Work Text:
Пока закипает чайник, можно много всего успеть.
Главное - знать, что и как делать.
В какой последовательности.
Тут очень важна отработанная годами система, понимаете?
Пять минут. Это целых триста секунд. Просто куча свободного времени, если так подумать. Особенно, когда пропустил все будильники и потом долго не мог выбраться из теплой постели. Тут нельзя размениваться на всякие бесполезности. На влипание в кафельный кухонный фартук, изъеденный трещинами, например, или опасно горячий поток пара, бьющий из чайного носика, или пузырьки кипящей воды через мерную стекляшку в боковине.
Раньше на эти пять минут у Дайшо был расписан план.
Простой и лаконичный. Хороший такой план для типичной такой жизни. Идеально ложащийся в отработанную систему, понимаете.
Вода долго вливается тонкой струйкой в полость, бесконечно тянется из фильтрованного краника и-
Обратный отсчет начинается после того, как вдавливаешь залипающую кнопку старого синего чайника (с третьего раза), и она загорается красным. Дальше - все по схеме.
Включить телевизор на национальный канал с утренним эфиром новостей, прибавить громкость - чтобы было слышно даже в ванной. Трескотня приятной ведущей заполнит лишнее пространство квартиры и даст сосредоточиться. Отличный информационный фон. Плюс, прогноз погоды. Плюс, есть на кого огрызнуться если что.
Пока секундные стрелки наматывают свои обороты на циферблате старых настенных часов в коридоре, Дайшо успевает умыться. Окунается весь сразу - с головой под холодную струю воды - и ждет, пока от затылка к челюсти не начнет расползаться костяное онемение. Это всегда б-бодрит.
Оранжевая щетка, мятная паста - чистка зубов (и клыков). Хмурое нечто из запыленного зеркала пялится бесконечно угрюмо, капая мокрыми волосами-сосульками на футболку. Напоследок непременно нужно оскалиться неприветливому уроду и отсалютовать средними пальцами. А то чо он.
Обратно в кухню - и можно еще успеть выкурить первую сигарету.
Дайшо всегда успевал. Лез в карман спальных штанов в красную клетку, вытягивал мятую пачку и, облокотившись бедром о стойку - напротив чайника - прикуривал. Зажав фильтр в зубах, чтобы освободить руки, лез за любимой черной кружкой и жестяной коробкой чая. За настоящей цейлонского заваркой, потому что в положении Дайшо пить пакетированный кошмар равносильно смертоубийству.
Три чайные ложки рассыпчатого черного - в стеклянный пузатый заварник, две сильные затяжки - бычок в пепельницу. Диньк - закипел. Вот так и начинался новый день
Раньше, до появления в этой квартире Конохи Акинори, у Дайшо был расписан план на время, пока закипает чайник. Теперь пять минут между включением и выключением всегда протекали по-разному.
План Дайшо идет трещинами.
Коноха вливается незаметно, втискивается. Меняет правила игры в свою пользу и, в конце концов, приживается.
В квартире теперь стоит непривычная тишина - Коноха не любит по утрам смотреть новости - предпочитает узнавать из ленты Твиттера и зачитывать забавные заголовки вслух. Сугуру не возражает.
Он влюблен в этот маленький ритуал.
В духе Конохи - поедание вчерашнего торта прямо с подставки, стоя над раковиной. Ни капельки не смущаясь, что все лицо и руки по локоть в креме.
Кухонный шкафчик заполняют бумажные коробки всех расцветок и торговых марок. Коноха пьет пакетированный фруктовый чай с молоком и сахаром, совершенно не замечая, как передергивает Дайшо от ужаса.
Иногда Коноха просто обнимает его сзади. Или подлезает под бок, и они стоят так, влипнув в друг друга, слушая бурление воды. Сугуру закрывает глаза и растворяется в теплом спокойствии. Вместе с распластанными по спине пальцами приходит ощущение наполненности. Сугуру чувствует себя целым.
В первый раз было очень странно осознавать, что тратить полезные минуты на это весьма и весьма приятно.
Опытным путем выяснилось, что очень неплохо можно все это время проваляться в кровати.
- Пойдем полежим пока, а, - как-то утром спрашивает Коноха, стоя босиком на кафельном полу в кухне. Он перетаптывается с одной ноги на другую, забавно шлепая голыми пятками и кутаясь в старую застиранную толстовку.
- У тебя тут так холодно.
Дайшо устанавливает чайник на базу и глядит на Акинори задумчиво - старый план все еще существовал хотя бы чисто гипотетически.
Коноха крупно дрожит плечами и смотрит из-под растрёпанных волос хмуро.
Зимой на кухне и правда холодно, справедливо замечает Дайшо, особенно по утрам, особенно босиком на выстуженном полу. Озноб Конохи передается через касание мурашками, дыбящими волосы на руках и под затылком.
- Давай полежим, - идет на уступку Сугуру, представляя, как они поглубже зароются в пуховые одеяла, переплетаясь руками и ногами и согревая друг друга. Как горячее дыхание Конохи будет теплить ему лоб, а он сможет уткнуться носом ему в шею и вдыхать его запах.
(Сугуру так нравится как пахнет утренний Акинори: сном и теплом).
Всего-то пять минут, соглашается Дайшо. Подумаешь.
Они так и заснули снова, уткнувшись друг в друга.
Следующим утром Коноха задумчиво зависает над тремя полупустыми коробками хлопьев и Дайшо не может удержаться - зарисовывает его профиль прямо на коробке из-под пиццы.
Коноха еще долго посмеивается, рассматривая набросок, сделанный синей шариковой ручкой. Но потом бережно отрывает этот край и убирает в кухонный ящик под полотенца. Дайшо примечает это украдкой и бережно сохраняет в памяти.
Никогда нельзя было угадать, что учудит спросонок Коноха.
Он мог наскочить бурей, вдавливая в столешницу. Накрыть поцелуем, быстрым и сразу глубоким. И засунуть руку в спальные штаны, сдавливая проснувшийся член. И продолжать целовать, прихватывая и всасывая язык, покусывая и оттягивая нижнюю губу. А Дайшо только оставалось бы цепляться за каменные края, падая в яркий водоворот, где смешивалось красное и белое от ласкающего неба чужого языка и горячей крепкой хватки, сжимающей мокрую головку.
Реальность начинается с хлопком поясной резинки по животу и теплому вздоху куда-то под подбородок. Дайшо опускает задранную к шкафчику голову, отхватывая внезапную ноющую боль в затылке. Коноха с довольной ухмылкой моет руки справа и бодро подмечает:
- О, закипел.
Коноха мог подробно расписывать, что ему приснилось и воспроизводить анализ сновидения по Фрейду прямо в режиме онлайн. Дайшо обычно угрюмо молчит в такие моменты, потому что утром коммуникативный скилл дает сбой. Иногда он может себе позволить вбросить ехидное замечание в ответ на особо идиотскую логическую цепочку, и тогда Акинори непременно бьет его в плечо со смехом и говорит, что он абсолютный придурок. А потом снова целует. И это тот самый тягучий утренний поцелуй еще до того, как почистишь зубы - ужасный и прекрасный. Очень острый и неприятный на вкус, но до безумия нежный. При всем кошмаре, Дайшо обожает мысль, что поцелуй – первое важное действие, которое они делают в начале дня. Мысль об этом скручивает ему желудок.
Дайшо плохо даются воспоминания о том, как он жил до этого самого утра.
Тяжело вспоминается, как его утро начиналось с чашки чая и сигареты. Потому что сейчас его заставляют есть хлопья, кашу или блинчики. Потому что сейчас ему рассказывают новости, и он их слушает. Потому что сейчас есть кое-что, что дает понять: каждый день абсолютно неповторим и заслуживает воспоминание, а не пересекающую черту на календаре, прицепленном магнитами к дверце холодильника.
Дайшо не хочется терять это новое и временами просто ужасающее, что привносит с собой Акинори.
Ему страшно признаться, но он не хочет снова вспоминать и возвращаться к отработанной и удобной системе.
Коноха сидит на стуле, поставив одну ногу на сидушку и опустив на поднятое колено подбородок. Розовощекий, встрепанный со сна и завернутый в полосатый плед, он похож на милого хомячка. Сугуру наблюдает, как солнечный свет пробивается сквозь кухонные занавески и путается желтыми пятнышками в пшеничных прядях на затылке Акинори. Это, наверное, самое красивое, что он видел в жизни. А ведь он смотрел оригиналы Боттичелли в Италии.
В сумеречной голубизне раннего утра это все кажется чем-то волшебным, чем-то невероятным и магически завораживающим. Чем-то, что точно имеет отношение к Конохе.
Сугуру разворачивается на своем табурете к плите, поджигает ближнюю газовую конфорку и прикуривает от нее сигарету, туша огонь.
Чайник начинает шуметь чуть громче, а Коноха чуть хмурится, продолжая рассказывать свой сон:
- А потом я полетел, понимаешь. То есть, не на крыльях, а, просто очень быстро разбежался и…
Ментоловый дым обжигает горло и выстуживает легкие. Дайшо ухмыляется.
- … потом я чуть приподнялся над землей, несясь вперед. А над оградой меня ждал ты.
Коноха вздыхает и трет переносицу. Рядом с ним стоит огромная голубая чашка, из которой выглядывает хвост чайного пакетика с шоколадным вкусом. Рядом стоит пакет молока.
- Мы уже давно вместе. – Говорит Дайшо, затягиваясь:
- Давай поженимся, что ли.
Он собирался сделать это не так, не сейчас, по-другому.
Но…
Но.
Коноха замирает, смотрит недоверчиво. Дергает головой и строит сложное выражение лица.
- А? – Говорит он. Левая бровь подскакивает вверх, вертикальная морщина разрезает лоб.
Чайник гудит сильнее, можно расслышать как в его нутре кипит и бурлит горячая вода.
С треском тлеет сигарета.
На Дайшо вдруг накатывает. Может так действует нежный свет восходящего солнца, может утренняя тишина квартиры. Может это все доверчивый Коноха, совершенно беззаботно развалившийся у него дома, завернутый в его плед.
Почему-то он уверен, как никогда, в том, что чувствует. Что странно, уверен даже в том, что момент подходящий. Даже ущербный ссыкливый голос не скулит в глубине о том, что это по-мудацки, и лучше бы Конохе бежать отсюда подальше.
Наверное, все потому, что нерегулярная и спонтанная жизнь с Конохой всегда кажется идеальной. Такой, как надо. Как будто он не знал, но так и должно быть.
Ничто не вызывает отторжения, негодования и неприязни.
Даже ублюдочный химозный чай кажется на своем месте, идеально вписывается рядом с железными расписными банками Дайшо.
- Выйдешь за ме-
- Да! - Выпаливает Коноха, подаваясь вперед. Плед спадает с его плеча, оголяя нежную голую кожу в вырезе футболки. Глаза у него горят и выглядит он так же, как на корпоративной викторине, выкрикивая ответы на вопросы раньше остальных.
Стул с грохотом падает, когда Коноха резко с него срывается.
В следующую секунду Дайшо вбивают спиной в столешницу. На колени опускается знакомая тяжесть. Сигаретный дым застревает в горле, когда ему выкручивают волосы на затылке.
- Если ты так пошутил, я тебя убью, - предупреждает Коноха.
У него пылают щеки и сияют глаза. И он так восхитительно прекрасен, переполненный чувствами и бурлящий счастьем. Коноха светится изнутри, улыбаясь как идиот.
Дайшо вдруг осознает, что Коноха так выглядит из-за него.
И что это взаимно.
И что…
Диньк.