Work Text:
Демоница вошла в пещеру и с наслаждением принюхалась. Её владения пахли дурманными травами и цветочными маслами. Кровью — только чуть-чуть. Некоторые из собратьев демоницы — глупцы! — обожали вонь как на скотобойне, но кровь сладка, только если лить её умеренно, и запах её острее, когда подчёркнут дымом благовоний.
Холодные камни под босыми ногами демоница тоже не любила — пол её пещеры на горе Чжо покрывал мягчайший мох. Пленнику вот, конечно, придётся постоять коленями на голой каменной плите, но этот блаженный дурень сам виноват в своём упрямстве.
Хотя он, должно быть, привычный — отсидел же в затворе, да ещё совершенно по собственной воле, добрых пару лет до того, как попался ей, и пещера у него была ледяная, ни мха, ни тем более шкур на ложе.
Когда она подошла, он висел на прикованных руках — колени неловко разъехались в стороны, голова повисла. Глаза были закрыты, но он, конечно, не терял сознания вовсе. Даже с запечатанными акупунктурными точками заклинатели его уровня очень живучи.
Демоница подумала лениво, что зря обходится с ним так мягко. Стоило бы связать ему руки за спиной и так вздёрнуть… хотя нет, слишком много потом возни, суставы одной истинной ци он сам себе не вправит, а лишние хлопоты демоница не любила, и калека на ложе ей нужен не был. Надо будет потом подвесить за руки, чтобы едва касался пола кончиками пальцев. Пусть потанцует для неё. Праведные отшельники так скучны и не умеют забавлять скучающих дев, если этих зануд не обучить прежде должным образом.
— Погляди на меня, — пропела она нежно, но он, конечно, не открыл глаз.
Демоница вытянула из-за пояса плеть. Узкая алая полоса проступила под тонкой тканью халата на спине пленника, потом другая, крест-накрест. Она пока оставила ему нижний халат — в полураспахнутых одеждах отчего-то он казался ещё соблазнительнее, всё равно они почти ничего не скрывали. У его глупой школы совершенствования имелись всё же и приятные стороны — например, эта их привычка легко одеваться, чтобы закалить тело.
Или раздевать какого-нибудь болезненного советника, выковыривая его из трёх слоев меховых плащей, тоже было бы приятно? Ладно, нечего отвлекаться от сегодняшней добычи.
Этот был прекрасно сложен — широк в плечах, узок в поясе. Она с наслаждением смотрела, как напрягаются мышцы сильных рук, когда он, вздрагивая от боли, невольно натягивает цепи.
И всё же он слишком спокоен, слишком тих.
Демоница снова обошла пленника и встала перед ним. Спереди его халат разошёлся почти до пояса. Хлестнула его снова, по груди, и улыбнулась, скорее угадав, чем услышав короткий стон.
— Открой глаза, — сказала она снова. — Даже если ты не хочешь видеть, как умирают твои братья, тебе придётся на это смотреть.
— Это всё морок, — пробормотал он быстро, но глаза тут же распахнул.
Демоница тихо засмеялась.
Глаза у него были светлые, тёплые, как дерево под солнцем.
— Их здесь нет, — сказал отшельник. — Тени, которые ты мне показывала прежде, — просто морок.
— Пока их здесь нет, — согласилась она легко. — Но думаешь, я не знаю, из какой ты школы? Даже если ты пока что покинул соучеников и уединился в горах, найти их очень просто. В провинции Цзинжоу только один великий орден…
***
— Цзинжоу, небеса, я совсем забыл…
— Там великий мор? Голод? Наводнение?
— Нет, нет. Просто нужно указать его величеству на расхождение в документах по Цзинчжоу.
— Брату-государю шестнадцатый год, Юаньцзэ! Он способен один вечер поразбирать бумаги без твоей помощи. И зачем ты вообще опять притащил работу в пьесы?
— Случайно. Прости.
— Значит, провинция не вымрет за эту ночь?
— Нет, Нин-эр. Всё хорошо.
— Тогда уймитесь, великий секретарь Ли.
— Подданный повинуется, ваше высочество. Но вы, простите, сами теперь отвлекаетесь. Почему секретарь?
— Не сбивай меня с толку, подлый заклинатель!
***
— Значит, ты поверишь, когда я брошу их тела тебе под ноги? С кого мне начать? С твоего шиди Юань Суна?
— Нет, — теперь он наконец поверил и страшно побледнел.
— Я даже, пожалуй, не стану сразу его убивать. Отрежу какую-нибудь мелочь. Пальцы, например.
— Нет.
— И что значит твоё «Нет»? Если ты любишь упрямиться, знай, что в такие игры я могу играть долго. В конце концов, я бессмертна. В отличие от твоих шиди.
— Не надо, — сказал отшельник надломленным голосом. — Не трогай их.
— «Не трогай их» — а дальше? Что же ты замолчал? Предложи мне что-нибудь взамен.
— Забирай мою силу. Я не успел дойти до следующего уровня, но я всё равно сильнее, чем шиди, тебе нет смысла тратить время на них.
— Ты знаешь, что мне нужно от тебя, — сказала демоница нежно. — Янская сила, о да. Ты знаешь, как ею поделиться.
Её узкая ножка скользнула между его раздвинутых колен — он не успел сомкнуть ноги, только запоздало дёрнулся, — откинула полу халата и победно рассмеялась. Исподние штаны тоже мало что скрывали. Она надавила пальцем ноги на его затвердевшую плоть.
— Значит, с путём воздержания у тебя не вышло? — пропела она тихонько, склонившись к его уху.
— Это чары, — сказал он обречённо.
— Чары, — повторила она, продолжая смеяться. — Мужчины так любят оправдываться. А заклинатели особенно. О да, ты зачарован, конечно. Моей грудью. Моими бёдрами. Губами. Признаться, я тоже…
Она склонилась ещё ниже. Он вдруг поднял голову, и она поняла, глядя на его покорно приоткрытый рот, что победила.
—…очарована. У тебя такой восхитительно непристойный вид в цепях, с восставшим янским корнем и полуголой грудью. Можно долго любоваться, — демоница сдавила острыми красными когтями его правый сосок. — Жалко, что он совсем ледяной. Нужно тебя согреть.
Коготок чуть сильнее надавил на кожу, оставив капельку крови.
Его сияющая белая кожа красива, как тонкий шёлк, как нетронутый лист бумаги. Как сладко будет оставлять на ней всё новые и новые следы!
Демоница слизнула кровь и поцеловала ранку, размазав густую краску со своих губ по его груди.
— Ты хочешь меня?
— Моё тело не повинуется мне, — сказал он тихо, — ты сама видишь. Если это не чары, значит, травы, которые ты жжёшь в курильнице. Но зачем спрашивать? Разве так важно, чего я хочу? Ты и так получишь, что желала.
***
— Это полынь? — спросил он тихо.
Пиннин нехотя оторвалась от его груди.
— Да. Тебе же не станет дурно от одного запаха?
— Нет. Запах я даже люблю. Полынь… и ещё что-то?
— Зачем ты спрашиваешь?
— Ты же не любишь, когда меняют благовония в курильнице. Я велел слугам никогда их не менять.
— Это я сама сделала. Там ещё другие травы… ну, знаешь, из тех краёв.
— Травы из степей Бэйцзян? Зачем, Нин-эр?
— Я устала бояться. Есть слишком много вещей, которых я боюсь.
Грозы. Любых резких звуков, особенно свиста. Любого внезапного порыва холодного ветра.
Он долго молчал, только очерчивал бесконечные круги большим пальцем на её ладони, потом прошептал наконец:
— Нет, Нин-эр. Ваше высочество. Вы бесстрашны.
— Пусть травы пахнут тобой.
***
Цепи рассыпались с тихим звоном на тысячи серебристых искорок, потом даже искры погасли.
— Раздевайся, — сказала демоница.
Он смотрел в изумлении на свои руки, на широкие ладони с резко проступившими жилками.
— Я не готова ждать слишком долго.
Отшельник распахнул халат, неуклюже передёрнул плечами, стаскивая его. Со штанами возился куда дольше — ему пришлось встать, чтобы снять их, а затёкшие ноги слушались плохо, и с завязками он от стыда мучился долго, а она слишком громко смеялась.
— На колени, — велела она снова, когда на нём не осталось ничего, кроме простой белой ленты в волосах. Он послушно опустился на колени снова, и она стала распутывать узел.
***
Юаньцзэ дома носил нефритовый гуань с белыми лентами. Странно, что она так поздно додумалась распускать ему волосы. Снять нелепую чиновничью шапку с крыльями — разумеется, он и сам от неё сразу избавлялся, — но без гуаня он смущался больше, чем без одежд, даже на шестой год брака. Его покойный наставник считал приличную причёску главным признаком благородного мужа, что ли? Пиннин, конечно, лишний раз не вспоминала про его наставника — просто смеялась, глядя на нечаянно зардевшееся лицо Юаньцзэ.
***
Как сладко рисовать на его коже!
Можно сочинять всё новые способы, подумала демоница, чтобы он вздрагивал от боли, как теперь, но так, чтобы боль не делалась чрезмерной, не превращалась в адскую муку, только в жаркое тёмное томление.
— Попроси меня, — прошептала она.
Он молча прикусил губу.
Ей было слишком лень снова грозить страшными убийствами его шиди — не теперь, когда он лежал на её шелках нагой и весь открытый перед нею. И, хоть он и снова замолчал теперь, в остальном он держал слово — не шевелился, ни разу не попытался отвести её руку, не мотал головой, когда она запускала пальцы в его разметавшиеся волосы.
Она наклонила свечу снова. Горячая тяжёлая капля стекала очень медленно. Воск был алый, точно свадебный. Отшельник молча следил за её движением из-под ресниц, но не шелохнулся, даже когда демоница, дразня, водила рукой над его грудью, выбирала место. Тихо всхлипнул, когда горячий воск обжёг сосок.
— Попроси меня, — сказала демоница.
— Зачем? — выговорил он вдруг очень ясно. — Ты и так знаешь.
— Ещё бы не знать, когда твоя плоть так красноречива. Но я хочу услышать.
— Ты и так получишь всё, что…
— Мне нравится. Когда ты стоишь на коленях передо мной. Когда ты лежишь подо мной и умоляешь.
Глаза он тоже больше не закрывал. От слёз они стали совсем светлые.
Свободной рукой демоница охватила его янский корень у основания и отвела от живота. Новая капля упала чуть ниже пупка.
***
Юаньцзэ всегда повторял: «Скажи мне, что делать».
В первую ночь она была так напугана, что не могла сказать ничего, и просто делала — толкнула его на кровать и села сверху. Он хотел её до дрожи, но покорно ждал, у него были тёплые глаза и ласковые руки, руки, которые могли прострелить лоб предателю насквозь — насквозь, небо, она видела! — а к ней прикасались с такой тихой нежностью. А теперь он даже не касался её вовсе, твердил: «Скажи мне когда», а потом бережно поддерживал её бедра.
На вторую ночь она вспомнила, как от чёрной, бездонной обиды чуть не искалечила ему руки тисками и заплакала, он гладил её по спине и плакал тоже.
— Старшая принцесса, — повторяла она, всхлипывая. — Великий секретарь. Позор. Ты-то от чего?
Но, конечно, она его знала — он человек, который сражается не хуже генералов и непреклонен с врагами, но может прослезиться, когда болеет щенок или шиди ломает руку, упав с коня. Или когда прикасается к её шрамам. На левой лопатке самый глубокий, а Юаньцзэ, как назло, сразу его задел.
— Не вини себя больше, — сказала она, прижав его голову к груди, — иначе мы оба сойдём с ума снова.
Про Чи Яня она рассказала потом. Может, месяц спустя. Как ей повезло, что спесь и стыд помешали Чи Яню отдать её для забавы кому-нибудь из своих воинов, а то и десятку сразу. Он не смел признаваться в своём бессилии: стая волков вмиг растерзала бы его. Как ей повезло, что он был пьян в ту ночь, когда грозил ей рукояткой кнута.
— Я знал, что ты одинока, — шептал Юаньцзэ, — о, знал, что тебя послали на муку, но никогда не мог представить…
Про ледяную воду она не рассказывала, но он давно догадался.
— Я должен был поехать в Бэйцзян.
— И умереть.
— Это даже хуже участи Цай Янь. А я ничего не мог — только «утешить словами преданья»…
— Ты спас мне жизнь, Юаньцзэ. Ты знаешь, как я люблю твою пьесу.
И тогда он неожиданно сказал:
— Я стану писать ещё.
***
— Слишком глубокий, — проговорил отшельник тихо.
Она даже не заметила, когда он успел поднять руку и коснуться её спины. Не успела понять, зачем он это сделал.
— Я слышал, что гора Чжо враждует с бэйцзянскими демонами.
— Не твоё дело. И я же запретила тебе шевелить руками.
— Ты запретила мешать твоим играм, но я не мешал. Шрам слишком глубокий — разве твоя сила не может его залечить?
***
— Юаньцзэ, ты совершенно не помнишь роль.
— Отчего? Если отшельник полюбит демоницу парой страниц раньше, пьеса не станет хуже.
— И шрам уже заметно поблёк. Эта, знаешь, новая мазь, которую раздобыла А-Син…
— Да. Прости.
Пиннин приподнялась на локте, долго смотрела на Юаньцзэ: на зацелованный припухший рот, влажные ресницы, на раскрасневшиеся, как вишни, соски, алые пятна присохшего воска на груди. Осторожно счистила ногтем одно из восковых пятнышек.
Пиннин придумала сначала буддистского праведника, но потом решила, что Юаньцзэ слишком набожен для таких сюжетов; пусть уж лучше пишет про заклинателей. Буддисты к тому же слишком лысые. Конечно, он мог бы быть мирским учеником…
— Всё же я безумна, — сказала Пиннин задумчиво.
— Безумные старшие принцессы похищают красивых студентов, — улыбнулся Юаньцзэ, — а вы довольствуетесь играми со стареющим великим секретарём.
— Стареющим! Тебе едва тридцать лет, не гневи небеса. И ты всё ещё самый красивый победитель императорских экзаменов.
Он забавно отвёл глаза, как тот юный мальчик, что когда-то пришёл обучать её каллиграфии.
Она капнула на ладонь цветочное масло, стала растирать ему виски. Юаньцзэ уверял, что голова уже не болит. Не лгал: он всегда стряхивал с плеч ежедневные заботы, когда стоял перед ней на коленях или позволял связывать себя, и это тоже отчасти примиряло Пиннин с собственным безумием.
— И скоро ты допишешь ту новую пьесу? Про музыкантшу из Тёмного Рая и стража ледяного дворца?
— На праздники, — забормотал Юаньцзэ, — столько дел под конец года, прости.
— Да уж я вижу, что ты которую ночь не спишь. Но мы всегда можем попробовать — ну, без текста.
— Только знаете, ваше высочество, вы уверены, что героиня должна играть на кунхоу?
Его рука скользнула по её бедру. Определённо стареющий великий секретарь не слишком стар, чтобы начать заново прямо сейчас.
— А что?
— На кунхоу вы играете даже…
— Молчи, подлец!
—…чуть хуже, чем на цине.
— С тех пор, как ты выправил мне почерк, — прошептала Пиннин, наклонившись к его пылающему уху, — осталась только одна пытка, которая тебя по-настоящему пугает. О да. Значит, кунхоу.
взять код
<a href="https://archiveofourown.org/collections/2026_textsME"><img src="https://images2.imgbox.com/7c/63/ipwvrwOQ_o.png"></a>