Work Text:
У Гильермо в волосах дыхание. И рука поперёк живота.
У Гильермо в постели — Нандор. Голый. Под одеялом Гильермо. Голого Гильермо.
Вчера они трахались. Друг с другом. Побывали друг в друге всем, чем можно проникнуть в человеческое тело. Во всё, во что можно проникнуть. На этой кровати под лестницей, за этой шторкой.
Блядь-блядь-блядь.
Воспоминания возникают в пробуждённом сознании помехами. Как будто Гильермо нечаянно поймал чужую частоту. Он узнаёт себя — и не узнаёт. Он грыз ключицу Нандора, когда кончал в него. Нандор просил не делать этого, просил не кончать. Потому что в сперме Гильермо ДНК Ван Хельсинга — и вдруг она прикончит Нандора, если окажется внутри. А Гильермо сказал, что ДНК Ван Хельсинга есть ещё в слюне Гильермо, но как-то же они целовались. И Нандор вообще первым полез ему в рот, поздно спохватился. Гильермо сказал это и кончил в Нандора. И грыз ему ключицу. Пока они трахались, Гильермо много чего грыз у Нандора. Плечи, губы, пальцы, уши, шею, волосы. Чувства, которые Гильермо чувствовал, только в этом находили выход. Аварийный. Чувства метались в Гильермо много лет. Много лет они калечились о тупики. Но — не убились. И то, чем они стали, умеет только грызть.
Нандор стонал и шипел. Шипела его кожа, когда Гильермо сквозь сцепленные зубы рвал себе глотку именем господа. Нандор в отместку впивал в Гильермо ногти. Вампиры быстро заживают. Но смерть обостряет все органы чувств, все пять. Вампиры осязают — боль и удовольствие — мощно. И Нандору досталось это всё, когда он лёг в постель Гильермо. Лёг под Гильермо. Под своего фамильяра, телохранителя, убийцу. Нандор оставался живым, потому что Гильермо так хотел. Большая власть в маленьких руках маленького пекаря. И Гильермо не сумел бы применить её на чём-то кроме жизни Нандора. Стребовать шантажом вампиризм. Или секс. Так его чувства не успели покалечиться. Нандор лёг под него, потому что сам хотел. Нандор поцеловал его. И слова не сказал о том, что любит.
— Ты проснулся, Гильермо? — спрашивает Нандор.
Спрашивает здесь, в сцепленные веки Гильермо, которыми он сгрызает себе глаза дотла, вспоминая прошлую ночь. Этими глазами он видел, как Нандор боится и как Нандор кончает.
— А вы? — спрашивает Гильермо вполголоса. Вполдыхания. Вполсебя.
— Разумеется, я проснулся, — отвечает Нандор. Его голос тоже не полон. Спросонья. — Как, по-твоему, я бы разговаривал, если бы не проснулся.
Между ними становится плотнее, безвоздушнее. Нандор прижимается носом к уху Гильермо. Прижимается к бедру Гильермо твёрдым членом. У Гильермо открываются глаза. В потолок, изувеченный временем и нездоровым существованием.
— У тебя тут как в гробу, — говорит Нандор. — Свет тоже не проникает.
Гильермо смеётся. Навзрыд.
— Что смешного я сказал? — спрашивает Нандор. Он упирается коленом в живот Гильермо и проводит пальцами ног по его голени. Кость ощущается как позвоночник.
— Ничего, — отвечает Гильермо. Оглядывается, видит опущенные — опустошённые — веки Нандора, его безветренный непритворный рот и отворачивает голову к стенке. Гильермо не видел такого раньше. Не видел Нандора, который проснулся в постели с тем, кого любит. Это страшно — когда взаимно. Гильермо не уверен, что сумеет. Что способен быть геем за пределами воображения. До сих пор он знал только, как отвечать на безответность.
Нандор гладит его живот. Касается пальцами члена.
— У тебя не стоит? — спрашивает и обхватывает целиком.
— Мне страшно, — отвечает Гильермо.
— Вчера не было.
— А сегодня стало.
— Чуть не загрыз меня насмерть.
Нандор прихватывает губами мочку его уха и сжимает член. Выдыхает сухо. Какой пиздец. Нандора не оскорбляет, что у Гильермо не стоит. Нандор ещё и флиртует с ним. Это он так уверен в себе или всего лишь ебанулся, и как с Гейл — всё стерпит и простит?
— Я хотел вас двенадцать лет, — говорит Гильермо. Шёпотом-шёпотом. На глаза ему попадается кукла-Нандор, сидящая на крышке ноутбука. Тряпочный взгляд примет любые признания и просьбы. — А вы не хотели. Меня и чтобы я вас хотел. Вчера был необычный день. Вы могли убить меня. И я мог убить вас. Вы меня поцеловали. И я вас поцеловал. А сейчас я протрезвел.
— Ты пропустил кое-что между поцелуем и своей трезвостью, — говорит Нандор. — Как мы делали то, о чём ты постыдился кричать в рупор.
— Я помню, — отвечает Гильермо. Кадык тесен его горлу. Его члену становится тесно в пальцах Нандора. В голосе Нандора лекарство от стыда и стресса. Вчера было так же. Они стояли за шторкой. Гильермо скрёб ногтями спинку стула, а Нандор прижимался сзади и шептал в ухо. О том, как растерзает на Гильермо свитер. Лишит рубашку пуговиц. Засунет руку ему в трусы и засунет его член себе в рот. Посадит на стол, как за решётку, и трахнет, как он и представить не может. И Гильермо сделал это всё с Нандором. Ночь была длинной, поэтому Нандор тоже всё это сделал с Гильермо. А потом они нашли кровать. И повторили.
Ночь была очень длинной.
— Я думал, что в постели вы эгоист, — говорит Гильермо. — Как и во всём.
Он легонько шевелит пальцами, и их простреливает. Рука под головой Нандора так затекла, что Гильермо забыл о ней. Он бы и отрезал её, как девушка с японского полотна, отрезающая кусок кимоно, на котором задремала кошка.
— Но мне хорошо с вами, — говорит Гильермо по-прежнему в тряпочные глаза кукле-Нандору.
— Разумеется, тебе со мной хорошо, — отвечает Нандор. И давит ногтями на вены Гильермо на члене. И это тоже — хорошо. И трётся членом о его бедро. Задевает языком его шею.
Гильермо поворачивает голову. Глаза Нандора по-прежнему под веками. Им может навредить дневной свет? Или дневной взгляд Гильермо? Или это естественно — закрывать глаза, когда хорошо? Гильермо тянется вперёд и тоже закрывает глаза. Они сами. И касается губами века Нандора. Касается языком ресниц. Этого Гильермо ещё не делал с Нандором. Не проникал в него так. И Нандор прекращается. Прекращает пальцы на члене. Прекращает дыхание на плече. Этого с Нандором не делал никто.
— Можно и не вслух, — шепчет Гильермо, — признаваться в любви.
— Но ты только что сказал это вслух, — отвечает Нандор.
— А у меня и нет с этим проблем.
— Я знаю, что ты любишь меня. Необязательно повторять.
Гильермо целует второе его веко и говорит вслед поцелую:
— И я знаю, что вы меня любите. Необязательно отрицать. А если я ошибаюсь, тоже промолчите, пожалуйста.
— Блядь, Гильермо, — говорит Нандор.
Ничего в постели не меняется. Их пальцы, губы и члены такие же, там же. Но совпадение вышло из чата, нахуй. Гильермо зря это сказал. Зря сделал. Поспешил. Не сдержался. Прогрыз путь к сердцу Нандора. А сердце не было готово к выходу.
— Извини, — говорит Гильермо. — Не обращай внимания. Не хочу ссориться с тобой, когда ты держишь мой член. И нет, я боюсь не за член. Ну, что ты можешь оторвать его или ещё что-то. Обстановка просто ну совсем не та.
— Словно я отвергаю тебя, трахая? — спрашивает Нандор.
— Примерно, — отвечает Гильермо. — Блядь, Нандор. Это прозвучало очень жестоко. Но ты не можешь меня отвергнуть. Ты отвергал меня двенадцать лет. Отвергал и не трахал. И сейчас ты не можешь. Именно потому что ты здесь. Ты не можешь.
— И не собираюсь, — говорит Нандор. Его ресницы сцарапывают с губ Гильермо панику.
Нандор открыл глаза. Сейчас — когда лучше не видеть. Гильермо хорошо ранит сердца вампиров. И так плохо справляется с ранами собственного сердца. Гильермо видел, как Нандор козырял им на Ночном рынке. И видел, как Нандор брезгует его слабостью. Гильермо не хочет видеть это здесь, в постели, под одним одеялом, когда они оба голые. Не хочет видеть ничего из этого.
— Я сказал это, — говорит Нандор, и Гильермо приходится смотреть ему в глаза, — потому что ты заебал. И я заебался уже. Эти двенадцать лет не только тебе было плохо. Ты непрерывно ныл, что я тебя не обращаю. Откуда мне было знать, что ты страдаешь от любви. Это я страдал. Я, блядь, страдал. И продолжаю. — Во рту Нандора появляется улыбка, которую Гильермо не хочет видеть. Это не улыбка. Это её изнанка. — Ты сделаешь всё, чтобы стать вампиром. Убьёшь вампира. Трахнешь вампира. Ты сказал это под запись. Запись вышла, и я посмотрел её.
— Это неправда, — говорит Гильермо. Голоса не хватает. Голос будто закончился. Гильермо растратил его на записи. — Я же про другое говорил. Как вы смотрели? Как будто специально выискивали компромат на меня. И находили, конечно. Конечно! Да вы вообще не тот, в кого стоит влюбляться. Этого я уж точно не собирался. Не было в планах.
— Когда ты пришёл в этот дом, — говорит Нандор, — ты хотел всего лишь стать вампиром.
И его слова пиздец, блядь, как не совпадают с его пальцами на члене Гильермо.
— Именно, — отвечает Гильермо. — И что могло пойти не так. И пошло не так всё, блядь. Всё. Я правда не представляю, за что вас можно любить. В вас можно влюбиться: вы красивый. Но как только вы открываете рот — вжух. Красоту уже не спасти.
— Ты же хорошо понимаешь, что говоришь сейчас неприятные вещи в лицо человеку, который держит твой член?
— Да, конечно. Я понимаю. Поэтому и говорю. И вы — не человек. Ну так, к слову.
— Хорошо, — говорит Нандор. Расстояние от его рта до рта Гильермо — несколько полос на наволочке. Хватило бы и одной — чтобы нельзя было коснуться. — Тем не менее ты в меня не влюбился. Ты меня любишь.
Словно Гильермо отверг его, трахая. Такое могло произойти только с Нандором. Такой выворот. Когда Нандор говорит: «Ты меня любишь», а Гильермо слышит: «Иди на хуй». Отвергнут именно Нандор. Потому что Гильермо — не тот, кто может отвергать. Он тот, кто плачет и бросается вслед. И просит: «пожалуйста». Тот, кто плачет и ничего вслед не дожидается.
— Я люблю вас, — отвечает Гильермо. — Мне жаль.
Ему жаль, что после и этого разговора он отрезал бы себе руку, как та девушка с японского полотна отрезала кусок кимоно.
Нандор приподнимает голову и срезает носом полоски на наволочке. И говорит в переносицу Гильермо:
— Мне тоже.
Какой же он неловкий ублюдок. Как же Гильермо его любит.