Work Text:
Лезвия мечей, кинжалов, ножей Эриковских неизменно остры — в этом правда.
Он одно из них прижимает к щеке Иштвана, осторожней монаха, допущенного до останков святых.
Светлые, влажные кудри Иштвана обрамляют его чело — что Эрику святые? Его мольбы — здесь, под его пальцами дышат, пока лезвие его скользит вверх.
Глаза Иштвана полуоткрыты; Эрик давит накатившую дрожь.
Когда тело Эрика только ломило мужчиной, жаждавшим вырваться из кокона юноши, Иштван научил его бриться.
— Нам с тобой, — он шептал, будто это секрет, мягко поглаживая его горящие щёки, — мальчик мой, лишь на себя полагаться приходится. Ни земли твои, ни слуги, ни деньги — только ты сам себе по-настоящему принадлежишь.
Иштван лжёт ему — в этом правда. Часто, нагло и с вызовом, мол, поймай меня, Эрик, поймай. В тот раз Эрик не справился, не знал ещё, в чём его ложь, не знал её глубины. Сейчас — дело иное, но Иштван знает каждый угол души его, и сейчас бы так солгать ему не посмел. Слово — не воробей, но кто знает, как быстро его подстрелят, когда оно вылетит.
Эрик себе не принадлежит — в этом правда. Мысли его, сердце и сущность его — в бадье под ним, оголяет под его лезвием шею, и нет ничего больней, равно как нет ничего, что делало бы его счастливей.
Дрожь побеждает лишь на долю секунды, и Иштван под ним резко вдыхает. Капли крови собираются на его коже; Эрик свой кинжал отбрасывает, чтобы без страха склониться и собрать их своими губами.
— Прости меня, — он ему говорит.
— Пустое, — Иштван проводит пальцем по его рту, гонясь за отголосками его нежности. — Нет на свете того, за что я у тебя просил бы раскаяния.
Иштвану не нужно просить — в этом правда. Эрик следует за ним слепо, но лишь потому, что Иштван — протянутая рука ему среди смерти, чужеродных речей и пепла домов; ненавязчивые касания и волнение: «Ты в порядке?» после каждого боя; надлом в голосе каждый раз, как он кричит его имя.
Иштван себя соткал из лжи, маленькой и большой, но в том нет вины — из чего ещё ему было себя в одиночестве ткать? Эрик живёт и дышит своими правдами, и главная из них в том кроется, что он Иштвана слабей, ведь к чему ему его лезвия, если их не для кого будет точить?
Ему дела нет ни до королей, ни до стран, ни до Бога. Воздух, которым он дышит, зовётся Иштваном.
В этом правда.