Work Text:
Даниил никогда не представлял себе собственную свадьбу. Похороны — всегда да, по нескольку раз за день, благо жизнь подкидывала и продолжает подкидывать поводы. Но спроси его кто, как он видит первую брачную ночь, он бы вообразил что-то более традиционное.
Номер или мини-апартаменты в тихом районе Столицы, ненавязчивый интерьер, без всякой пошлости вроде шелкового белья. Никакой сортировки презентов и попыток вспомнить, кто что подарил.
В реальности половина немаленького в общем-то помещения завалена кухонной утварью, вышитыми рубахами и какими-то сундуками и свертками, постель засыпана рисом и зерном, а с улицы, несмотря на поздний час, все еще доносятся барабанный бой, смех, песни и чьи-то нетрезвые возгласы.
Можно только надеяться, что весь Уклад празднует свадьбу Главы на кургане Раги, а не водит хоровод вокруг свадебной юрты.
Даниил тяжело вздыхает. Он со многим смирился, жизнь в Городе вообще такая — учит смирению, но…
— А это зачем?
Артемий стоит перед ним с миской, наполненной чем-то красным, в одной руке, и с кистью в другой. Даниил понятия не имеет, что за символы рисуют на его обнаженной груди, но с удовольствием наблюдает за сосредоточенным лицом художника.
— Если Суок приглянется жених, она может войти в тело невесты, чтобы возлечь с ним, – поясняет Артемий, не отрываясь от процесса. – И дети потом народятся такие, что с них весь Уклад горючими слезами умоется.
— Но нам же это не грозит?
— Конечно не грозит. Спичка уже народился.
— Допустим, — Даниил протягивает руку и мягко приглаживает растрепанные волосы. — А если Суок понравлюсь я?
Артемий смотрит серьезно и протягивает кисть, но Даниил качает головой.
Ему не хочется пачкать светлую, всю в россыпях родинок кожу.
Хочется другого.
Взгляд липнет к обнаженной груди, к сильным широким плечам и бугрящимся на руках мышцам.
Сколько видел его обнаженным, а все никак не насмотрится.
Снаружи что-то происходит: пьяный смех, барабаны, крики, все стихает в одно мгновение, а потом голоса — преимущественно женские — затягивают какую-то печальную песню. Далекий от всей этой первобытной архаики Даниил вынужден признать, что это красиво.
— Для тебя поют, — Артемий будто читает мысли. — Это “уусын дуун”, или песня из двадцати пяти куплетов.
— И о чем она? — невольно интересуется Даниил. В голосах женщин слышится печаль.
— Ну, вообще это благопожелание для невесты: не забывать родные края, быть достойной женой, не позорить свой род, почитать родителей.
Даниил не находит нужных слов: отношения с отцом всегда были сложными, род, если верить тому же отцу, он опозорил еще когда предпочел военному билету студенческий, а про родные края и вспоминать не стоило. В Столице его ждал в лучшем случае арест.
— Когда они запоют про то, зачем унесли нашу одежду, переведи мне, пожалуйста, — Даниил все-таки забирает кисть и в несколько росчерков изображает на плече Артемия то единственное тавро, которое успел выучить. Мту Шэн. Другая сторона человека.
Это бесполезная работа. Суок совершенно точно выберет его. Да и кто бы устоял?
Артемий морщится, но в его глазах — улыбка.
— Далась тебе эта одежда. Это такая традиция, чтобы ничего не мешало молодым познавать друг друга. Не бурчи.
Даниил закатывает глаза. Они успели познать друг друга не один, не десять и даже не двадцать раз, поэтому кража вещей себя совершенно не оправдывает. И потом, как это — не бурчать?
— Плаща жалко, если что, — признается он. — Не хотелось бы утром обнаружить, что какой-нибудь одонг залатал им дыру в стене.
Половина юрт здесь и правда ветхие и старые, оставшиеся с прежних времен — затеянная Артемием реновация только-только началась и обещает продлиться до самого лета.
— Вообще приданным невесты положено мужнину юрту застилать. А дымовое отверстие покрывать войлоком.
Даниил выразительно выгибает бровь:
— И вовсе незачем так сразу психовать, — невозмутимо отвечает Артемий. — Даже если и так, я тебе завтра же закажу новый. Будет тебе свадебный подарок. Еще один.
При упоминании подарков Даниил коротко стонет. Он безмерно рад, что Уклад так уважает своего лидера, да только не Артемию ломать голову, куда девать всю эту груду добра, среди которой выделяется безусловный фаворит — деревянная статуя обнаженной пышнотелой женщины, восседающей на быке. Мать Бодхо собственной персоной.
— А почему у нее? — Даниил наклоняет голову, подыскивая слово, которое не оскорбило бы местное божество, и в конце концов сдается. — Почему три?
— Ну смотри: вот этой она вскармливает людей. Вот этой Tравяных Невест, чтобы они своим танцем помогали расти травам. А вот этой одонгов. Чтобы давали крепкое потомство. А то их мало, одонгов то, — пальцы Артемия поочередно касаются каждой груди идола, и Даниил отчетливо представляет эти пальцы у себя во рту. Вспоминает, что еще он может делать этими пальцами.
— А у одонгов есть чем? — не выдерживает Даниил.
— Ну у тебя же есть чем, – горячая широкая ладонь гладит его по бедру, и от этой нехитрой ласки каждый волосок на теле встает дыбом.
— Это ты меня сейчас червем обозвал? Знаешь, я вообще-то рассчитывал на романтический вечер.
— Черви — полезные, — пальцы Артемия перемещаются выше, мнут ягодицу. – А число три — священное, или, как говорят дети, волшебное. Когда к невесте засылают сватов, их обычно тоже или три или шесть — зависит от того, сколько у тебя родственников мужского пола. Женщинам нельзя.
Сам Артемий обходится без сватов.
Он появляется в Омуте поздним вечером, даже ближе к ночи. Снимает в прихожей пахнущую травами и костром куртку, садится на диван и делает заявление — внезапное, как ком подтаявшего снега, срывающийся с крыши дома, у которого Даниил останавливается покурить.
— Давай поговорим о будущем.
Даниил вспоминает, что А. писал из Мюнхена.
— Давай. Я слышал, немецкие инженеры работают над автоматической вычислительной машиной, а выдвинутая Семеновым теория цепных реакций позволяет предположить что…
Сердце пропускает удар. Даниил знает, что однажды это время придет и не строит воздушных замков. Но он все равно не готов.
— Ойнон, — Артемий неловко ерзает и смотрит куда угодно, только не на Даниила. — Так больше нельзя. Старейшины недовольны, да и без них понятно, что это не дело. Я Глава Уклада, молодым пример подавать должен, а мы с тобой все по углам обжимаемся, как стыдно сказать кто. В общем, — он резко выдыхает, будто готовится выйти в круг Суок против трех одонгов сразу, и торопится завершить мысль. — Пора с этим заканчивать.
— Хорошо, — коротко кивает Даниил. Про “обжимания по углам”, конечно, вранье — если не брать в расчет тот случай в Бойнях, так ведь не он покосился на ту пещеру и спросил: “Давай?” — в Омуте вполне уютная кровать. Но насчет всего остального Артемий, конечно, прав. Главе Уклада нужна жена, которая станет ему надежной опорой и даст новую жизнь роду. И если с первой задачей Даниил бы справился, то со второй были очевидные проблемы
— Что — вот так сразу? — лицо Артемия озаряется недоверчивой радостью, и Даниилу хочется вышвырнуть его за дверь. Хоть бы вид сделал, что расстроен. — Даже орать не будешь?
Даниил долго думает, что бы такое язвительное бросить в эту сияющую физиономию, но в итоге сдерживается.
— А как иначе? Все к этому шло.
Последнюю неделю Артемий ходит непривычно задумчивый и погруженный в себя, чаще обычного ходит в Шэхен — теперь понятно что к кому-то. Артемий приносит одеяло и просит его обшить, безмятежно улыбаясь в ответ на задумчивое: “Я не знал, что твирь можно курить”. Артемий спрашивает Даниила, есть ли у него войлок.
Войлока у Даниила нет. И Артемия теперь тоже. Эта мысль еще не дошла до сердца, но очень скоро она порежет его на части.
— Тогда пошли, ойнон. Теряем время.
— Куда?
На какое то мгновение в голову Даниила закрадывается мысль, что ему предлагают прощальный секс, но он ее отбрасывает. Это совершенно не в характере Артемия.
А тот смотрит на него с укоризной.
— Ойнон, ты же умный человек, почему дурак-то такой? К кургану Раги пошли, все наши уже там. Дети, талгур мой, Стаматины вроде собирались прийти, и Ева с Юлей.
— Допустим, — сдержанно спрашивает Даниил. — А я каким боком к этой компании? Я, кажется, не талгур, не ребенок и драку по высшему разряду, в отличие от Андрея, обеспечить вам не смогу.
—- Так у тебя самая важная роль, — Артемий смотрит на него, как сам Даниил — на санитарок из числа местных, когда ловит их за попыткой положить под матрас очередной роженицы нож — чтобы разрезал боль пополам. Очень скоро такой нож понадобится ему самому.
Даниил растирает виски и снова хочет сказать какую-нибудь грубость. “Если вам нужен шафер, или как там на языке Уклада называется друг жениха, то поищите кого-то, кого вы не трахали” подойдет. Разрыв отношений, нет, простите, обжиманий по углам, это отличный повод вернуться к церемонному “вы”. Но Даниил сдерживается и сейчас.
Он скрещивает руки на груди и возмущенно барабанит пальцами по плечу.
—- Вы с ума сошли? Я с места не сдвинусь.
Артемий непонимающе хмурится — густые светлые брови сходятся как два воздушных гимнаста под куполом цирка, а потом расплывается в улыбке:
— Аааа, по традициям Уклада хочешь? Би хара, это ты хорошо придумал! Заодно и стариков уважим.
Он подхватывает Даниила на руки и несет через весь город до самого кургана Раги.
Лицо у него такое счастливое, что Даниил, конечно, ругается, но очень-очень тихо.
— И все-таки почему именно три, а не восемь? — Даниил совершенно не верит в религиозные, эзотерические или мистические связи между числами и событиями. Он спрашивает, просто чтобы лишний раз услышать голос Артемия.
Сильные руки, чуткие руки — в словаре Даниила много слов для этих рук — смыкаются на его талии и прижимают к себе.
— На три части Бос Турох разорвал тело Суок, перед тем как ее поглотить, три дня понадобилось Первородной Матери, чтобы выпустить из своего чрева людей, — отвечает Артемий. Поцелуй в лоб, почти целомудренный, никак не вяжется с горячим шепотом, ввинчивающимся в уши. — И именно столько раз я планирую сделать тебя своим этой ночью. Хотя, знаешь, восьмерка мне нравится даже больше.
— Тогда нам имеет смысл биться в один счет, — Даниил выворачивается из его захвата и быстрым движением тушит лампу.
Некоторые разговоры лучше продолжать в темноте.