Work Text:
В окнах приземистого охотничьего домика горел свет, бледно-золотой, как новая луна.
Лионель присмотрелся, взрыхлил копытом нетоптаный снег. Пахло морозом, соснами и дремлющей под белым покровом землей. Сквозь толщу запахов раздавался вкрадчивый зов.
Шаман пока что дразнился, гладил натянутую кожу бубна тонкой рукой, но в не слышных для человеческого уха прикосновениях уже угадывался манящий ритм. Лионель мотнул головой, потоптался на месте. Он ждал приглашения, прежде ненавистного, а теперь желанного.
Наконец шаман заиграл, и каждое движение его ладони сопровождала трель колокольчиков. Звонкий перебор, три тяжелых удара, затем снова перебор, удар, удар… Протяжный звук песни. Лионель почувствовал, как вскипает кровь. Если уйти, если попытаться бежать, внутренний жар спалит его.
Лионель уже давно не убегал. Он пошел к домику. Дверь плавно отворилась перед ним, и он, нагнув увенчанную рогами голову, шагнул внутрь.
Одетый в длинную алую рубашку, расшитую по вороту золотом, шаман сидел у камина, на пушистой белой шкуре. В его черные волосы были вплетены разноцветные бусины, ленты, перья и пара птичьих косточек. Лионель стряхнул с копыт снег и подошел ближе. Отблески огня плясали на бледной коже, расцвечивали ее, как узор. Бубен в ловких руках казался живым, упруго дрожал и пел, и Лионель в который раз подумал: сколько же в этом хрупком теле пламени! Родители были бы довольны, если бы старший сын сумел захватить это пламя и принести в дом. Они бы славно попировали… Но Лионель не хотел делиться. К тому же чтобы добыть пламя, придется разрушить смертную плоть. Уничтожать то, что приносит удовольствие, было бы неразумно.
Шаман распахнул глаза, и Лионеля вновь затопила их глубокая синева. У людей редко встречался такой цвет, неудивительно, что северные боги отметили даром именно его.
Раздалось четыре глухих удара, знаменуя окончание зова.
— Ты пришел, — шаман улыбнулся. — Это хорошо. Я скучал.
Существа из Нижнего мира не ведают скуки, потому Лионель не скучал. Он склонился и осторожно ткнулся влажным носом в бледную щеку. Шаман шутливо завалился на спину, обнял Лионеля за шею, притянул ближе и шепнул:
— Держи себя в руках, Ли, — он ребячливо дунул в ухо.
Привычка по-человечески сокращать имя нравилась Лионелю. Фыркнув, он зарылся носом в волосы и с наслаждением почувствовал их солнечный запах. Шаман весь состоял из приятного, из вкусного. Его хотелось лизнуть в шею, и Лионель не стал себе отказывать в этом маленьком желании.
— Ты как будто забыл, что у тебя есть другое тело, — голос шамана стал ледяным, как снег. — Хочу его видеть.
Лионель отошел в сторону и послушно начал превращение: однажды, только однажды шаман позволил ему ласки в этой оболочке, самой близкой к истинной форме. В том, что человек предпочитал человека, не было ничего странного, и все же иногда Лионель размышлял: хорошо бы забрать шамана в Нижний мир навсегда. Там они могли бы бесконечно превращаться, быть разными, быть друг для друга всем. От их близости могли бы родиться дети, красивые и сильные полудемоны.
Но шаман слишком хорошо владел собой, такой не оступится.
А ведь прежде Лионель полагал, что этот юный смертный — легкая добыча. Он чуял его кровь, его огненную кипящую силу, его неопытность и думал, что сможет без труда победить. Лионель внимательно следил за шаманом, подслушивал разговоры других смертных. Представлял, как прикоснется к его пламени впервые, без телесной шелухи, без преграды из кожи и плоти.
В Торке молодого шамана называли Южанином. Болтали, что до того, как шамана призвали северные боги, он был отпрыском славного и старинного кэналлийского рода. Несколько лет назад молодой человек нес в этих краях службу, услышал зов и решил навсегда остаться в снежных землях. Лионель не интересовался людскими титулами и чинами, однако это было полезно знать: чтобы втереться в доверие, он превратился в южанина, смуглого и черноусого. Не всякий демон сумел бы так, но у Лионеля всегда был особый дар — легко примерять на себя чужую личину.
Шаман был рад соотечественнику, пригласил его домой, угостил горячим сладким вином. На донышке чашки Лионелю почудился кровавый привкус, но он не придал этому значения — и был наказан. Шаман разгадал его с самого начала, заманил в ловушку, выпытал истинное имя и оставил Лионеля как трофей. Привязал к человеческому миру — и к себе.
Поначалу Лионель, ослепленный поражением, ненавидел его и одновременно восхищался храбростью, что пристала скорее бессмертному демону, чем слабому человеку. Позже, когда шаман приблизил его, подпустил к себе… Позже Лионель немного привязался к своей неволе.
Превращение наконец завершилось. Лионель с неудовольствием осмотрел некрасиво тонкие человеческие руки и ноги, слишком гладкую кожу. Светловолосую голову сдавливала тяжесть огромных ветвистых рогов. Шаман любил, когда Лионель превращался не до конца, а вот растительность на лице и теле не переносил. Разрешал оставить лишь светлые кудрявые волосы в паху.
— Так-то лучше, — шаман прищурился. — Садись поближе.
— Не хочешь, чтобы я оделся в твои тряпки?
— Не хочу.
Шаман подвинулся в сторону. Лионель опустился на шкуру и ощутил, что место согрето теплом человеческого тела. Его захватило приятное, сытое чувство.
Некоторое время они сидели в молчании. Шаман смотрел в огонь, и пламя снова ласкало его тонкое лицо, подсвечивало высокие скулы и нос с легкой горбинкой. Обладатель такого лица стал бы прекрасным трофеем… Но из них двоих трофеем был Лионель.
— У тебя есть семья, Ли? — полюбопытствовал шаман. — В твоем мире, в…
Он произнес название мира на языке демонов, и Лионель подумал: откуда шаман знает? Чтобы изучить тайный язык, надо отведать демонической плоти. Для смертного ее вкус отвратителен, лишь единицы могли переступить через себя.
Однако вот вопрос: если шаман способен вынести вкус демона, отчего не сожрал Лионеля? Почему не забрал таким образом его силу, ведь это самый простой путь. Однажды Лионель спросил прямо и получил насмешливый ответ: «Я сохранил тебе жизнь, потому что мне твердили, будто покорить демона невозможно».
Теперь Лионель склонялся к мысли, что этот ответ был честным.
— Семья есть. Отец, мать и двое братьев, если выражаться вашим несовершенным языком.
Оболочка мало значила для демона: Арно, самого младшего из троих, родил тот, кого Лионель называл отцом.
— А что, — шаман лукаво посмотрел на него искоса, — твои братья так же хороши, как ты?
— Они дикие кровожадные безумцы, — с гордостью произнес Лионель. — Люди вовсе не интересуют их.
«Они лучше меня» осталось несказанным, однако очевидным.
— Вот как, — шаман снова уставился в огонь. — Я отпущу тебя к ним однажды. К твоей семье. Я бы и сам познакомился с ними, но, боюсь, они не будут мне рады.
Лионель ничего не ответил. Он не хотел признаваться, что никогда больше не вернется домой — показаться на глаза семье вот таким, поверженным, было невозможно. Мать ни за что не простит.
Они опять замолчали. Лионель подумал было, что шаман снова возьмется за бубен и ускользнет от него в другие миры, в лучшие миры. Туда, где тварям из Низшего мира не место. Лионель никогда не сожалел о своей природе — сожаления чужды демонам, но в такие моменты ему хотелось быть рядом с шаманом. Видеть то, что видит он. Узнать, чему он так сладко улыбается. Почему-то казалось, что там, в Верхнем мире, должно быть море, бескрайнее, обласканное солнцем, южное и синее.
Но сегодня шаман не спешил ускользать.
— Наклонись-ка, — приказал он.
Носить оленье украшение на человеческой голове было нелегко, а уж склонившись — и вовсе едва выносимо. Но Лионель терпел. Перед самым носом качнулась вплетенная в волосы птичья косточка. Шаман внимательно рассматривал рога, однако не спешил прикоснуться.
— Они как будто стали больше с прошлого раза, — заметил он и небрежно погладил кончиками пальцев один из изгибов рога, самый молодой и оттого очень чувствительный.
Лионель мотнул головой и тихо зарычал. Он не стеснялся наготы и не ведал стыда, но человеческое возбуждение было чрезмерно очевидным. Шаман и без того поймал его, узнал до конца, до последней буквы имени, и хотелось скрыть хотя бы свою излишнюю пылкость.
Однако шаман был из тех, кто забирает все. Прежде Лионель полагал, что только демонам доступна подобная жадность.
— Тише, тише… — голос шамана струился, как песня. — Ты мне нравишься. Ты очень красивый. Такой бархатный здесь. Теплый.
Он осторожно исследовал рога: сначала погладил, как домашнего зверя, затем помассировал самый кончик рога и убрал руку, когда Лионелю нестерпимо — еще одно проявление примитивной человеческой природы, с которой демону сложно справиться, — захотелось прикоснуться к себе. Выдержав паузу, шаман обхватил левый рог у основания и начал ласкать, как ласкают мужской человеческий отросток. Лионель глухо застонал и пожалел, что не видит сейчас хищного лица шамана. Наверное, если бы увидел — не сдержался бы, подмял бы под себя это пламенное тело. А шаман, бесстрашный безумец, только рассмеялся бы. Ему бы, свободному и злому, как шквалистый ветер, стоило бы родиться демоном.
Тогда они с Лионелем были бы наравне.
Шаман часто дышал, от него пахло липким плотским желанием, но ему слишком нравилось удерживать их обоих на грани, чтобы быстро уступить. Лионель подумал, что об его рога сейчас можно обжечься. Он весь горел. Безжалостный и умелый, шаман не обделил вниманием и второй рог. С каждым движением кулака тяжесть в паху становилась все мучительнее. Лионель поерзал. Шаман сделал глубокий вдох, склонился и коснулся правого рога влажными губами. А затем лизнул, широко и горячо.
Слабая человеческая плоть почти сдалась, но Лионель не позволил себе излиться прежде срока. Шаман тем временем отстранился. Он поймал Лионеля за подбородок и заставил поднять голову. Их взгляды схлестнулись; лицо шамана слегка разрумянилось и стало еще прекраснее.
Лионель хотел бы сожрать эту великолепную плоть.
— А правда, — голос у шамана сделался вкрадчивым, — что у всех демонов черные глаза?
Хмельная улыбка намекала, что ему не требовался честный ответ.
— Только у меня, — произнес Лионель. Он чувствовал, что его глаза полностью залило темнотой.
Шаман погладил Лионеля по щеке, порывисто прижался и крепко поцеловал в губы. Так, будто тоже мечтал сожрать, будто был демоном, и они могли грызть друг друга до смерти, а назавтра оживать снова. Будто нет ни жизни, ни смерти, а есть лишь общее безымянное нечто, не имеющее начала и конца.
Лионель уложил шамана на шкуру и навис сверху, любуясь темными волосами, что змеились по белому меху, и тем, как желание искажает тонкие черты. Под алой рубашкой шаман был по обыкновению полностью обнаженным. Смертные вечно укрывали себя слоями тряпок, а шаман был бесстыден, точно демон. Но кости у него были хрупкими, как и полагается человеческим. Под бледной кожей билось пламя невероятной силы. Билось сердце.
Тело было знакомым до каждой родинки, до мелкого шрама. До того, как беззащитно сжимаются темные соски под прикосновениями языка. Тело было знакомым, но Лионель неспешно рассматривал его и каждый раз заново пробовал на вкус.
— Слишком медленно, — протянул шаман и запрокинул голову.
В его белую шею хотелось вонзить клыки, но Лионель не стал даже легонько кусать. Знал, что не сумеет остановится, пока не выпьет всю кровь.
Красивые руки, руки, что умели извлекать из бубна музыку, порабощающую самую крепкую волю, властным жестом обхватили рога. Наверное, в прошлой жизни — той, о которой Лионель не знал и знать не желал — юный наследник благородного дома так же ловко хватался за поводья и рукоять шпаги.
Лионель долго наблюдал за смертными и знал некоторые их привычки. Он мог бы расспросить шамана о прошлой жизни, потому что больше всего люди любят разговоры о минувших днях, — но, конечно же, не спросит никогда. Горячие пальцы гладили рога, и жадная голодная страсть разгоралась все сильнее.
Когда шаман умрет, Лионель сложит его высохшие кости в золотой сундук и будет хранить под замком, в зале трофеев. Но лучше бы шаману никогда не умирать.
Бедра у шамана были крепкими, сильными, в них словно не имелось ничего мягкого и по-смертному плотского. Лионелю нравилось: он чувствовал, как скрытое пламя жжет ладони. Шаман дрожал под ним, терся своим отростком, который при всей нелепости казался красивым. Каждая черта в шамане была красивой. Даже более, чем красивой — ровно такой, как должно. Поэтому Лионель и позволил себя поймать.
— Поймал тебя, как сон в паутину, — вдруг шепнул шаман.
Лионель вспомнил белый ловец снов, что висел в изголовье узкой постели, и подумал: сети, в которые он попался, куда крепче. Шаман приподнял бедра, и Лионель коснулся его заднего отверстия. Вход был непривычно влажным и растянутым, будто шаман готовился принять его.
В голове стало пусто, и захотелось войти одним рывком, не растягивать, как было у них заведено. Однако Лионель сдержался. Он хотел, чтобы шаман просил.
— Ты слишком большой, — тот снова погладил рога. — Но сегодня я хочу принять тебя полностью.
Улыбнувшись, Лионель надавил пальцем на вход и замер, будто размышляя, как же поступить дальше. Шаман злобно зашипел, грубо сжал рога, и стало весело от этой искренности.
Лионель никогда не сомневался в том, что шаман может уничтожить его. Убить так жестоко, что даже песчинки праха не останется ни в одном из миров. Шаман знал его имя, поил его своей кровью, он… Он смел все. Шаману было ведомо даже то, что этому миру, заурядному, одному из самых прогнивших Средних миров, осталось немногим больше двадцати лет.
Но сейчас он сердился и тянулся за прикосновением, потому что ему не терпелось почувствовать Лионеля внутри.
— Скажи это, — палец издевательски двинулся глубже.
Шаман остро ухмыльнулся, зажмурил яркие глаза.
— Пожалуйста, — выплюнул он, будто не просил, а пытался ударить словом. — Возьми меня.
Лионель знал, что большего никогда не получит. Большего, чем фальшивая покорность, маскирующая приказы. Чем раздвинутые белые колени и узкое, нежное отверстие. Чем ослепительное пламя и горячее сердце, которое по-настоящему не достанется ни демону, ни смертному. Чем хитрый взгляд синих глаз.
Стоило признать: эти дары были куда богаче, чем те, что достались от шамана другим. Лионель вошел наконец в подготовленное для него тело. С демонами удовольствие было простым и ясным, со смертными — коротким, с шаманом… Лионель будто сам делался немного смертным и хрупким, восторженно живым. Он наблюдал за шаманом, слушал его требовательные стоны, его прерывистое дыхание, терся рогами о руки — и брал так, будто завтра мир сгорит. Ласкал его мужской орган и почувствовал гордость, когда ладонь оросило семя.
Лионель мог бы брать шамана долго, часами, но его боль он ощущал не менее ярко, чем удовольствие. Шаман был нежным внутри, и Лионель, загнав свой отросток так глубоко, как только мог, наконец излился.
Шаман обмяк, ногти бессильно царапнули рога. Больше всего Лионелю хотелось навалиться и прижаться, но с оленьим украшением на голове подобное было невозможно. Пришлось вынуть и сесть рядом.
Было тихо. В камине догорал огонь. Лионель подумал, что надо бы подбросить дров, не то к утру околеют, и сам себе изумился: до чего же человеческая вышла мысль!
— Зови меня Росио, — хрипло сказал шаман, и его голос заискрился улыбкой. — Это мое любимое имя.
