Work Text:
Лалли не знает, когда решил, что нужно делать хоть что-то. Когда он рухнул на дно ямы, сверху нависал тролль и казалось, что через секунду он умрёт, — не успел подумать ничего. Но через десять секунд Сигрюн уже вытаскивала его из ямы, всего залитого кровью чудища, которому она разворотила клинком полтуши, — тогда мелькнула мысль, что обидно было бы так ничего и не успеть. Так ничего и не сказать. (Что именно он хотел бы сказать Эмилю — сам толком не понимал.)
Или, может быть, чуть позже, когда случайно на мгновение поймал взгляд Эмиля — и показалось, что тот тоже понял то «через секунду» и ему это не понравилось.
Вечером, когда они встали на привал у ручья, Миккель сказал ему строго: «Иди мойся», — а Эмилю: «Помой ему голову...» (нормально? хорошо? тщательно? — последнее слово Лалли не понял). Но Эмиль выглядел то ли недовольным, то ли усталым и не спешил делать, что сказано, так что Лалли мотнул головой:
— Не нужно. Я сам. Я... — несколько секунд перебирал в голове шведские слова и всё-таки выудил нужное: — Стараться. Совсем стараться.
Стараться пришлось долго: ладно кожа, но с волос засохшая троллья кровь отмывалась с трудом, а без тёплой воды — ещё хуже, да и окунать голову в маленький водопадик в ручье было не слишком удобно. Скользкие шаткие камни под ладонями, холодная вода — пальцы начинали стынуть, и хотелось бросить это дело, оставить как есть. Подумаешь, немного присохшей грязи. От неё не будет никакого вреда. Но он сказал Миккелю, что справится сам, и не хотел, чтобы тот — сейчас или потом — заставлял Эмиля помогать ему.
...если бы Эмиль сам предложил — он бы согласился.
В экспедиции Эмиль так делал. Сам предлагал помощь; сам заговаривал с ним, приносил миску с едой, поправлял растрепавшиеся волосы или сбившееся одеяло. Но не сейчас.
А если бы он попросил помощи — Эмиль согласился бы помочь?
Этого Лалли тоже не знает.
Но знает, что когда солнце уже почти скрылось за лесом, а он подошёл к Миккелю и, наклонив мокрую голову, хмуро спросил по-шведски: «Достаточно?» — тогда уже решил, что нужно попробовать хоть что-то.
Если Эмиль совсем разочаровался в нём, это не поможет, но... Нужно попробовать.
***
Лалли вспоминает: как Эмиль приносил ему миску с едой, накидывал на плечи куртку, поправлял одеяло, как разговаривал с ним на шведском (он не понимал почти ничего) – а потом и на финском с ужасным акцентом. Когда Эмиль хотел, чтобы они были друзьями, то делал всё это. Если Лалли будет делать так же, поймёт ли Эмиль, что он тоже хочет?..
Он собирается попытаться. Аккуратно, тщательно и последовательно, так, как проверяет местность на разведке. По списку.
О чём говорить с его запасом слов, Лалли не может придумать, так что говорит просто «Доброе утро» и «Спокойной ночи» — Эмиль смотрит на него слегка удивлённо, но обычно отвечает.
С одеялом тоже не очень получается, потому что кто летом спит под одеялом? Но Эмилю часто не везёт, когда они бросают жребий, кто не поместится в палатку и будет ночевать снаружи, — так что Лалли решает, что как-нибудь предложить ему поменяться будет подходящим вариантом.
…наверное, его шведский ещё совсем плох, потому что Эмиль не понимает, чего он хочет. Лалли пытается объяснить, мешая финские и шведские слова, Эмиль втолковывает ему что-то своё, — невнятный спор затягивается, и в итоге Сигрюн выталкивает из палатки обоих.
Лалли замечает удивлённый взгляд Эмиля, когда устраивается на траве под нависающей козырьком скалой, но не может придумать, что ещё сказать, и просто желает ему спокойной ночи.
Через пару дней он натыкается в болоте на морошку и снова набирает полную горсть. Только теперь — никакого Миккеля с «О, прекрасно, пригодится заварить в чай!». В этот раз Лалли знает, куда девать эти ягоды: в лагере идёт прямо к Эмилю, протягивает их ему в сложенных чашечкой ладонях. Тот смотрит заинтересованно, берёт одну, — тогда Лалли спрашивает:
— В Швеции... это есть?
— Ага, — кивает Эмиль. — Есть. Hjortron.
Незнакомое слово, но можно догадаться — название на шведском, и Лалли трогает янтарные бока кончиками пальцев, говорит по-фински:
— Морошка, — а потом снова переходит на шведский: — Можно ещё. Всё тебе.
— Спасибо, — неуверенно отзывается Эмиль и подставляет свою кружку, чтобы пересыпать ягоды. Лалли надеется, что они ему понравятся: медово-сладкие, ароматные — он ведь старательно выбирал самые спелые. Морошку собирать проще, чем слова: шведские (норвежские, датские) он только и может, что вылавливать из чужих разговоров, угадывать значения.
Но ведь только что он узнал шведское слово. Хоть и не очень нужное. И не очень хорошо запомнил. Осенённый внезапной идеей, Лалли указывает на первое, что попалось на глаза — на палатку, — и спрашивает:
— Шведский имя как?
Стоило бы сказать «название», но он не знает нужного слова, и его не выспросишь вот так, показывая пальцем.
— Tält, — через пару секунд отвечает Эмиль, Лалли повторяет за ним — а он вдруг спрашивает в ответ: — А финский?
— Палатка, — сообщает Лалли — и осторожно, уголками губ, улыбается. Он всё-таки придумал, о чём можно говорить — хоть немного.
***
С едой сложно — Эмиль никогда не пропускает ни завтрак, ни ужин, у котла оказывается чуть ли не первым. Но подходящий случай подворачивается, когда он заьдень устаёт настолько, что засыпает, прислонившись к дереву, прежде, чем Миккель заканчивает с готовкой. Тогда Лалли берёт вдобавок к своей миске вторую и идёт его будить.
Присаживается на корточки рядом, всматривается в спокойное лицо. Золотистые волосы на рыжеватой коры сосны, лучами заходящего солнца тоже чуть подкрашенные в рыжий, — мелькает мысль, что это красиво, и Лалли немного медлит будить, смотрит. А заметив на стволе дерева потёки живицы, поблескивающие в свете заката, хмурится: Эмилю не понравится, точно не понравится, если у него волосы слипнутся от смолы, как же он так неаккуратно? Отставляет свою миску и тянется проверить: может, обошлось?
Нет, не обошлось, некоторые прядки испачканы. Немного? Кажется, да.
Лалли прикасается очень осторожно, но Эмиль всё равно просыпается, дёргается спросонья — рукой по миске: суп расплёскивается ему на рукав и на штаны, на колено Лалли, а в основном на землю.
— Jävlar!
Лалли не знает, что именно значит это выражение, хотя слышал его уже не раз, — но это точно ругательство.
Нужные слова не приходят в голову, так что он просто вскакивает, оставив свою миску Эмилю, и сбегает. С этим пунктом списка, похоже, он полностью облажался. (С запозданием доходит, что надо было извиниться. Хотя бы на финском, это-то слово Эмиль наверняка уже знает.)
***
Он посидит тут ещё немного. И ещё. Пока все не улягутся спать — наверное, сообразят, что не надо бросать жребий и сегодня снаружи палатки ночует он. Наверху ветер шумит в кронах деревьев, рядом с тихим плеском сбегает по камням очередной ручеёк — настолько маленький, что воду из него получалось набирать только кружкой. Резные листья папоротников над водой — чуть покачиваются в слабых дуновениях, ещё влажные от недавнего дождя. Ствол поваленной берёзы, на которой он сидит, тоже влажный, но кажется чуть тёплым, будто его успело нагреть выглянувшее к вечеру солнце. Лалли бездумно поглаживает облезающую тонкими полосками кору, чертит на ней ногтем линии, узоры и буквы (хорошо, что он не исландский маг, а то вот так начертишь что-нибудь в задумчивости, а оно взорвётся или загорится...).
Шаги идущего к нему от лагеря человека он, конечно, слышит. И, не оглядываясь, угадывает — кто? Миккель шагает шире и тяжелее, Сигрюн — обычно быстро и резко, почти бежит, да и не стала бы она подходить, просто окликнула бы; Рейнир понимает, что не умеет ходить по лесу, ступает медленно и осторожно; Эмиль тоже не умеет — но редко про это вспоминает. Вот зацепил ветку, запнулся, поскользнулся на влажном мху... Эмиль не умеет ходить по лесу и не пытается научиться.
Останавливается рядом, шумно переступает с ноги на ногу, прежде чем сказать:
— Ты не поел.
Лалли чуть пожимает плечами: есть не больно-то и хочется. Он собрал горсть брусники и шикши, нащипал кислицы — можно сказать, что перекусил немного, и вполне подождёт до завтрака. Не есть целый день — ничего особенного, к тому же...
— Да. Я сам виноват — опрокинул свою миску, — он отвечает на финском, не особо заботясь о том, насколько Эмиль его поймёт. Всё равно по-шведски он бы это не сказал: из нужных слов сейчас может вспомнить только «миска».
Но Эмиль, кажется, понял достаточно. Вздыхает:
— Кто ещё уронил. Вот, держи. Поешь всё-таки.
Протягивает ему миску, где осталась ещё почти половина супа — уже безнадёжно холодного, с плавающей на поверхности парочкой комаров.
Лалли хочется что-то сказать Эмилю, что-то объяснить, но он не знает, что и как, так что просто говорит:
— Спасибо, — а потом ещё: — Извини.
Тот отвечает невнятное «Не за что» — видимо, и на то, и на другое, — садится на бревно рядом с ним, и похоже, что совсем не сердится за испачканную одежду. Совсем не торопится уйти. Будто ему нравится сидеть тут, у крошечного ручейка, под шелестящими листвой осинами, подставлять лицо блуждающим пятнам солнечного света; смотреть искоса — и иногда видеть ответный взгляд.
Хочется улыбаться. И сказать что-нибудь. Или, может быть, дотронуться.
Лалли ставит пустую миску на бревно и осторожно опускает голову Эмилю на плечо. Тот удивлённо вздыхает — и подвигается так, чтобы ему было удобнее.
Нужно ещё рассказать про смолу в волосах, думает Лалли. Но позже. Немного позже. Пока можно немного помолчать.