Work Text:
Сегодня новолуние и пасмурно — хорошо. Арно безразличны и луна, и погода. Зимой в Старой Придде хоть солнце, хоть тучи — стемнеет рано, и звезды не помогут, проезжать заснеженными переулками только с фонарём или хорошо знать путь. Но в такие тёмные, мрачные ночи иногда приходит он.
Днём чужие светлые, почти прозрачные глаза смотрят мимо, и Арно, даже ненароком натыкаясь взглядом, принуждает себя не задержаться, скользнуть дальше, а случись столкнуться так, что не отвернешься — смотреть безразлично, будто и дела нет до того, кто напротив. Не обрывает чужие разговоры о нём, но не поощряет — поначалу выходило не очень, после проще. Особенно теперь.
Арно забирается на постель и с сожалением гасит свечу. В коридор не пробивается ни луча, ни отблеска, Арно проверял. Но если оставить свет — он не придёт. Это проверено тоже. Ничего, глаза быстро привыкнут к темноте, и что-нибудь он всё же разглядит.
Кого-нибудь. Арно косится в сторону окна — ставни он прикрывать не стал, настоящие морозы ещё не ударили, и комнаты выстывают не так быстро. За стеклами черно; хотя и в доме, и на улице не слышно звуков — только отдалённые выклики караулов у казарм и подальше. Но здесь, вокруг, тишина, не скрипнет половица или снег под ногами.
Арно теперь уверен — он любит темноту и тишину. Глубоководная тварь.
Он ждёт с четверть часа, устроившись повыше на подушках, но дом погружён в сонное безмолвие, и ступни начинают подмерзать. Арно сердито выдыхает — ну и кошки с тобой, вот ещё, ждать! «С вами», — поправляет в голове холодный, безразличный голос. Арно отмахивается небрежно, сползает ниже, на постель, устраивается поудобнее. Тащит на себя стёганое одеяло, ежится под колкой даже сквозь лён шерстью, подгибает край под ноги. Сворачивается клубком и тут же растягивается во все стороны. Он не устал за день, но свежее белье и тепло, которое наконец собралось вокруг тела в кровати, разнеживают мускулы, и он расслабленно опускает веки.
Должно быть, он задремал — вскидывается, когда постель проседает под тяжестью чужого тела. Хмыкает про себя — Эмиль наверняка уже бы бил кинжалом или целился из пистолета. Интересно, что бы сказал этот?
Этот неспешными, выверенными движениями стягивает с запястий уже расстегнутый колет, откладывает на стул у кровати; берётся за пояс, через пару мгновений слегка приподнимается — вокруг всё же — увы! — слишком темно, чтобы рассмотреть пристально, и Арно замечает только мелькнувшее светлое пятно под задравшейся сорочкой, прежде чем на колет ложатся штаны. Движется как… как маятник часов, вот что! Не живо, не беспокойно, не радостно, не сердито — размеренно, как если б его ограничили со всех сторон, и только от стенки до стенки и есть пространство, и он будто останавливает сам себя, прежде чем телом заденет невидимую преграду.
Арно ещё успевает подумать, что он нарочно сначала сел на кровать, раньше, чем разделся — чтобы дать ему, Арно, время проснуться и прийти в себя. Какая заботливость, кривится он в мыслях. Который час — кошки его знают, и что же, этот стоял здесь, рядом, пока Арно дрых, и смотрел на него?! Подумав о собственной беспечности и беззащитности, Арно зло шипит внутри себя — и сон окончательно слетает.
Его ночной гость встаёт и теперь опирается на постель коленом; верно, чтобы привычно — Арно привык, клячу твою! — перебросить вторую ногу через бёдра Арно, сдвинуть на нём рубашку выше… Нет уж! Хотя до сих пор и было так, но правила между ними никто не писал, и Арно ни о чём не договаривался и ничего не обещал!
Он быстро, насколько может, перехватывает тело над собой: ловит чужие колени, тут же чувствуя, как тот напрягается — куда ещё-то?! — рывком поднимает себя, цепляет талию, заваливает его вбок — как получается сильно, мгновение, и преимущество будет потеряно, он всегда собран, всегда ждёт подвоха. И всегда готов так же поступить сам, услужливо подсказывает Арно голос внутри, но ему не до того.
Арно не пытается нависнуть сверху — уронив его на постель рядом с собой, сам замирает на миг напротив, вслушиваясь в чужое дыхание — уже почти спокойное, да чтоб тебя кошки драли! Быстро протягивает руку, проходится с нажимом по груди под тонкой тканью, на миг стиснув плечо, возвращается вниз и с силой проглаживает бедро до острого колена.
Интересно, а если бы они подрались прямо здесь, в кровати? Вышло бы наверняка смешно и неловко, но забавно же.
Мысль сразу истаивает, как только Арно ответно чувствует чужие пальцы на бедре. Гладкие подушечки, ухоженная кожа — любопытно, он заботится о руках сам или поручает кому-то? Бедро тут же берётся мурашками, не от холода — Арно и не остыл ещё со сна, и уже разгоняется по телу кровь, и быстрее колотится сердце — слегка шумит в ушах. Он всё же ощущает на коже жёсткость — перчатки, поводья, шпага; всё знакомое. Арно помнит — днём — длинные пальцы, бледные отшлифованные ногти; чувствует, как задирается край сорочки возвратным движением чужой руки. Костяшки упираются в сгиб его бедра, пальцы резко распрямляются — не толкают, но давят ненавязчиво, и Арно наконец отмирает и соглашается. Откидывается обратно на спину, ловит взглядом чужое движение и смутные очертания, теперь уже над собой. Тщательно приглаженные волосы наверняка растрепались после их кувырканий, мстительно думает Арно. Поднимается на локте, другой рукой подтягивает под лопатки подушку, вторую — так достать удобней.
Против окна, как бы ни было темно, силуэт разобрать можно. Тот поднимается над Арно, неловко изгибается, повернувшись назад; Арно пользуется тем, что он отвлекся и что его ноги теперь разведены шире, и едва касаясь пальцами, ведёт от коленей, по голой коже от края чулок и выше, пока хватает длины рук дотянуться. Так же легко проскальзывает от промежности в стороны, а вот обратно, к себе, тянет с силой — чувствует, как сопротивляются ему чужие мышцы, различает, как он сейчас замер и вытянулся над Арно. С удовлетворением думает, что у него самого пальцы жёстче — вряд ли останутся царапины, но краснеющие полосы на бледной коже Арно представляет очень хорошо.
Он замирает, протягивает руку между ними — Арно выдыхает сквозь зубы, стиснутый неожиданно сильно, сперва пальцами и тут же, медленно, но неотвратимо — чужим телом. Тесно, как же тесно и горячо! Но как бы ни кружило голову, как бы ни стучало в висках, Арно понимает, ощущает — он готовился. Арно силится представить себе, как он стягивает c пальцев кольца, берётся за поблёскивающий флакон, но воображение отказывает ему; пытается думать, как сделал бы это сам, но он снова движется, и все мысли вышибает вон, и только остаётся — будто он понял, что крутится в голове у Арно, и ему не пришлось это по вкусу, и он взялся это исправить, как нравится самому.
Тварь. Холодная, расчётливая морская тварь из глубин.
Никаких чувств, только ледяной голос, замерзший взгляд, безупречный, глазу не зацепиться, внешний вид.
Арно недолго остаётся недвижным — смотрит, как поднимаются и опускаются над ним грудь и прямые плечи; лицо отвёрнуто вбок, к стене, и Арно видно только заострившуюся даже по сравнению с обычным скулу и подбородок. Выждав, когда тот снова поднимется выше, Арно, придержав себя, чтобы не выскользнуть, чуть сдвигается под ним вниз по постели. Он останавливается — Арно чувствует всей кожей его неудовольствие, несогласие; нет, не всему быть так, как ты решил!
Он всё же движется вновь и тут же останавливается, вздрогнув; Арно сдерживает то ли смешок, то ли фырканье — предвестник ликования. Поднимается сам, подаваясь вверх, проникая, осторожно, на пробу; не дожидается сопротивления и продолжает — раз, другой, третий.
Он коротко, зло выдыхает. Арно ловит себя на том, что едва ли дышит сам — вслушивается, пытаясь зацепить по крайней мере отголоски того, что тот, второй, хоть что-то чувствует, хоть как-то отзывается не только телом.
Чужое дыхание сбивается, частит; но никаких других звуков Арно не различает.
Врешь, не сдержишься, не сможешь!
Второй раз может не выйти, но Арно резко выходит и едва ли не тем же движением опять роняет его на кровать; слышит короткий выдох — скорее вынужденный переменой положения, чем удивленный, но особенного сопротивления не встречает. Вот так, выходит?! Арно поднимается на руках над ним, сдвигаясь удобней; разводит шире и выше колени, поднимая и его удобнее к себе.
Теперь тишину нарушают оба; Арно старается остаться размеренным, но поневоле торопится; останавливает себя, с усилием заставляет разжать пальцы, вцепившиеся в чужие бёдра, удерживая, направляя; и продолжает теперь уже спокойней, как бы хотелось поскорее добраться до собственного удовольствия. Высвобождает одну руку, скользит по напряженному животу, выше, по груди; цепляет пальцами дрогнувшее предплечье, выслушивает бьющийся пульс в сгибе локтя.
Успевает подумать — на бледной коже могут остаться следы от его пальцев. Он не видит их сейчас и не увидит завтра; они окажутся под одеждой, он весь спрячется под одеждой, в своих захлопнутых створках, но Арно будет знать, что там, под плотным сукном мундира, под полотном сорочки — его следы.
Арно завтра будет приглядывать — как тот неловко повернется, как по-другому сядет в седло; никто бы не заметил, но Арно увидит; зря, что ли, на допросах пленных ему удавалось ловить на замкнутых лицах малейшие оттенки и переходы — кто б знал, где пригодится!
Все эти мысли мелькают в голове быстро, как вспыхивает в камине неугодный черновик, но помогают отвлечься, гореть, но не пылать; Арно не перестаёт двигаться, и гладить его тоже не перестаёт, и ощущает неожиданную, непривычную нежность — короткое, острое чувство, которое тут же покидает его.
Среди шороха постели, движения тел до него доносится глухой стон, едва ли не всхлип — злой, потерянный, тут же приглушенный. Арно понимает — сам смог пока что остаться тише только оттого, что сосредоточен на нём, и успевает задуматься, стоит ли сдержаться подольше или отпустить себя… Отвергает и то, и другое — выходит, подтягивается ближе и обхватывает их обоих. Движет рукой коротко, часто, уже чувствуя, как подкатывает, как пульсирует под пальцами — теперь наоборот, сильно и по всей длине. На мгновение приходит мысль — сравнить их рукой, но Арно тут же осознает, что чужое лицо сейчас, под ним, виднее, чем прежде, и впивается взглядом в напряженные черты. Почти сразу тело стискивает короткая, сильная судорога; пальцы непроизвольно сжимаются сильнее, и Арно ощущает, как они оба выплескиваются ему на руку — и ему на живот. Арно не отрывается глазами от его глаз, хоть и почти неразличимых; через пару движений отпускает пальцы; продолжая смотреть, размазывает их семя по чужой коже, смешивает, ищет на лице следы брезгливости, презрения, досады. По телу ещё прокатываются волной отголоски удовольствия, и он падает на бок, рядом с ним, пытаясь отдышаться.
Тот лежит молча с минуту. После садится на кровати, берется за штаны, поднимается — опять спрятанный, закованный в панцирь. Арно следит, как широкие плечи под сорочкой скрываются колетом. Еле слышно притворяется дверь и спустя пару минут с едва различимым скрипом — дверь дома.
Арно возвращает на место подушки, устраивается поуютнее под одеялом.
Завтра будет новый день и снова — время для ненависти.