Chapter Text
Ручка словно плясала на белом листке бумаги, оставляя за собой ровные, аккуратные иероглифы. Изредка она останавливалась, словно призадумавшись, замирала над бумагой, едва-едва не касаясь кончиком шарика листа, а потом снова возвращалась в движение, вырисовывая ответы. Пишущая рука, хоть и казалась напряженной от непрестанной работой, все равно не теряла своего изящества, с которым пальцы аккуратно обхватывали корпус ручки. Другая рука же, свободная от этой задачи, безучастно лежала, приподнимаясь со своего места только для того, чтобы время от времени перелистывать шершавые странички учебника. Огромная стопка цветастых учебных книг, пособий и тетрадей возвышалась на парте, будто в ожидании своего часа.
Лань Чжань сидел прямо, ровно, несмотря на боли в спине: дядя всегда учил, что так правильно, что его поза — это показатель дисциплины и воспитания. Сейчас это казалось чем-то простым и привычным, словно умение есть рис палочками: когда-то они выскальзывали из хватки, дрожали и не слушались команды его мышц, но затем, уже через время, словно становились продолжением его пальцев.
В идеально белых наушниках тихо играла классическая музыка, так, чтобы не отвлекать от решения заданий, но не давать перешептыванию рядом с собой быть слышным. Краем глаза Ванцзи видел, как одни его одноклассники также, как и он, сидят за своими партами, не поднимая головы от тетрадок. Других же он мог только слышать, когда на секунду замирал, задумавшись, и вслушивался в шумный мир, отделяемый от него преградой наушников: тихое хлопание двери, чьи-то возгласы за пределами класса, общий гомон школы, напоминающий огромный улей.
Ванцзи на секунду прикрыл глаза, уставшие от искусственного света и постоянного чтения, и позволил себе только один медленный выдох. В конце концов, подготовка к экзаменам нужна была в первую очередь ему самому. Тогда он прекрасно напишет гаокао, поступит в самый лучший, самый престижный вуз в Поднебесной и заставит дядю и брата гордиться. И может быть, его мама, попрощавшаяся с миром, будет наблюдать за ним и чувствовать облегчение, гордость за то, каким достойным юношей вырос ее сын. Мысли о матери заставили его открыть глаза, едва заметно помотав головой, чтобы вновь взяться за непрестанную учебу. Думать о ней даже спустя годы после ее смерти было болезненно, и вместе с тем приятно, словно сон, который оставил после себя неясное послевкусие.
Именно в этот момент за его спиной раздался отвратительно громкий хохот, режущий слух. Пытаясь не обращать внимания на то, как надрывно, как мерзко звучит этот звук, Лань Чжань настойчиво перечитывал предложение снова и снова, но ничего не помогало. Казалось, что мозг, как назло, не хочет сконцентрироваться на злосчастных строчках, и как заевшая пластинка крутил, крутил, крутил без конца одни и те же слова. Ванцзи чувствовал, как нарастает раздражение внутри, и вытащил левый наушник из уха, поворачиваясь к тем, кто нарушил такую необходимую и приятную тишину.
В самом конце класса, прямо на полу, сидел Вэй Ин. Поджав под себя ноги, он смотрел вверх и растягивал губы в широкой улыбке, на которую был способен только он один. С его длинных черных волос, собранных в хвостик, прямо на школьную форму капало белоснежное молоко. Оно лилось по его лицу тонкими струйками, стекая вниз и попадая в рот. Однако Вэй Ин ничего не говорил, а лишь продолжал улыбаться, сощурив глаза. Подростки вокруг юноши, возвышавшиеся над ним, не прекращали смеяться и хлопали друг друга по спине от избытка удовольствия. Ванцзи не понимал: что настолько смешного они находили в том, чтобы смотреть как их одноклассник, практически искупавшийся в молоке, сидит в мокрой одежде, от которой к тому же потом будет трудно отмыть пятна и неприятный запах, если не замочить вещи сразу? В лицо Усяня тыкались камеры совсем новеньких телефонов, снимая любое его движение, любую дрожь в его теле, стоило холодным каплям оказаться за воротником.
Когда их смех на секунду затих, Лань Чжань прочистил горло. Компания обернулась на него, встречаясь с холодным взглядом золотых глаз и нахмуренными бровями.
- Вы мешаете всем заниматься, - коротко произнес Ванцзи, чувствуя, как раздражение плескалось в груди с чем-то еще, со странным чувством, что он никак не мог определить. При виде сидящего мальчишки это необъяснимая магма, растекающаяся внутри, бурлила и захлестывала его собой, грозясь вылиться наружу.
- Упс! - хихикнул один из подростков, - Мы будем потише, староста. Просто веселимся, пока есть свободная минутка, - и он легонько подпихнул сидящего юношу носком кроссовка.
Лань Чжань вновь перевел взгляд на Вэй Усяня: серые глаза того будто бы влажно блестели на свету, молчаливо вопрошая о чем-то, а его широкая улыбка на секунду исчезла, словно ждала момента, когда чужие взгляды будут обращены не на него. Это казалось странным, неправильным. Даже не потому, что вид мальчишки без своей фирменной улыбки, казался непривычным, а потому что весь он в эту минуту был каким-то маленьким, съежившимся, как зверек, загнанный в ловушку охотничьими собаками. Ванцзи замер, всматриваясь в лицо одноклассника, будто надеясь прочесть на нем хоть что-то, понять, что значит это выражение, запечатлевшееся на Вэй Ине. Лань Чжань не заметил, как дорогой белый кроссовок с силой наступил на растопыренные на полу пальцы Усяня, как их обладатель покрутил ногой, будто туша окурок. Но староста заметил, как напряглась челюсть юноши, как взгляд больших глаз быстро переметнулся с него, Ванцзи, наверх, на окруживших Вэй Ина людей, и тут же опустился вниз, спрятавшись за веками и темными ресницами. Лань Чжаня так тянуло спросить, произнести всего пару слов, но:
- Мы просто веселимся, да, - раздался охрипший голос Усяня, — Это я виноват, снова дурачился и всех отвлек. Я постараюсь больше не мешать тебе, Лань Чжань. Прости.
И снова улыбка, какая-то кривая, будто с подрагивающими губами. Ванцзи мысленно помотал головой: такого не может быть. Наверно, он просто устал и его зрение помутилось, вот и все. Это же друзья Вэй Ина, с которыми тот дружит все старшие классы? Усянь ведь сам сказал, что это все - просто игра, тогда с чего бы ему быть грустным? Да, его дружба с этими ребятами странная: она пропитана похлопываниям по щекам и затрещинами, выливанием чего-то на голову, исписанной и изрисованной партой, неприличными прозвищами. И если Лань Чжаню и кажется это неправильным, унизительным, то это только его мнение. Вэй Ину такое приятельство, вроде бы, по душе – он никогда не говорил ничего против, только улыбался, садился прямо в вылитые на стул чернила, пачкая школьные штаны, съедал странные обеды, которые таскали за его стол друзья, отряхивал испачканные штаны, когда от чужих толчков падал в пыльную землю у школы.
Внутри Ванцзи все еще что-то вопрошающе скреблось, призывало сказать что-нибудь, встать со своего места, сделать хоть что-то. Но он не стал.
- Мгм, не забудь протереть за собой пол, - ответил староста, и тут же отвернулся обратно, засовывая наушник в ухо.
Внутри неприятно тянуло, словно желудок и сердце разом решили опуститься вниз, в голове роились мысли, в поисках чего-то, что теперь казалось упущенным. Лань Чжань взглянул на ручку с кроликами, лежащую на парте, и ему вспомнилась другая, самая первая его школа, а еще ему вспомнился другой, прошлый Вэй Ин, когда-то подаривший ему эту самую ручку. И свою дружбу.
***
Семья Лань была известна многим: ее члены годами были элитой, той самой желанной верхушкой общества, о которой так грезил практически каждый житель Поднебесной. Наверно, не было таких сфер, где никогда бы не звучала их фамилия.
В те дни, пока Ванцзи был еще просто Лань Чжанем, он мало думал о том, что это значит, но все равно запоминал, надеясь порадовать дядю и удивить маму в один из редких визитов к ней. И когда Лань Цижэнь рассказывал о их многочисленных родственниках, о предках, рассказы о которых веками хранились в виде пыльных пергаментов и свитков, Лань Чжань только молча кивал, вслушиваясь в чужой монотонный голос, ловил каждое слово и хмурил брови, если не понимал некоторые из них. Дядю о таких словах он никогда не спрашивал, а тот и не предлагал ему что-то объяснить, уповая на одаренность племянника. После таких вечеров, он тихонько шел к старшему брату, держа в голове все, что услышал от Цижэня. Или брел в семейную библиотеку, забираясь на стул, чтобы достать словарик и водить по его страницам маленькими пальчиками.
Наверно, его одноклассники в младшей школе тоже мало думали о том, что значит «элита», «известная семья» и «занимать важный пост». Потому что с Лань Чжанем никто не дружил. Он всегда был очень тихим, спокойным ребенком, не любил разговаривать с чужими людьми и практически все время молчал, ни с кем не шел вместе домой со школы и не просился поиграть в те свободные минутки, которые школьникам удавалось урвать во время обеда. Зато отлично учился и никогда не получал оценки хуже, чем «хорошо» (но всегда, когда это было не «отлично» поджимал губы в тонкую полоску, и с еще большим усердием возвращался к учебе, штудируя учебники и наблюдая за тем, как движется по доске мел учителя, вырисовывая очередные строки). Он был для всех странным, скучным. Может быть, если бы они знали кто такие люди, носящие фамилию Ланей, то они бы не вели себя так. Может быть тогда они, пока взрослые не видят, не толкали бы его так грубо, что он падал, царапая ладошки, не дразнили бы «зазнайкой» и не избегали его, когда он смущенно подходил, вспоминая напутствующие слова старшего брата. Ванцзи никогда не говорил об этом: только терпел, отводил глаза и шептал «Я упал», когда Сичень обрабатывал ранки перекисью водорода, больно щипающей и шипящей.
Иногда Лань Чжань чувствовал себя одиноким и неправильным. И первое время он честно пытался – ради семьи. Ради мамы, с ее теплыми руками, которыми она щипала его за пухлые щечки и гладила по спине, тихо шепча ему какой он чудесный ребенок. Ради дяди, который задумчиво гладил бороду и садился перед племянником на корточки, похлопывая по плечам, когда Ванцзи спрашивал: «Все ли умеют дружить?». Ради брата, который подталкивал его к другим детям и сжимал кулак с немым «ты справишься», показывая, что верит в него. Даже ради отца, лицо которого он забывал от встречи к встрече.
Но чем больше он старался, тем сильнее он чувствовал себя белой вороной среди других. И он перестал пытаться. Какой смысл пытаться дружить с теми, кто не терпит твоего общества? Как и в любом ребенке, в нем теплилась надежда, что может быть, оставив стремление быть своим среди них, его оставят в покое. Может быть, он сможет спокойно читать новую книжку на обеденном перерыве, и ее не будут вырывать из рук; может быть, не будут ставить подножку, когда он проходит мимо; может быть, ему просто позволят мирно сосуществовать.
Однако все оставалось прежним: издевки не прекращались. И Лань Чжань мог только смотреть на своих обидчиков и молчать, когда они больно пихали его в спину, отбирали тетради и поднимали их высоко над головой, ожидая, что Ванцзи, словно щенок, будет прыгать, стремясь их отобрать. Они надеялись увидеть чужие слезы, но Лань Чжань никогда не плакал: лишь хмурил брови и отворачивался, стараясь не чувствовать, как комом в горле стоят обида и злость.
Только в дни, когда им с Сиченем позволялось видеться с матерью, он ощущал соленый привкус нет-нет да и падающих слезинок. Мама сажала его на коленки, пока Хуань краснел и отнекивался, стараясь казаться взрослым, и то только для того, чтобы тоже оказаться рядом с ними, прижавшись к маминому боку. И иногда, от этой близости, их запахов и прикосновений, Лань Чжань чувствовал слишком много всего одновременно. Он прятал лицо в одежде родительницы, глотая горячие слезы, пока мать с волнением брала его раскрасневшееся лицо в руки, вновь и вновь расспрашивая что случилось. Ответа никогда не следовало - Ванцзи только смотрел на переживающих маму и брата, и мотал головой, чтобы затем закрыть глаза, притворяясь что засыпает, чтобы чуть подольше побыть в безопасном коконе рук.
Так проходил первый класс: в учебе, толчках и смешках неприятных одноклассников, объятиях семьи и их попытках понять, почему их, раньше такой спокойный ребенок иногда вдруг выглядит таким маленьким и потерянным.
А потом, на втором году обучения начальной школы, появился Вэй Ин. Шумный, веселый, притягивающий к себе всех магнитом. Всего за день он успел понравиться каждому из класса: вокруг него толпились мальчишки и девчонки, зазывая поиграть после школы или вместе пойти до дома. К нему, как к солнцу - подсолнухи, тянулись все. Он сразу же завоевывал сердца всем собой: своими шутками, своим острым умом, миловидным личиком, улыбкой, горящей ярче звезд.
Лань Чжань хотел бы соврать, что не смотрел на него, стоило Усяню только зайти в класс, шагая вслед за их классным руководителем, но дядя говорил, что врать запрещено (поэтому он твердо решил, что никогда не расскажет о том, как его взгляд был прикован к новому однокласснику, к его искрящимся на солнечном свету глазам и изгибу губ, с их, казалось, вечно приподнятыми уголками вверх). Он видел, чувствовал, как мальчишка смотрел на него в ответ: когда тот предоставлялся, стоя у доски и подмигнув Лань Чжаню; когда проходил мимо него, к своему месту в классе, находившемся прямо позади старосты.
И он, Вэй Ин, под конец первого же дня оказался стоять перед партой Ванцзи, протягивая смуглую, тощую руку с невинным:
- Привет! Я - Вэй Ин. А как зовут тебя?
Лань Чжань помнил, как в тот момент с опаской осматривался по сторонам, пряча руки под парту. Это приветствие казалось ему еще одной жестокой шуткой, придуманной одноклассниками, чтобы только вновь сделать больно. И помнил, как Вэй Ин недоуменно, словно птенец, склонил голову набок, чтобы затем окинуть взглядом классную комнату: все взгляды были прикованы к ним.
- Вэй Ин, ты что! – зашипел один из мальчишек, хватая Усяня за плечо, — Это заучка Лань Чжань, с ним нельзя дружить!
Ванцзи сжал руки в кулаки, сжимая зубы. Он ждал, что вот сейчас этот солнечный мальчик отдернет руку, чтобы затем присоединиться к ним, ко всем тем, кто смеется, пихает, унижает его. Лань Чжань взглянул на лицо Вэй Ина, ожидая увидеть насмешку и взгляд, которым так любят люди смотреть сверху-вниз на кого-то. Но вместо этого увидел, как хмурятся чужие брови.
- Нельзя так говорить о других, - он отодвинулся от мальчика, сбрасывая чужую руку со своего плеча, — Это с тобой нельзя дружить! Зачем ты так про него говоришь? Завидуешь, потому что ты – глупый, а он нет? – еще громче произнес Усянь.
Все вдруг затихли, недоуменно прикрывая рты руками.
- Не надо, - тихо произнес Ванцзи.
- Что? – переспросил Вэй Ин.
- Не нужно меня защищать. Он прав.
- Почему? Почему нельзя с тобой дружить? – он потряс головой, словно не в силах понять.
Лань Чжань промолчал, уткнувшись взглядом обратно в тетрадь. Буквы в ней почему-то расплывались, казались мутными и неясными.
- А я хочу! – крикнул он так, что его слова наверняка эхом отдавались по всей школе, - И не хочу дружить с теми, кто делает другим больно! – Вэй Ин обвел взглядом каждого, замечая, как потупились чьи-то взгляды.
- Вэй Ин, зачем тебе дружить с таким как он? – вмешалась одна из девочек, откладывая свой учебник в сторону, - Он скучный и все время молчит. Шуток не понимает.
- Нельзя обижать кого-то, если он на тебя не похож. Он в сто, нет, даже в тысячу раз лучше вас! Если вы будете плохо к нему относится, то тогда я буду относиться плохо к вам! – он недовольно задвигал головой, будто настойчиво отбиваясь от слов одноклассницы.
Голова Ванцзи рывком поднялась, и он взглянул на Вэй Усяня, встречаясь с взглядом серебряных глаз. В груди быстро-быстро забилось сердце – впервые кто-то в школе защищал его.
- Так как тебя зовут? – спросил Вэй Ин, все еще держа свою руку для рукопожатия.
- Лань Чжань, - и он коснулся теплой руки напротив, сжимая ее в своей.
- Лань Чжань! – он улыбнулся так широко, что Ванцзи почувствовал, как краснеют уши, - Теперь мы друзья, правда?
- Мгм, - кивнул Лан Чжань, и в груди что-то расцветало, грея теплом.
- Раз уж мы теперь друзья, то у меня кое-что есть для тебя, - Вэй Ин быстро оказался у своей парты, вытряхивая содержимое красного пенала, чтобы бережно взять вывалившееся сокровище оттуда и с той же улыбкой протянуть новому другу, — Это ручка с кроликами! Правда классная? Я сразу увидел, что у тебя рюкзак с ними, и понял, что мы подружимся! А потом ты так красиво на доске выводил иероглифы, я даже обзавидовался! Я вот пишу, как курица лапой, хочешь посмотреть? – ничуть не смущаясь продолжал Усянь, вручив смущенному другу подарок, который тот тут же сжал в руке, осматривая ручку блестящими то ли от непролитых слез, то ли от счастья, глазами.
Так у Лань Чжаня появился первый настоящий друг. Первый, кто защитил Ванцзи от нападок детей, остановив издевки, кто провожал его до дома, делясь фруктовыми желейными конфетами, кто ввязался в драку ради него, когда один из грубиянов вновь осмелился назвать его «зазнайкой», кто с удовольствием слушал как староста читает. Вэй Ин был не просто первым его другом – он был лучшим, единственным.