Chapter Text
Там, где никогда не будет нам
От жажды к сказочным мирам
Еще больней.
Там, где небеса несут ветрам
Желание быть еще быстрей,
Еще сильней.
Кукрыниксы — «Сказка»
— Поросенок Ван!
Время после полудня самое сонное и жаркое в это время года. Пшеница колыхалась, когда по ней пробегал ласковый ветерок, и больше ничего не нарушало дремотной тишины.
— Поросенок Ван!
Облака кружили по небу. Смотреть на небо по большей части было привычкой, залогом безопасности. Но ему просто нравилась его глубина, бег облаков по нему, тепло расцвеченному солнцем. Они напоминали о материнском платке, в который — кажется — она любила кутаться в его далеком детстве. Хотя, по правде сказать, мать он не помнил. Но хоть так, через облака, под ребрами кололось теплое.
— ВАН ИБО!
Ван Ибо с усталым вздохом поднялся с земли, отряхивая штаны и передергивая плечами. Нагретая холщевая ткань мгновенно облепила спину, заставляя морщиться, но он, не обращая на это внимания, медленно поплелся к внутреннему дворику. Стоило только нырнуть в тень клена, поддерживающего нарошный плетень забора, как из-за глиняной стены домика вывернул голосящий староста.
— Ты где опять шляешься, негодник? — невысокий мужчина с усиками и легкой щетиной на смуглых щеках сурово упер руки в бока. Ибо почтительно поклонился, пряча совсем не почтительную усмешку.
Еще год назад Ибо смотрел на него снизу вверх и не раз был хватаем дядькой Жанем за ухо устрашения ради и «воспитательных мер для». Но за прошедшие сезоны Ибо вымахал на локоть, обзавелся первыми усиками и пережил период внезапных и порой неловких реакций организма.
— Ты бы хоть не забывал свиней кормить! — продолжал тем временем сокрушаться их староста, а заодно и «поручитель» Ван Ибо. Все поручительство, правда, заключалось в передаче ему необходимых заданий и контролировании их выполнения, но Ибо это ничуть не расстраивало. — Гвозди готовы?
— Да, — Ибо проскользнул мимо дядьки в раскрытые створки. В этом году ему уже должно было исполниться семнадцать. Всем по достижении этого возраста было необходимо отметиться в Ратуше, зафиксировать уровень силы, способности к бою и, разумеется, свою будущую профессию. Но той профессии, которой Ибо хотел бы посвятить жизнь, не существовало, а выбирать что-то смежное казалось почти предательством самого себя. Поэтому Ибо надеялся, что дядька Жань пришел сейчас не по этому вопросу.
Отец Ван Ибо, Ван Хао, был из пришлых. Чудаковатый кузнец-изобретатель, часами способный смотреть в небо или залипнуть на то, как балансирует на цветке бабочка, не вызывал ни у кого в деревеньке Чунь теплых чувств. Слишком высокий, со слишком светлой кожей и большим багажом свитков — зачем честному человеку столько? — он с первых дней оказался изгоем. Та же участь постигла и его пятилетнего сына.
В ватаге деревенских детей он был слишком высоким и светленьким, слишком чистеньким и, как Ибо потом понял, слишком сообразительным. Никому не нравилось в ответ на требование отдать «эту красивую штуку» слышать что-то вроде: «О, прошу прощения, этот предмет дорог мне как память. Могу я предложить другой, называемый губозакатывалкой, который прекрасно помогает прочистить мозги от заблуждений?» Получать в морду после этого тоже никому не нравилось…
Конечно, его не задирали: сперва боялись отца, а после его призыва и «белого конверта» с парой трагичных строчек, тринадцатилетнему мальчишке даже сочувствовали. Ван Ибо это забавляло: то, как в людях боролись суеверный страх перед кузнечьим сыном и страх отнестись плохо к сироте.
Чаще всего они были в равновесии, так что все шло привычным чередом: его сторонились, но жить и продолжать дело отца не мешали.
— Вот гвозди. И несколько гребней, в прошлый раз были не завершены.
— Вот спасибо, — дядька довольно разулыбался, принимая корзинку с предметами и протягивая Ибо подготовленный мешочек с серебром. Поколебавшись, он слегка склонился в его сторону и, кинув взгляд по сторонам, негромко добавил: — Ты поберегись эти дни. Говорят, недавно у Застав снова крылатых видели. С миром, со злыми умыслами — небо их разберет…
— Благодарю за науку, — вежливо кивнул Ибо.
— То-то же, — проворчал дядька. — А то ишь, взяли все в моду шляться где ни попадя…
— Доброго вечера, — Ибо склонился вновь и остался на месте, глядя в спину степенно удаляющемуся мужчине.
Нет, дядька Жань был неплохим мужиком. Судил справедливо, оценивал здраво, да и расплачивался всегда по совести.
В деревне люди тоже были неплохи. Жили-любили, ссорились-мирились. Девчонки нередко заглядывались на него, пусть бы он и не участвовал в общих собраниях и праздниках. После пары раз, еще когда отец был жив, ему хватило нескольких драк, разбитых носов и обидных слов, чтобы убедиться: здесь он оставался чужаком. И не было вины деревенских в том, что он остался совсем один.
Ибо отмер, медленно прошел в дом и кинул невольный взгляд на вторую, давно уж нерасправляемую постель. Передернув плечами, скользнул дальше, в небольшое помещение между кузницей и домом. Клетка три на три раньше служила экспериментам Ван Хао и первые два года после его ухода была заброшена. Сейчас же там устроил свою мастерскую уже сам Ибо. Он аккуратно провел пальцами по столешнице и застыл над шаткой конструкцией.
Крылья. Мечта отца, недосягаемая и недостигнутая.
Мотнув головой, Ибо перешел дальше, засовывая за пояс нож и пару ловушек. Нет ничьей вины в его одиночестве. Но находиться в пустом доме с каждым днем становилось все сложнее, так что он накинул на плечи плащ, подхватил лук и выскользнул из дверей. В лесу он точно будет не один.
А крылатые...
Крылатых в деревне Чунь ненавидели, что было вполне естественно в их случае. Деревенька эта могла считаться приграничной, и сюда нередко долетали отголоски продолжающейся войны.
Впрочем, все это не мешало людям пользоваться их услугами. Люди же — крайне прагматичные создания.
Ибо на своей шкуре познал, каково быть объектом их двойственной натуры. Та зима три года назад, с последней метелью унесшая жизнь отца и последнюю надежду на воссоединение семьи, была на редкость лютой. Людям приходилось, подобно животным, сбиваться в тесные стаи, чтобы прокормиться и выжить. Где же им было задумываться над судьбой оставшегося сиротой тринадцатилетнего мальчишки? Тем более сына такого пугающего кузнеца.
Пожалуй, если бы не дядька Жань, не пережить ему ту зиму.
Тетива тренькнула, свистнула коротко стрела, и подстреленная перепелка рухнула в траву, заставив Ибо гордо хмыкнуть. Да, теперь он вполне мог и сам добыть себе пропитание, больше нет необходимости унижаться, бегая по деревне в поисках чего-нибудь съестного.
Однако же, стоило ему вновь натянуть тетиву, как в небе что-то мелькнуло. Ибо отточенным движением нырнул в кусты, а когда вновь поднял глаза, то на какое-то время ошеломленно замер. Прямо над ним, ослепляя сиянием, промелькнула падающая звезда.
Тем не менее, ни спустя удар сердца, ни спустя пару десятков, со стороны, куда она улетела, не раздалось ни хруста ломающихся веток, ни удара: в лесу царила все та же мирная тишина.
Ибо с трудом разжал побелевшие пальцы на древке лука. Сердце колотилось так, что казалось, даже мир начал подрагивать вместе с ним. Сорвавшись с места, он на чистом рефлексе подхватил из травы упавшую добычу, сунул не глядя в походный рюкзак вместе со стрелой. Любопытство и предчувствие подталкивали его вперед, заставляя перемахивать через валежник и небольшие овраги.
Вскоре легко запахло озоном, впереди показался просвет. Ибо замедлился, крадучись пробираясь ближе, и выглянул сквозь пышную листву на небольшую — метров пять на пять — полянку.
И замер, неотрывно глядя на открывшуюся картину. Пальцы напряженно сжимались и разжимались на рукоятке ножа, и сам юноша был вытянут, напряжен, как струна его лука во время охоты. Цепкие глаза выхватили общую картину на поляне и удивленно расширились. Ближе к противоположной стороне опушки валялся бесформенный ком.
Ибо тихо цокнул, пригибаясь ближе к земле и пытаясь разглядеть движение, но единственным движением вокруг было легкое колыхание травы — даже птицы замолкли в этой части леса, словно перед грозой.
Крадучись, за широкими спинами деревьев, Ибо подобрался к кому ближе и едва сдержал изумленное восклицание. То, что он принял издали за тряпье, оказалось перепачканными, выкрученными под странными углами крыльями. Белые некогда конечности безжизненно раскинулись по земле, измазавшись в черноземе, отчего казалось, будто кто-то подстрелил огромного почтового голубя.
Такой шанс бывает раз в жизни, если только ты не становишься Охотником, конечно. Отрезать крылья — мечта всех детей и взрослых их деревеньки. Ещё круче было бы, конечно, принести крылатого в деревню, уж их староста сумел бы выторговать у этих поднебесных тварей чего понужнее. Или столковался бы с Охотниками, Ибо слышал, что те отваливали круглые суммы за пленных крылатых.
Ибо крепче сжал кинжал в руке, подбираясь к крыльям ближе. А ещё в народе ходили слухи, что Охотники искали их не только украшений ради и забавы для. Шептались, Ибо лично слышал, когда в трактир у тракта бегал по старостиному поручению, что Охотники секрет раскрыли, как крылья обычному человеку передать. Тут-то как оно: срезать срежешь — и даже можешь попробовать на себя их нацепить, да только даже у людских магов ничего не выходило — они краснели, будь их хозяин изначально пестрой масти, черной ли белой. Всё одно срезанные крылья краснели, а после могли и убить нового хозяина, рассыпавшись затем кровавой трухой.
Ибо тихонько вздохнул. Он подобрался уже к самым крыльям и теперь не мог оторвать от них глаз: несмотря на грязь и кровь, они были настоящим даром природы. Перья длинные, хищные, даже острые, а ещё — белые. Красивые. Кажется, белые перья у каких-то там шишек Крылатых, так что Ибо, наверное, действительно притащит это пернатое недоразумение к старосте, а тот уже решит, как быть.
Ибо аккуратно прикоснулся к самому краешку пера, и когда оно не отозвалось на прикосновение, повел рукой дальше. Реакции не было по-прежнему, и он осмелел, пробежал пальцами по суставам, ощупывая кости.
Из-под крыла раздался тихий, болезненный стон, и Ибо отпрыгнул от кучи почти на два метра, немедленно приняв боевую стойку. Сердце долбилось где-то в горле, и руки подрагивали от мгновенного всплеска страха, но юноша стоял, во все глаза уставившись на трепещущие крылья. Крылатый слегка приподнялся, крылья почти сложились — как удобно! — и стала видна темная макушка. Но тут руки его вдруг подломились, и он упал обратно на землю.
Ибо прерывисто дышал, прижимая свободную руку к грудной клетке, в которой бесновалось сердце, ему казалось, что оно сейчас проломит грудь или вновь заболит как тогда, в детстве. Несмотря на ненависть к крылатым, их всё же боялись и уважали даже мастера боя — на одного бойца их стороны приходился десяток с людской, так что сейчас Ибо старался не думать, чем может закончиться его «охота».
Но со стороны крылатого больше не было движения, и юноша снова осмелел: ведь если получится, то он станет ещё на шаг ближе к своей мечте!
Он выпрямился, в пару шагов решительно приблизился к распластанному по земле крылатому, и заметил то, что упустил за крыльями: спеленутые ноги… необычайной длины, Ибо даже пару раз хлопнул глазами, разглядывая это чудо природы, и чуть не упустил момент, когда крылатый снова поднял голову. Сердце юноши упало, когда он встретился взглядом с темно-карими, полными боли и чего-то незнакомого. Губы незнакомца слегка шевелились, и Ибо склонился слегка ближе, чтобы понять:
— Бе…ги, — чуть громче повторил крылатый, и его глаза снова закатились.
А ещё Ибо прошило осознанием, что крылатый перед ним вряд ли намного старше его самого. И что ещё за «беги»? Он крепче сжал нож в кулаке, с отчаянием глядя на крылья, на всего этого несуразного какого-то крылатого. Почему-то подумал, что вот у него ведь, наверное, тоже есть мечта. Убьет ли он кого-то для её исполнения или убивал уже? А ещё — что вот его, вообще-то, в деревне тоже почти все ненавидели.
И замахнулся.
***
Крылатый казался довольно легким где-то четверть пути. Ибо ещё успел шагнуть в ручей, таща на закорках его тощую тушку и пытаясь удержать крылья так, чтоб они не намокли, но спустя парочку поворотов это стало куда сложнее.
Лес донес до него далекий лай собак, и он остановился, прислушиваясь и подкидывая свою ношу за бедра повыше. Вот курица курицей, а весу… и как только крылья его носят! Ибо бурчал мысленно, но понимал, что это всего лишь говорила в нем усталость. И вот сбросить бы с себя этого крылатого, глядишь, ледяная вода и привела бы его в чувство, да только одна мысль об этом корежила.
— И вылавливай тебя потом обратно, взваливай на себя мокрого, — проворчал он себе под нос. На самом деле, ему было банально страшно. И нет, совсем не за себя, хотя и это тоже, а вот за эту вот пичугу на его спине, чья башка безвольно перекатывалась по его плечу, периодически больно ударяя по уху, и которого точно не пощадят, если найдут. И очень старался не думать, что именно этот крылатый мог быть причиной смерти отца.
Деревенских Ибо не опасался: не раз уходил от них по ручьям, вода и от собак помогала, и лишний запах отсекала. Тем более он прекрасно умел скрадывать свои следы и недаром считался лучшим молодым охотником их деревеньки, а это ни много ни мало — почти двести дворов! Да и лес предупредил бы, коли что, Ибо ему нравился, Ибо умел себя вести и с удовольствием делился добычей, закапывая кости и шкурки под корни.
А вот к крылатому лес отнесся не очень: Ибо убедился в этом, когда наконец вынырнул из очередного ручья и, устроив свою находку в корнях раскидистого вяза, отошел разведать обстановку. Отсутствовал он от силы четверть часа, но и этого времени тису хватило, чтобы оплести крылатое несчастье корнями так, что видно осталось только макушку.
— Великий дух, — поколебавшись, Ибо все же приблизился к дереву и преклонил колени.
Листва вяза негромко зашелестела, навевая образы богатого урожая, и Ибо покачал головой.
— Я принесу великому лесу свою следующую добычу, — ему пришлось повторить обещание, удвоив выкуп втрое, прежде чем вяз, с явной неохотой, принялся расплетать свои сети. Крылатый теперь казался еще бледнее, чем был. Ибо, вытаскивая его, невольно скользнул взглядом по чужому лицу: несмотря на почти синюшный оттенок кожи, крылатый все равно был красив до трепета. Тонкие черты, словно выточенные из камня, длинные ресницы, бросающие тень на почти белые щеки, и какая-то беззащитная родинка под нижней губой.
— И что мне делать? — вздохнул Ибо, опуская юношу на полотно трав неподалеку. Вынужденный видеть его настолько близко, он чувствовал замешательство. Все, что он сейчас делал, — противоречило всем разумным доводам.
— Будем считать, что ты мне должен, — с очередным тяжким вздохом Ибо присел, чтобы вновь закинуть крылатого на спину. По крайней мере, если Ибо и был дураком, то дураком последовательным, и, решив что-то, упрямо шел по выбранному пути.