Work Text:
Он сидит на скамье, обнаженный по пояс. Руки сжаты в кулаки и упираются в расставленные колени. Он напряжен. Холодное влажное касание кончика кисти к спине заставляет ежиться.
— Не дергайся, — звучит строгий голос. — Если ты не в состоянии запомнить нормы поведения, может, хотя бы так они закрепятся в тебе.
Рука Дань Фэна — рука мастера, воина, каллиграфа — двигается неторопливо и четко, выписывая черту за чертой, оставляя на коже след, но хуже того — оставляя след под кожей, как осторожное прикосновение к изнанке души. Дань Фэн начал с правого плеча и ведет строку вниз по краю напряженной лопатки почти к самой пояснице. Черты складываются в слова, в назидание: тишина и покой побеждают жар, пыл и жар побеждают неподвижный холод. Жар кожи и холод туши сливаются, смыкаются в общность, в неделимую сущность, в точку единения. Их сплетение оседает в мышцах и костях тянущей негой, нуждой, потребностью двигаться. Инсин невольно ерзает, чувствуя, как в теле вскипает возбуждение.
— Не отвлекайся, — требует Дань Фэн и отстраняется. — Чем заканчивается стих?
Перед ответом Инсин сухо сглатывает, усилием воли разжимает кулаки, глубоко и медленно вдыхает, прижимает горячие ладони к бедрам. Жар пульсирует под тканью, под кожей, между костей.
Ответ звучит более хрипло, чем ему хотелось бы, — надсадным стрекотом в самом горле:
— «Когда в погоне за добычей мчишься во весь опор, сердце делается безудержным и слепым».
Чужая рука крепко удерживает его левое плечо, пальцы впиваются в плоть почти до боли; над головой раздается недовольный вздох.
— Ты должен был ответить: «сознание ясное и невозмутимое — лучшее, что есть под небесами». Или, — добавляет Дань Фэн, — «Кто обретает контроль над своими чувствами, становится крепче».
Он пишет дальше. Кисть танцует по коже легко и нежно, это почти ласка, почти поддразнивание, искушение, от которого Инсин дергается вперед. Дань Фэн держит его крепко, не позволяя отстраниться.
— Ты называл себя терпеливым, Инсин? — говорит Дань Фэн, и в его голосе — насмешливое превосходство. Инсин знает, какая отвратительная самодовольная улыбка расходится по его лицу, и хочет грубо сцеловать ее. Хочет перехватить руку с кистью, отвести в сторону, прижаться всем телом. Втолкнуть, вдохнуть, втереть огонь, горящий в его крови, в холодное неприступное тело Дань Фэна.
— Но где же это обещанное терпение, — продолжает Дань Фэн, и его насмешка звучит совсем близко, льется в уши свистящим издевательским шепотом. Инсин чувствует влажное горячее прикосновение, когда Дань Фэн ведет языком от плеча по шее вверх. Ощущение острое и неожиданное, выламывает кости и заставляет против воли запрокинуть голову, вырывает стон сквозь сжатые зубы. Мягкий покровительственный смешок Дань Фэна оседает на коже, как клеймо.
— Попроси меня продолжить, — говорит он, и Инсин так ненавидит его надменное самоуверенное нахальство.
— Ты повинен в тех же грехах, что и я, Иньюэ-цзюнь, — отвечает он. — Ты такой же нетерпеливый. Такой же неуважительный.
Дань Фэн кусает его за мочку уха. Инсин дышит открытым ртом и смотрит в потолок, чувствуя касание чужого языка болезненно ясно, как будто весь мир сузился только до этой ласки.
— Да, — соглашается Дань Фэн, утыкаясь носом ему в висок, глубоко вдыхает. Кладет ладонь на подставленное горло, гладит до ключиц и снова ведет вверх, к кадыку. — Но я могу себе это позволить. Могу развернуться и уйти прямо сейчас и оставить тебя разбираться с этим в одиночестве. Попроси меня прикоснуться к тебе. Попроси меня научить тебя манерам, Инсин.
Он размыкает сухие губы и шепчет:
— «Кто наставляет других набираться ума, сам не может быть умным».
Дань Фэн цокает языком и отстраняется. Инсин ощущает потерю его близости всем телом — как наказание, как предательство. Он почти всхлипывает и кусает щеку изнутри.
— Ты продолжаешь упорствовать. Что ж, раз таково твое желание. Я не притронусь к тебе сегодня.
Инсин пытается успокоить дыхание, медленно дышит ртом, а потом снова чувствует на своей спине кисть и опускает голову. Дань Фэн начинает у шеи и пишет вдоль позвоночника. Инсин так напряжен и взбудоражен, что едва ли может понять написанное. Свободная рука Дань Фэна больше не держит его плечо; он стоит на расстоянии, удобном для письма, но не прикосновения. Инсин даже не ощущает его тепла, только четкие движения кисти.
Он выдыхает, проводит дрожащими ладонями по своим бедрам и чувствует нетерпеливое подергивание в мышцах.
Кисть останавливается у изгиба поясницы.
— «Тот, кто исполнен любви, сражается и побеждает», — цитирует Дань Фэн и вздыхает с нарочитой досадой: — Вынужден согласиться, что любовь причиняет одни беспокойства и делает зависимым. Мое искреннее признание.
У Инсина заполошно колотится сердце, и в ушах шумит от злости, от неожиданности, от желания.
— Умышленная манипуляция не дает тебе преимуществ.
— Разве это не смирение? — говорит Дань Фэн, и Инсин готов поклясться, что слышит в его голосе смех. — Разве не пример чистосердечия и умеренности чувств?
Он упирается коленом Инсину в спину, левее написанной строчки, и надавливает. В этом нет ни капли умеренности.
— В тебе столько же чистосердечия, сколько в углях для растопки печи, — отвечает Инсин и наклоняется под давлением.
Дань Фэн вплетает пальцы ему в волосы и тянет назад. Инсин выгибается в его руках, как лук, — послушный, как послушно рукам Дань Фэна любое оружие.
— Ну-ну, соблюдать умеренность отнюдь не значит ограничивать себя. Надобно проявлять умеренность постепенно, — говорит он с самодовольным восторгом. Дань Фэн чувствует себя победителем в их маленькой нелепой игре. Инсин почти ненавидит его за это. — Втайне от самого себя. Шаг за шагом, как бы — черта за чертой.
Он убирает ногу, но все еще держит Инсина за волосы, как за поводок, так, что чувствуется давление; берет кисть и продолжает писать. Его слова раздаются в тишине, торжественные и отстраненные:
— Я исполнен любви. — Знаки идут левее позвоночника. Инсину кажется, что иероглифы прожигают кожу и прорезают кости. — Потому могу действовать с мужеством истинного воина.
— Иньюэ-цзюнь…
— Я бережлив, — безжалостно продолжает Дань Фэн, — и лишь потому могу умножить свою силу. И поскольку ты мой, твое послушание и есть моя приумноженная сила.
— Я не твоя собственность, — выдавливает из себя Инсин, возбуждение туманит ему голову.
— Разве нет? — преувеличенно удивляется Дань Фэн, тянет за волосы, заставляя запрокинуть голову. — Но ведь ты сидишь здесь, послушный моей воле и моим рукам. Мое развлечение и моя отрада.
— Великая страсть овладевает человеком, — говорит Инсин. Дань Фэн улыбается, Инсин слышит его улыбку в ответе:
— Но непоколебимая решимость делает человека свободным. Если хочешь кончить, займись этим сам. Я не буду тебя трогать.
— Иньюэ-цзюнь…
— Разве можно было бы назвать меня честным человеком, если бы я нарушал данное слово при первой же возможности?
Инсин стонет от разочарования и прижимает ладонь к паху.
— Если люди перестанут умничать, польза их возрастет многократно, — выдавливает он сквозь зубы. — Никто и так не назовет тебя честным человеком.
— Мудрый знает невыразимое и может говорить о том, что не видно простому глазу, — беспечно отвечает Дань Фэн и наклоняется ближе, чтобы заглянуть Инсину через плечо. Единственная точка соприкосновения — это слабеющая хватка Дань Фэна в его волосах. — Ну же, порадуй меня зрелищем, мое сокровище.
Инсин распускает пояс, торопливо сует руку в брюки и упирается затылком Дань Фэну в плечо. Зрение размывается по краям. Он сжимает член в кулаке.
— Дань Фэн…
— Вот так. — Тихий низкий голос отдается искрами в напряженных мышцах Инсина. — Лишь проявляя мягкость и податливость, можно достичь желаемого. Только посмотри на себя.
Инсин двигает рукой грубо и быстро, как делал бы в одиночестве. Он зажмуривается, но чувствует только запах Дань Фэна, слышит его дыхание около уха.
— Медленнее. — Инсин слушается, размазывая предэякулят по стволу. — Представляешь ли ты, что это я прикасаюсь к тебе?
— Нет, — резко отвечает Инсин. Мягкий смешок Дань Фэна касается его щеки теплым дыханием.
— Такой упрямый. Зачем тебе сопротивляться мне сейчас? Умерь свое рвение, упорядочь свой пыл. Представь, что это моя рука. Я не был бы так поспешен.
Дрожь скручивается у Инсина в суставах, мысли и слова разлетаются в стороны, как жемчуг с порванной нитки. Он меняет захват, трет головку большим пальцем так, как обычно это делает Дань Фэн.
— Вот так, — говорит Дань Фэн, довольно и хищно. В его голос подмешивается голодная хрипотца. — В смирении и гармонии мы обретаем сокровенное единение.
— В тебе нет смирения, — отвечает Инсин сквозь тяжелое сбитое дыхание, сжимает руку крепче и ведет сверху вниз.
— Как и в тебе. В этом наше сокровенное единение, не правда ли? — Дань Фэн кусает его за ухо. Инсин сбивается с ритма. — Теперь быстрее.
Инсин слушается, он все еще пытается подражать движениям Дань Фэна, и руку тянет от непривычной хватки, от общего напряжения. Он сглатывает, дышит прерывисто и поверхностно, пытаясь угнаться за разрядкой, которая не наступает.
Дань Фэн дергает его за прядь волос и вдыхает в самое ухо горячим колючим приказом:
— Теперь кончи для меня, моя радость.
Мир перед глазами темнеет и вспыхивает, как раскаленный металл. Инсин кончает со стоном. Дань Фэн обнимает его за плечи, скользит ладонью к затылку, тянет на себя и жадно впивается в потрескавшиеся губы.
Этот поцелуй ощущается как обещанное облегчение, как нежная ласка.
Как любовь.