше сходит с ума, колеблясь от полной незаинтересованности в каком-либо сексуальном контакте до часов похотливой лихорадки, из которой даже Сайно, со всей его сверхъестественной выносливостью, выходит на грани истощения.
Аль-Хайтам рвано вздыхает, откидывая голову назад, едва горячая ладонь обхватывает его член, ведёт вверх, большим пальцем поглаживая чувствительную головку.
Его крылья вздрагивают, когда вторая рука Сайно спускается ниже, потирает его отверстие, мнёт его, проскальзывая кончиками пальцев внутрь, беспощадно дразня его, и Аль-Хайтам с трудом держит их на месте, чтобы не зажать мужа меж перьями и крепкими, смертоносными мышцами.
Сайно не торопится, поглаживая его, доводя до полного возбуждения, один палец в нём нежно давит на простату, заставляя Аль-Хайтама с тихим стоном выгибаться в родных объятиях.
Это приятно. Аль-Хайтам открывает зажмуренные от прокатывающихся по нему волн наслаждения глаза и опускает взгляд вниз — из-за загораживающего живота не видно, что делает тяжело дышащий ему в шею Сайно, но ощущать стимуляцию с двух сторон достаточно, чтобы представить.
Упирающийся в его спину, чужой тяжёлый, горячий член тоже не оставляет места воображению.
С добавлением второго пальца, прижимающегося к его простате, и пальцев, сжимающих его головку, Аль-Хайтама не хватает надолго.
С громким стоном он сжимается, цепляясь когтями в бёдра Сайно, и кончает, пачкая руку мужа и воду.
Эйфория, путающая его мысли и расслабляющая тело, распластывает его по Сайно, и отдалённой частью своего разума Аль-Хайтам слышит его сдавленные стоны, когда он отпускает его член и просовывает руку между ними, в быстрых, резких движениях накачивая собственный.
Сайно кончает тихо, вцепивших клыками в его плечо, неприятно сминая кожу, но Аль-Хайтам только дёргает крылом, реагируя на внезапную боль, и не пытается оторвать мужа от себя.
Некоторое время они лежат так, довольные и удовлетворённые, пока Сайно осторожно не вытаскивает клыки, проводя языком по ране, слизывая выступившие капли крови. Он поднимает голову, прижимаясь щекой к его щеке, укутывая его своим ароматом:
— Спи. Я отнесу тебя обратно.
Аль-Хайтам выдыхает и согласно закрывает глаза.
***
Шестой месяц беременности также означает, видимо, спор ваших друзей о подходящих именах для ещё неродившихся детей.
Аль-Хайтам закатывает глаза, громко хрустя захваченным с тарелки Сайно засахаренным орехом аджиленах, пока над его головой сидящая рядом с ним Дэхья и приподнявшийся напротив них Каве громко спорят о том, что очередные имена Дэхьи, — на этот раз это Диргам и Аббас, — означающие разные варианты могучего льва, недостаточно подходящие для двух прекрасных детёнышей, посланных Архонтами этой невыносимой паре — точная цитата Каве.
Справа от него Сайно едва может сдерживать смех, глядя на ошарашенное, полностью разочарованное в жизни и, видимо, в её друзьях, выражение лица Кандакии, и Аль-Хайтам может его понять — их обоих отстранили от принятия решения ещё в самом начале, запретив даже думать о том, чтобы назвать двойняшек Тахчин и Бирьяни.
Аль-Хайтам совсем не был обижен на это, — он с самого начала знал, что его навыки называть... что угодно, находятся на низком уровне; Каве не уставал ему это повторять, и даже был в некотором роде прав, — но Сайно принял такое пренебрежение его ролью ответственного родителя близко к сердцу, и надулся в своём углу, не обращая внимания на подталкивающего его плечом, дразняще ухмыляющегося Тигнари.
— Предлагаю Джалил и Адиль, вместе они будут звучать как Великая Справедливость, — впервые за вечер, за исключением громких, радушных приветствий, говорит Рахман, скрещивая руки на груди, и вопросительно поднимает бровь на одновременно обернувшихся к нему спорщиков.
Аль-Хайтам тихо хмыкает и подносит к губам Сайно кусочек пахлавы, любезно переданной ему Дэхьей ещё задолго до начала ожесточённых дебатов об именах. Сайно послушно открывает рот, прикрывая загоревшиеся огнём желания глаза, и цепляет зубами липкую сладость; Аль-Хайтам довольно улыбается, лениво облизывая пальцы, с лёгким жаром на щеках ощущая на себе пристальный алый взгляд.
Никто из них не оглядывется на коллективные обречённые стоны их друзей, заметивших их взаимодействие.
Сайно поднимает руку, облизывая губы от остатков мёда:
— Как насчёт Ширин и Тины?
— Сладкий Инжир? Правда, Сайно? — Кандакия качает головой и устало вздыхает, закрывая лицо ладонями. Сайно пожимает плечами в ответ, его хвост крепко обвивается вокруг голени Аль-Хайтама, согревая гудящие от остаточной боли утренних судорог мышцы.
Сидящая вместе с ними лорд Кусанали хмурится, прикладывая пальцы к губам; Аль-Хайтам с любопытством незаметно наблюдает за ней — кажется, она над чем-то очень серьёзно думает, прежде чем кивнуть своим мыслям и перевести полный надежды взгляд на него:
— Что вы думаете о Камре и Шамсе?
Нахида говорит тихо, но её будто бы слышит весь стол: споры и дружеские ссоры резко замолкают, и посторонние разговоры медленно сходят на нет, пока все не обращают на них внимание.
Аль-Хайтам задумчиво мычит, прищурив глаза, и переводит взгляд на такого же серьёзно настроенного Сайно.
Солнце и Луна. Луна и Солнце.
Что-то вертится на краю разума Аль-Хайтама, мысль, полная знакомства, которая раз за разом ускользает из его слабой хватки, пока окончательно не теряется в плотном тумане бессознательного.
Он пожимает плечами на ответный взгляд Сайно.
Луна и Солнце. Камра и Шамса.
— Звучит хорошо, — озвучивает он свои мысли и видит, как лорд Кусанали мгновенно радостно расцветает на их глазах, заметно светясь ярко-зелёной энергией дендро. Сайно, тоже заметив очевидное счастье их Архонта, кивает головой:
— Тогда их будут звать Камра и Шамса.