Work Text:
С праздника Рокэ ускользнул еще до первой перемены блюд. Графиня Савиньяк проводила его близоруким взглядом, зная, что он не вернется, но ничего не сказала. Только едва заметно качнула головой.
Садовые дорожки вились, петляли, но за полгода в Сэ Рокэ выучил их наизусть, и одна, присыпанная мелким речным песком, вывела его к старой груше. На высоте пяти бье от земли изгибалась прочная сухая ветка — Рокэ сбросил бархатный колет и надоедливый воротник и подпрыгнул. Кора неприятно потерлась о ладони. Подтянувшись, он забрался на ветку и устроился, прислонив спину к шершавому коричневому стволу.
Груша как раз заканчивала цвести: редкие оставшиеся соцветия свернулись и пожелтели, землю вокруг усыпали грязноватые лепестки. Словно постаревшая иссохшая невеста, пронеслось у Рокэ в голове. Отчаявшаяся дождаться жениха, но так и не снявшая белтой прохудившейся фаты.
Это было его потайное место, затерянное в огромном плодовом саду, куда даже в разгар лета садовники добирались изредка, если не сказать никогда. Соседние яблоньки заросли, рождали жесткий, хрустящий на зубах дичок, вишни покислели и сделались мелкие, как рубины в шкатулке графини. Это было потайное место, и делиться им Рокэ не желал: время от времени ему требовалось немного тишины. Немного одиночества. Он был уверен, что и маршал Арно, и графиня знают о его уголке, но согласно закрывают глаза — хотя бы этим они не походили на соберано, который никогда ни о чем не спрашивал, а после обрушивал на Рокэ неприятную правду. «Запрещаю вам взбираться на скалу по ночам», — сказал он как-то за завтраком, не поднимая глаз от солонины. Рокэ едва сдержал унизительные слезы обиды, кивнул. Вечером перерезал на гитаре струны и тут же пожалел: вспышка оставила его без отдушины.
Он решил, что расскажет Лионелю, когда будет покидать поместье, а до поры... Тот занятный юноша, неглупый, и несмотря на разницу в годах, рядом с ним Рокэ не скучал, наслаждаясь незнакомой прежде ролью наставника. Ли слушал его с восторгом, с каким сам Рокэ приникал когда-то к рассказам Карлоса, задыхаясь от обожания и восхищения. Карлос был мертв, и даже в крипте в Алвасете не покоилось его тела, праха его озорных черных глаз и улыбчивого рта. Рокэ остались только сказки о тварях.
Мысли о брате привычно всколыхнули в груди щипучую, докатившуюся до глаз волну. Рокэ зажмурился, досчитал до шестнадцати. «Выбрось! — приказал он себе. — Со скалы в море, в пену». Воображаемые гребни лизнули каменные выступы, прокричали чайки... Рокэ не заметил, как задремал.
Проснулся он оттого, что кто-то пристально и настойчиво глядел на него. Точно зверек в засаде.
— Вы не спите, — произнес совсем детский голос с южным эпинским говором. — Это хорошо.
Маркиза Эр-При привезла с собой четырех сыновей, которые для Рокэ разнились лишь годами. Этому было, наверное, около десяти: шелковые чулки, темные локоны, нарядные манжеты. Рокэ заметил, что туфли у того не перепачкались в песке.
— Как ты нашел меня?
Тот пожал плечами.
— В живой изгороди была прореха, и я подумал, что раз вас не могут отыскать, надо пойти туда, куда никто не пошел. Но вы дремали, и мне пришлось подождать.
— Долго?
Мальчик взглянул на солнце, прикрыв лицо ладонью.
— Побольше, чем четверть часа. Подали сладкое и затеяли игру в шарады. Вам нравятся шарады, маркиз Алвасете?
Те, что загадывали у огня родичи в долгую ночь — те Рокэ любил. Загадки Багряных Земель, сотканные из лжи и выдумки, где ответы множились и меняли обличья, как пересыпающий звезды небосклон. Курильницы выдыхали ароматы сандала, пачули и ладана, и подведенные сурьмой кошачьи глаза смотрели, не моргая. Рокэ выучил их манеру говорить: отвечать, не отвечая, намекать, оставляя воздух для догадок. Ему нравилось, что они зовут его своим, своей кровью.
— Ступай и скажи, что не нашел меня, — бросил он. — Как твое имя?..
— Робер, — с готовностью отозвался мальчик. — Но я плохо умею врать, сударь. Мама и Арсен сразу распознают, если я попытаюсь их обмануть.
— Не обманывай. Просто не говори.
Робер Эпинэ явно задумался: наклонил к плечу чернявую голову.
— И вам совсем не интересно? Вдруг вы отгадали бы?
Раздраженный, Рокэ спрыгнул с дерева, и Робер отшатнулся. Глаз, однако, не опустил, только вжал в плечи тоненькую шею. Рокэ приходилось как-то фехтовать с Арсеном, и сходство меж братьями проступало уже сейчас, невзирая на разницу в годах.
— Я... мог бы принести вам пирожное со сливками? Хотите?
— Не люблю сладкое, — солгал Рокэ. Соберано понравилось, когда он приказал унести горячий шоколад и налить вина. — Иди к матери и ешь пирожные. Отгадывай загадки.
— Я не очень-то сообразительный, — признался Робер и опустил-таки глаза. Вздохнул. — Совсем не как Мишель, который все помнит и думает так быстро, что мэтры не успевают дочитать задачу. Мне нравятся загадки, но только когда объясняют ответ.
Мальчишку следовало бы прогнать — прогнать и продолжить дремать в тишине, вернуться к недосмотренному сну. Но что-то остановило в горле Рокэ окрик, сдержало резкие слова. Он потер переносицу.
— Что-то же нравится вам, верно? — несмело спросил Робер, делая крошечный шаг навстречу и приминая каблуком грушевые лепестки.
— Кислое, горькое. — Рокэ осекся. — С чего тебя это беспокоит? Иди. Иди и не смей рассказывать, где я.
Он опустил ладонь Роберу на плечо и развернул того, как делал иногда мэтр Кокто, выписанный обучать его и близнецов танцам. Робер послушно, хотя нерешительно зашагал прочь. У яблони обернулся, но Рокэ сделал вид, что не заметил — ему никогда не давалось говорить с детьми.
Он влез обратно на грушу и вскорости позабыл и о Робере Эпинэ, и о шарадах, и о далеком празднике. У него не было с собой книги, и он позволил мыслям странствовать и струиться, затекать в дальние темные уголки. Он вспомнил о матери, чье лицо постепенно терялось, покрывалось пылью минувших лет, оставляя кружево мантильи на седеющей голове, негромкий голос, морщинки на узких сухих ладонях. Вспомнил портрет Рамона, незнакомого брата, на котором тот обнимал охотничью дайту, что пережила его на добрых пять лет. Затосковал по красному солнцу над желтым, выстывшим за ночь песком. Сэ было талигойским югом, зеленым и сочным, но подлинный жар обитал за Устричным морем. Накрывал пыльной пеленой шумный Агирнэ с уличными торговцами, базарами и тоненькими башнями, которые и в полдень хранили внутри прохладу. Рокэ снова чудилось, что соберано Алваро велит ему подниматься на борт, который должен вернуть его в место, что положено звать домом.
Когда он разлепил веки, уже опускались льдистые весенние сумерки. Рокэ надел отсыревший колет, выправил из-под ворота волосы. Он смутно надеялся, что гости перебрались в комнаты: дамы за шадди и разговором, мужчины за тонто. Тогда он избежит лишних расспросов: в прошлый наезд в поместье к нему отнеслись как к диковинному зверьку, которого привезли из Багряных Земель.
«Я недурно владею талиг, сударыня,» — сухо заметил он, когда графиня Ариго принялась удивляться белизне его кожи, называя его при этом «этот сын старого Алваро».
Но вместо карточных столов и светских бесед Рокэ обнаружил нарождающуюся панику: по саду, засветив ручные масляные лампы, сновали слуги. Маршал Арно стоял возле распахнутых парадных дверей — хмурился, сводя черные, яркие брови.
— Что приключилось? — спросил Рокэ, поднимаясь по каменным ступеням. — Или это новая игра? Если так, то она затянулась.
Маршал Арно не улыбнулся.
— Сын Мориса куда-то запропастился. Ищут который час, но — ничего. Знаю, все обойдется, но... — он дернул плечом с нехарактерной для себя неуверенностью. — Как пообещать?
Под языком скопилась слюна: вязкая, безвкусная, она скользнула в горло, как перед приступом тошноты.
— Который?
— Что?.. А, третий. Робер. Жозефина говорит, с ним уже случалось такое — уйти, никому не сказав.
Маркиза Эр-При полулежала в кресле, а рыженькая служанка то и дело подносила ей соли. Маркиза вздрагивала, принималась дышать тяжело, но — Рокэ видел, стоя у дверей, — не плакала. Сухие темные глаза часто моргали. Морис Эпинэ сидел у ее ног, держа ее ладонь в своей.
— Я пойду, Жозина. Пойду поищу его, хорошо?
Она стиснула его руку сильнее.
— Да, но, — она запнулась, — через минуту. Дай мне минуту, и я отпущу тебя.
Рокэ показалось, что он видит что-то, чего видеть не должен. Суетящаяся прислуга едва не сбила его с ног, граф Ариго оглядел его с осуждением, и Рокэ снова вернулся в сад. Маршала Арно у колонн больше не было, его место заняла супруга.
— Пойди к близнецам, они в малой библиотеке, — предложила она. — Оттуда все видно, я отослала их, чтоб не мешались. Они уверяли меня, что знают парк лучше всех, и рвались помочь.
— Буду ли мешаться я? — спросил отчего-то Рокэ, и графиня Савиньяк улыбнулась.
— Не мне, — отозвалась она.
Лампы Рокэ не взял — только завязал волосы, чтоб не цеплялись за ветки в заросших старых частях парка. Он шел по наитию, чутьем, стремясь представить, куда может забрести десятилетний мальчишка, о котором позабыли. Он пытался дать любопытству вести себя, но тщетно. Он ведь даже не нашел путь, что довел Робера до его заветной груши. Сумерки сгустились до ранней ночи.
Рокэ послеживал за луной, чтобы вернуться до полуночи, иначе чего доброго ринутся искать и его. Желтая, низкая, света она почти не давала, только служила часами, приколоченными к небесам. Иногда Рокэ пробовал коротко звать его: «Эй!» или «Отзовись!», но от звука собственного голоса делалось стыдно.
И затихнув после очередного выкрика, различил шаги: одни тяжелые и быстрые, вторые — легкие, едва поспевающие за первым неизвестным. Рокэ притаился: кто-то из слуг мог найти пропавшего маленького Эпинэ. Но мог — и Рокэ удивился, что эта мысль не пришла ему раньше, — и забрать. Чтобы выслужиться, чтобы втереться в доверие. Или по иной причине.
Рокэ усмирил сердце и успокоил дыхание: на его стороне была неожиданность. Он ждал приближения двоих, чтобы напрыгнуть на взрослого со спины, а уже потом он разберется, за дело ли. Он приготовился, сделался почти незаметным, как его учили на охоте на леопарда. Пожалел, что не взял ножа.
Он кинулся к кому-то рослому, смутно знакомому, но сильная рука остановила его, оттолкнув на влажную землю.
— Вы?! — бросил кто-то, поднося ближе свет.
Жермон Ариго носил модные столичные усы, которые франтовато подкручивались у концов, и волосы до самых лопаток. Слыл бретером и кутежником. Больше ничего Рокэ о том не знал, хотя годами они были близки.
— Это маркиз Алвасете! — подал голос Робер. — Прошу, не трогайте его.
— Да, граф Энтраг, сделайте одолжение и не слепите глаза.
Тот, отшагнув назад, протянул Рокэ руку, помогая подняться. Рокэ отряхнул штаны, ладони и взглянул наконец на нашедшуюся пропажу: Робер Эпинэ был цел и здоров, несколько встрепан. Отчего-то руки он держал у груди, как будто берег в них раненую птицу или полевку.
— Маркиза Эр-При моя тетка, — пояснил Жермон. — Я вызвался пойти с остальными. Нашел его в самой дальней части у пруда, слава кошкам, он не соскользнул по глине в воду, иначе...
Он поджал губы, и Робер виновато наклонил подбородок.
— Поясни маркизу Алвасете, отчего все собравшиеся ищут тебя который час.
Рокэ нахмурился. Звучало, точно и он в чем-то виноват, но Робер подошел к нему, отнял руки, которые держал у сердца, и раскрыл ладони: в перепачканных детских пальцах лежала горстка первой весенней жимолости. Местами зеленой, только тронутой синим по краям.
— Вы сказали, что не ешьте сладкое, но любите горькое и кислое... Так рано больше ничего еще не дает плоды.
Надо было ответить: Робер смотрел на него снизу вверх, и Рокэ чудилось, что много-много пар таких же темных глаз смотрят на него с разных сторон. Видимо, он оцепенел, потому что Жермон Ариго схватил его за запястье и протянул его руку. Робер ссыпал ему горсть.
От едкой кислинки неспелых ягод захотелось скривиться, но Рокэ жевал, пока не осталось ничего. На языке осел терпкий вязкий привкус. Рокэ сглотнул. Теперь на него глядели выжидающе с двух сторон, а что говорить, он не знал. Вернее, знал, но не привык.
Послышался лай собак и крики: слуги вот-вот найдут их.
— Вам понравилось? — спросил у Рокэ неуверенный, не сломавшийся еще голос.
Рокэ вытер рот пальцами. Пожал плечами. Произнес:
— А ты не из пугливых, раз пошел один. — Помолчав, добавил: — Что-то есть в тебе, Робер Эпинэ.
И несильно, но все-таки ощутимо щелкнул того по лбу.