Chapter Text
На бескрайних просторах Севера свирепствует пурга.
Голодная и жадная до всего живого, она несется, закручивая вихри и набирая обороты с каждым новым скачком.
Выросшая в далеких, заснеженных горах на самом севере острова, она тихо и осторожно продвигается вперед, захватывая все больше и больше земель, воет и мечется от голодной злобы на уснувших, укутанных снежной шубой равнинах. Пурга носится между мощными елями, кусает привыкших к морозам желтоглазых волков, остервенело бьется в занесенные снегом двери маленьких домиков в опустевших деревушках. Тянется к свету и теплу, сама не зная зачем. Словно верит, что рядом с ней что-то может выжить, что найдется смельчак, который рискнет своей шкурой и выстоит под ядреным натиском ледяных ветров.
Пурга, точно злая, привыкшая к нелюбви собака, которую невозможно приручить, кусает каждого, кто попадается ей на пути. Швыряет в него снегом, сбивает с ног ветрами, проверяет на прочность того, кто по глупости решает бросить ей вызов.
Поэтому когда на белоснежных бесконечных просторах появляется одинокая крохотная живая точка, пурга кидается на нее с особенным остервенением — это ее мир, ее ледяные, мертвые владения.
Тук-тук-тук-тук — бешено гоняет кровь сердца человека и восьмерых собак посреди бескрайней тишины. Нарта скрипит по снежному насту, собаки несутся вперед на удивление тихо, перемалывая лапами снег. Погонщик-каюр кричит что-то собакам сквозь очередной порыв ветра, и те рвутся вперед еще отчаяннее, словно надеются, что где-то там их ждет тепло. Тропу, проложенную на снегоходах, уже давным-давно замело, и собаки рьяно тянут нарту вперед, кажется, на одном едином для всей упряжки желании выжить. Вожак — золотистая небольшая лайка, — несется сквозь вьюгу широкими, быстрыми скачками, почти ничего не видя перед собой. Принюхивается, сбавляя шаг, и снова порывисто тянет всю упряжку вперед по пустой равнине мимо вековых елей. Собаки на пару мгновений сбиваются с шага, тревожно подвизгивают и сторонятся леса — вожак меняет курс самостоятельно, уводя их все дальше и дальше от серых, желтоглазых теней, скользящих между спящих под снегом деревьев. Нарту немного заносит на повороте, но каюр успевает сместиться и приподнять одно из полозьев, облегчая собакам вес — тоже понимает, что в лес соваться не стоит.
Каюр жмурится от очередного ледяного порыва ветра, тревожно оглядывается, но скорости не сбавляет. Из-под капюшона с меховой опушкой виднеются только его глаза с заиндевевшими ресницами, красный от мороза нос и выбившаяся светлая, покрытая инеем прядь волос. Пурга кусает его яростно, жадно, застит снегом глаза, пробирается под самый воротник и радостно ждет, когда же, когда он остановится? Когда его силы закончатся? Когда человек не справится, разожмет руки и упадет с саней, отпуская упряжку в свободное плаванье? Пурга заливисто завывает, глядя, как каюр крепче впивается руками в спинку саней. Его голос дрожит, пурга подхватывает его, точно мячик, и отбрасывает ветром в сторону. Вожак на секунду оглядывается на своего хозяина, чутко вглядывается в темную, запорошенную массу леса.
Лес похож на темную массу, мутный блик солнца на горизонте почти не виден за бесконечным снегом. Лайки жалобно скулят, но все еще послушно бегут за вожаком, который, кажется, уже перестал пытаться искать дорогу, и только рьяно уводит упряжку все дальше от леса. Каюр не видит желтых глаз в лесу, но доверяет своему вожаку безгранично.
Пурга бросает ему в лицо новый ворох снега, и радостно заглядывает в глаза: ну, ну, боишься? Готов сдаться? Ну же, ну же, будет совсем не больно. Под снежным покровом тепло умирать.
Человек жмурится, угрюмо сводит большие, покрытые инеем брови, а когда открывает глаза вновь, то пурге остается лишь злобно взвыть — не боится. Не напугала. Она остервенело вгрызается в каюра порывом ветра, но убить бешеный, дикий азарт в глазах не может все равно.
Человек горит.
Риском, любопытством, опасной игрой на грани жизни и смерти.
И пока сердце его горячее печи, пурге до него не добраться.
Вожак получает пригоршню снега в раскрытую пасть и чуть замедляется, отфыркиваясь. Остальные собаки сбиваются с ритма, начиная громко, панически лаять.
— Хайк! Хайк! — кричит сквозь снег каюр, подгоняя упряжку вперед.
Вожак мнется еще пару лишних мгновений, выбирая верный путь, а затем кидается очертя голову куда-то в самую гущу снежного вихря. Каюр сгибает ноги, балансируя на запятках, снова приподнимает одно из полозьев, чтобы облегчить собакам крутой поворот, и все еще не сдается.
Пурга гонит его упряжку мстительно, жадно, прикусывая несчастных собак морозными ветрами, пытаясь сбить вожака с толку, застилая ему глаза, и тот наоборот рвется еще сильнее, утягивая упряжку следом за собой. То, что снег под лапами стал не таким надежным он ощущает не сразу. Пурга на мгновение расчищает перед его глазами путь, с жутким подвыванием демонстрируя черную бескрайнюю дыру обрыва впереди, и с наслаждением смотрит, как перепуганная собака резко сворачивает в сторону, заплетаясь в собственных лапах, притормаживая.
Упряжку на огромной скорости заносит слишком резко. Молодой пес рядом с вожаком подстраивается мгновенно, даже не спотыкаясь, заворачивает назад. Собаки позади скользят когтями по снегу, нарту размашисто, на полном ходу качает в сторону, и она врезается в одинокое подвисшее над обрывом дерево. Каюр заваливается, ударившись головой и плечом. Выпускает спинку саней из ослабевших пальцев. Дерево с жалобным стоном трещит, обламываясь, его корни под весом нарты вылезают наружу, и оно летит вниз первым.
Нарта со скрипом скользит следом, утягивая собак за собой.
— Нет, нет, нет, нет, — кричит каюр, из последних сил пытаясь удержать выскальзывающие из пальцев, заледеневшие сани.
Собачью шлейку ухватить не удается тоже. Летящая вниз нарта безжалостно утягивает за собой крупных коренных псов, которые с жалобным визгом пытаются цепляться за скользкую снежную поверхность. Под их весом и весом нагруженной инвентарем нарты другие собаки скользят вниз еще быстрее.
Лицо каюра краснеет от натуги, пока он пытается удержать хоть кого-то из собак, и вот теперь, когда пурга вновь бросает снег ему под капюшон, в его глазах она с восторгом видит страх.
Настоящий, ничем не прикрытый страх.
Человек скользит, упираясь ногой в какой-то чудом подвернувшийся камень, быстро стягивает шлейку с вожака, помогает выпутаться второму ближайшему псу, а затем, хватаясь за выскальзывающий из пальцев средник, пытается подтянуть еще собак выше. На голых, замерзших руках уже нет теплых перчаток, и на ладонях от напряжения выступает кровь.
Потяг скользит в окровавленных ладонях.
Скользит еще сильнее, врезается в кожу.
Человек отчаянно скрипит зубами под жалобные визги собак, явно сдерживая боль в руках.
А затем нарта перевешивает.
Она летит вниз под заливистый лай и громкий крик человека, который кидается следом к краю обрыва, а затем пурга проглатывает ее, прикрывая вьюгой.
И, наигравшись вдоволь, отступает, насмешливо показывая человеку зияющую пропасть внизу. Ветер стихает, пока погонщик в ужасе вглядывается вниз, пытаясь увидеть там хоть что-то. Две оставшихся в живых лайки скулят и жмутся друг к другу, зарывая носы друг другу в шерсть.
Человек молчит. Оглядывается на двух собак, поднимаясь на дрожащих коленях, но тут же валится обратно. Пурга с любопытством швыряет ему ветер в спину, проверяя, сможет ли встать.
Человек… встает на колени. С трудом, чуть заваливаясь в сторону, он подползает к собакам, наглаживая их мокрыми от крови руками.
— Вы посидите тут, я найду спуск, достану, хотя бы кого-нибудь, — словно в горячке говорит каюр, тычась лбом собакам в лоб по очереди. — Хотя бы кого-нибудь, хотя бы кого-нибудь…
Он снова отползает обратно к обрыву, явно чтобы понять, есть ли хоть какая-то возможность спуститься вниз и при этом не переломать себе остатки ног. Собаки подрагивая от ветра тычутся носами ему в сапоги, ноги, плечи, и тоже суют свои носы вниз, принюхиваясь.
— Ну что, Армин, чуешь? — хрипло спрашивает каюр. — Живые? Есть кто-то там живой? Эй! Берти! Райнер! Анни! Микаса! Жан! Марко! Ко мне, ко мне!
Он выкрикивает их имена вниз, в надежде услышать хоть какой-то звук в ответ, но пурга насмешливо доносит только эхо сквозь завывания ветра. Вожак принюхивается сильнее, опасливо высовываясь из-под руки хозяина, а затем обе лайки внезапно дергаются, оборачиваясь назад.
— Что там? Что там такое? — оборачивается и подслеповато щурится каюр сквозь снег, наглаживая то одного, то другого пса по напряженным спинам. — Что вы услышали? Армин? Фалько?
Псы ведут ушами на свои имена, тот, что поменьше ростом, осторожно делает пару шагов в сторону темноты вьюги, а затем застывает, припадая к земле и ощетиниваясь.
— Спокойно, мальчик, спокойно, — каюр весь словно подбирается, подтягиваясь ближе к лежащему на снегу псу.
В его голосе звучат твердые, уверенные нотки, успокаивающие, придающие собаке уверенности. Он треплет пса по загривку, приглаживая встопорщенную шерсть, приобнимает напряженного вожака, подтягивая его под мышку.
— Фалько, назад, — жестко осаживает он молодого пса, который, чуть набравшись смелости, приподнялся и уже сделал пару шагов вперед, и тот сразу поджимает уши, пятясь ближе к хозяину. — Еще только вас двоих мне потерять не хватало. Хороший мальчик, умница, молодец.
Он смягчает голос, когда пес замирает у его колена рядом с вожаком, и тот нервно дергает хвостом пару раз из стороны в сторону, отмечая, что заметил похвалу.
— Армин, молчать, — тихо произносит каюр, вслушиваясь в то, как откуда-то из самого горла у пса поднимается предостерегающее рычание. — Тихо, мальчики, тихо.
Поначалу кажется, что желтые глаза просто парят в темноте, как что-то мистическое или сверхъестественное. Пурга, с откровенным любопытством наблюдая за тем, как мгновенно подобрался человек, пытаясь внушить собакам уверенность, разгоняет снежную бурю постепенно в надежде снова почувствовать его страх, подпитаться с ним вместе со своими верными серыми слугами.
Желтые глаза за стеной снегопада внезапно исчезают, а затем резко появляются вновь. Лайки агрессивно топорщат шерсть, стараясь максимально увеличиться в размерах и внимательно смотрят на то, как постепенно из темноты возникает длинная серая морда, острые уши и тяжелые, крепкие лапы. Волк ступает мягко, изящно, а затем замирает, оценивая угрозу.
Каюр медленно, не отрывая глаз от хищника поднимается на ноги, неторопливо, максимально незаметно охлопывая себя по карманам.
Огня нет, огня нет — ехидно воет над ухом ему пурга. — Огня нет, тебя нет, собак нет.
Волк, не двигаясь ни на йоту, внимательно наблюдает за тем, как каюр поднимается на обе ноги — высокий, крупный в своей толстой спортивной куртке и шарфе. Собаки со злобным ворчанием жмутся к его тяжелым сапогам, и кажется несколько долгих, тягучих и бесконечных мгновений не происходит вообще ничего.
Волк смотрит на человека. Человек на волка.
А затем волк аккуратно ступает вперед.
— Ха! — громко отзывается на это человек, повышая голос и вдруг резко хлопая в ладоши. — Прочь! Прочь пошел!
Волк на секунду застывает, и человек, воспользовавшись этим замешательством делает шаг вперед, наступая, расправляя плечи и поднимая руки вверх с очередными громкими хлопками.
— Вон отсюда, не получишь ты моих собак, пошел прочь, прочь!
Собаки, подпитанные человеческой уверенностью, грозно лают, младший пес делает пару шагов вперед, но тут же возвращается под твердое «рядом, Фалько». Волк прижимает уши к голове, чуть припадая к земле, и человек, словно подпитавшись этим секундным замешательством хищника смело делает вперед еще пару шагов, оставляя собак позади. Он взмахивает одной рукой, затем второй, но волк, замерев, не отступает, лишь неотрывно глядя на руки.
— Прочь я сказал! — почти рычит человек, напоминая уже собой медведя в своем огромном пуховике, и снова взмахивает рукой, пытаясь отогнать волка назад.
Припав к земле, волк отталкивается крупными задними лапами, подпрыгивает и всей своей массой кидается на открытую руку. Впивается в нее острыми клыками, пронзая насквозь пуховик, добираясь до самой плоти и заставляя человека крепко стиснуть зубы.
Он шатается на ногах, пытаясь стряхнуть хищника с себя, помогает себе второй рукой, ударяя его по ушам, голове, лайки кидаются на помощь, впиваясь ему в лапы зубами.
— Прочь, — сквозь зубы давит человек, очередным ударом прикладывая волку между ушей, и тот резко раскрывает зубы, выпуская руку на свободу. — Прочь!
Голос хриплый, он взмахивает здоровой рукой снова, оттесняя рычащего хищника назад. Собаки заливаются неистовым лаем, каюр хлопает себя по карманам вновь, и, внезапно найдя то, что искал, судорожно щелкает зажигалкой.
Огонь отражается в волчьих желтых глазах, заставляя хищника с рычанием попятиться назад.
— Прочь, пошел прочь, — хрипло кричит человек, возвышаясь над ним и взмахивая одиноким огоньком.
Тот дрожит, и тут же затухает, но волку оказывается этого достаточно, чтобы попятиться обратно, и скрыться в тени деревьев.
— Прочь! — кричит ему вслед человек, шатаясь и делая еще пару шагов следом, а затем он тяжело бухается на колени. — Рядом, Армин, рядом, Фалько.
Собаки жмутся по обе стороны от него, все еще встопорщенные, больше напуганные, чем злые.
— Не отдам вас никому, — шепчет человек, прижимая обоих собак в охапку к себе. — Не отдам…
Он еще пару мгновений судорожно целует скулящих собак в пушистые щеки, шепчет им в уши что-то совсем ласковое, а затем вяло заваливается набок.
— Не отдам, — шепчет, — не отдам…
На снег по пальцам руки стекают красные капли крови. Собаки, поскуливая, тычутся носами ему в лицо, нос, щеки, подбородок, но каюр то ли от всплеска адреналина, растратившего всю его энергию, то ли от раны на руке, молчит.
Снег порошит его шапку, забивается в слетевший капюшон, падает на плечо и ноги. Собаки мечутся рядом, передними лапами пытаясь поднять его обратно. Вожак взволнованно лает, громко, отчаянно, зовет на помощь. Пурга уносит его лай далеко в лес — там волк собирает свою стаю после разведки, чтобы вернуться обратно и забрать то, что пурга предложила ему.
Младший пес подлезает к каюру под руку, согревая его собой. Вожак принюхивается, судорожно лая и крутя головой из стороны в сторону, мечется к деревьям, обнюхивает их стволы, землю, занесенную снегом, снова возвращается обратно, не решаясь отходить далеко, и снова убегает ближе к кромке леса.
А затем… ныряет в мрачную, заснеженную лесную тьму, оставляя человека лежать, пока снег не запорошит его всего.