Work Text:
харон спускается к небольшой пристани ещё до рассвета, как делал уже сотни раз и будет еще делать столько же, перебирая в уме дела на сегодня как крупные бусины, не ожидая никаких сюрпризов, уверенный в своей рутине только для того, чтобы эта самая рутина изящно махнула ему рукой на прощание — потому как спящий человек в его лодке в ее рамки никак не вписывается.
и дело не во вместимости скифа — он был достаточно большим, чтобы там с удобством расположились лежа как минимум два человека, а небольшой мужчина и вовсе уместился со всем комфортом, — а в репутации самого харона. в лучшем случае к нему относились с уважением, гораздо чаще — со страхом, зачастую замаскированным под пренебрежение перед высокой худой фигурой.
подойдя ближе харон понимает, что человек моложе, чем казался на первый взгляд, возможно, возраста его братьев, с красивой бронзовой кожей, видимой из-под плаща, который он использует как импровизированное одеяло, растрёпанными короткими волосами и хитрым, не смотря на сон, выражением лица, отчего харон чувствует иррациональное желание проверить мешок с деньгами во внутреннем кармане одежды, но останавливает себя.
во всем его облике есть что-то неуловимо знакомое, но харон не зацикливается над этим и поудобнее перехватывает весло, с задумчивым мычанием прикидывая как бы с его помощью вытолкнуть нелегального пассажира.
только вот это уже не требуется.
юноша резко просыпается от его тихого звука, рывком усаживаясь на лодке и пару секунд осоловело хлопает глазами, уставившись куда-то в район коленей харона, затем — в грудь, не сумев правильно рассчитать рост, и только потом запрокидывает голову достаточно, чтобы взглянуть харону в лицо. и лучезарно улыбнуться.
видят боги, это далеко не самая привычная ему реакция на собственное появление, тем более на неожиданное появление, но юноша даже не отшатывается от мрачной фигуры. только-только вставшее солнце играет на его серьгах, которые харон до этого не заметил, и делает прямой взгляд черных глаз еще более пронзительным, осветив его со спины и создавая орел — харон никогда не считал себя религиозным, но в этом чувствуется что-то почти божественное, что заставляет его чуть отступить назад и прикрыть глаза шляпой ещё сильнее.
впрочем, ощущение длится не долго.
— хорошего утра, мой добрый сэр! — щебечет юноша хриплым со сна голосом, подскакивая на ноги и с наслаждением потянувшись до хруста в спине. — держу пари, вы владелец этого великолепного судна? прошу прощения, что воспользовался им без вашего разрешения, но мой удачный побег не оставил мне никаких сил, чтобы добраться до какой-нибудь приличной — хотя, можно и неприличной, мне не привыкать, в них есть свое потрясающее очарование, — гостиницы.
харон пару раз моргает, понимая, что юноша понятия не имеет, кто он, что немного объясняет отсутствие реакции, но все ещё пораженный шквалом слов. кидает на него еще один взгляд, понимая, что парень перед ним и правда невысокий, и решает, что побег там или что-то еще это в любом случае не его дело. и протягивает руку ладонью вверх, заставляя его остановить свой монолог.
юноша замирает, склоняет в непонимании голову набок, заставляя серьги переливаться светом и едва слышным звоном, и вкладывает в его ладонь не монеты, а руку. свою.
теперь харон в непонимающем оцепенении пялится на чужую ладонь в своей, прежде чем с резким (смущенным, но кто узнает) хрипом отдернуть руку.
— ой! о боги, — юноша прижимает свою к груди и краснеет щеками. румянец не так сильно заметен на его смуглой коже, но смотрится очаровательно. — о боги, конечно вы имели ввиду плату, прошу прощения, не знаю что на меня нашло, наверное, я все еще не проснулся, дайте мне секунду, буквально одну секунду, я сейчас…
он ловко прыгает со скифа на пирс, вытаскивает из-под плаща сумку, которая не выглядит большой, но все же создает ощущение, что туда очень много что может поместиться, и вытаскивает несколько монет, после чего роняет их во вновь подставленную ладонь харона, посчитавшего сумму достаточной.
— ну, раз уж мы с этим разобрались, позвольте представиться, мой добрый сэр, меня зовут гермес! и — я очень надеюсь, что ещё не исчерпал запас вашего терпения, — не могли бы вы мне указать на ближайшую лавку? я немного сбился с пути в ночи, но она должна быть где-то тут, обычно мое чувство направления меня не подводит, но вместо того, чтобы искать самостоятельно, я лучше уж спрошу вас. лучше для меня — я не хочу повторять судьбу одного из своих дорогих братьев, позвольте, там была такая глупая ситуация…
еще примерно на середине его речи харон смиряется с тем, что утро не спасти и не вернуть в привычное русло, поэтому разворачивается и отправляется в сторону магазина, подав знак следовать за собой.
поток слов за те семь минут, что они идут до здания, не утихает ни на мгновение, но странно увлекает, не смотря на то, что харон не знает ни одного из перечисляемых имет, что гермеса, кажется, не беспокоит ничуть.
— теперь, когда я об этом вспомнил, мой добрый сэр, как вас зовут? свое имя я вам любезно сказал, так что было бы вежливо, если… — он спотыкается, как только они проходят в магазин и оглядывает темное помещение с высокими потолками и большим количеством товара, лежащего так, что неясно, где что искать. — ой. вы владелец?
харон кивает, упираясь бедром в прилавок, больше открывая лицо, теперь не спрятанное за воротом одежды, и, складывая руки на груди, ощущает смутное любопытно насчёт того, что юноше нужно от него, и что он вообще будет делать теперь, когда узнал, кто перед ним. харон не знает, какой ждет реакции, и почему-то внутри поднимается сожаление перед возможным страхом. слишком давно незнакомцы обращались к нему с таким ярким дружелюбием.
— так значит вы и есть харон! лодочник харон! признаюсь честно, теперь мне немного неловко, что я не догадался, — с новой силой болтает гермес, бросая ровно два взгляда на шрамы на лице, прежде чем спокойно их проигнорировать, одновременно снимая плащ и небрежно складывая его в сумку, после достает оранжевый шарф и обматывает вокруг шеи, поясняя. — я без него ощущаю себя почти голым, но вот при побеге слишком уж он много внимания привлекает. так вот, мой дорогой лодочник, у меня к вам очень важное дело!
харон склоняет голову, показывая, что слушает, странно облегченный тем, что гермес даже не моргнул на откровение о его личности, но пока все еще не разобравшись как относиться к новому покупателю.
шарф действительно словно занял свою нишу и дополнил образ, состоявший из светлой рубахи с короткими рукавами, кожаных темных штанов с высокой талией, плотно облегающих сильные ноги атлета, на которых его взгляд несколько задержался, и мягких высоких сапог, отлично заглушающих звуки шагов, что харон знал по опыту.
гермес подходит ближе, останавливается в шаге от харона и с легкой веселой улыбкой ставит на прилавок сверток. харон, внимательно следивший за движением его рук, слишком плавным, чтобы не выдать большой опыт в нише афер и краж, уверенный, что ему показали это специально, но неясно для чего, переводит взгляд на нечто в ткани, которую гермес с драматизмом откидывает, демонстрируя несколько некрупных изящных бутылок из толстого мутного светлого стекла с вином, запрещенным к изготовлению и продаже везде, кроме олимпа и его одноименной столицы, расположенной относительно недалеко; и то, в ней к нему имел доступ крайне ограниченный круг лиц.
харон скользит внимательным взглядом по товару, ища любой намек на подделку или изъян, гораздо более заинтересованный в возможной сделке, чем раньше, но и более подозрительный из-за всей цепочкой событий.
гермес рядом нетерпеливо качается с носка на пятку, но вежливо молчит, давая ему время. харон делает знак «почему я?», но останавливается, оглядываясь в поисках какого-нибудь листа, чтобы написать, пока гермес не машет рукой.
— эй, босс, все в порядке, я понимаю. отвечая на вопрос: вы не можете отрицать свою репутацию в определенных кругах, и мне крайне симпатичен ваш подход к делу! даже если половина того, что я о вас слышал, чушь собачья — а это действительно так, потому что я что-то не наблюдаю у вас ни трупов за прилавком, ни звериных клыков — и чего только люди не придумают, а? ну да бог с ними, дураки поверят и не полезут, остальные не обратят внимание, — ну, и далее по списку, если вам уж очень интересно, могу потом рассказать, только что-то мне подсказывает, что вы не слишком интересуетесь слухами, а зря — столько полезного практически за бесценок! — восклицает гермес, сопровождая всю речь бурной жестикуляцией. — но я отвлекся, простите, меня иногда заносит, но я вот к чему веду — мне кажется, нам нужно, просто необходимо теперь познакомиться по-настоящему; я гермес — тут я вам ни капельки не солгал, — не знаю сколько времени сейчас, но плюс-минус двое суток как беглый принц, отчаянно желающий сотрудничества и готовый предложить большой спектр услуг вам, многоуважаемый лодочник.
гермес снова демонстрирует улыбку, но спокойно-уверенную, как человек, знающий, что в его силах, и протягивает ладонь для рукопожатия. харон скользит взглядом по нему, по-новому каталогизируя все черты и вписывая их в новое знание, удивляясь самому себе, что не заметил ничего необычного ранее кроме смутного ощущения знакомства; но, вероятно, в этом большую роль сыграл сам гермес, протянувший небольшой кусочек правды в качестве мирной жертвы.
харон, все еще удивленный тем фактом, что гермес знает язык знаков (что, тем не менее, добавляет ему очков), не понимает, почему вдруг беглый принц решил стать беглым и податься в воры и контрабандисты — хотя, скорее, вернуться на полную ставку, но всему свое время, он никуда не торопится.
по крайней мере, это будет любопытно. по крайней мере, это принесет ему прибыль.
он протягивает руку в ответ и крепко пожимает чужую теплую ладонь, запоминая ощущение разницы их размеров, хватая мелькнувшую мысль за хвост, когда гермес сияет от его согласия.
по крайней мере, на гермеса будет приятно смотреть.
***
каждый, кто хоть немного знаком гермесом, не назовет его терпеливым, скорее уж наоборот; не в силах стоять на одном месте, он носился все детство по дворцу, рано научился сбегать незаметно в город, чувствуя только там настоящую свободу, а не в высоких глухих и безличных залах дворца. это сблизило его с артемидой, ненавидящий родной дом той глубокой ненавистью, которой лучше не давать выход и не доводить до края, а то она вспыхнет вместе с самим дворцом, и отдалило ото всех родственников, счастливых своим положением.
никто не назовет гермеса терпеливым, но никто и не посмеет обвинить его в бездумной импульсивности, качестве крайне опасном в его маленьком хобби. он считает себя удачливым, но искушать судьбу лишний раз не хочется.
гермес начал думать о побеге с семнадцати лет, с тех пор, как умерла его мать, одна из многочисленных наложниц короля-отца, уже ставший известным среди темных узких переулков.
больше всего хлопот доставляла продажа, а не само воровство — он умел красиво говорить, профессионально отвлекал внимание, ловко взламывал замки и очень быстро бегал, но в столице не было никого, кому бы он мог доверять в полной мере, слишком известный против своей воли, хотя и гораздо меньше, чем афродита, дионис или аполлон, практически живущие в высшем свете. о нем самом практически король почти не вспоминал, периодически используя как мальчика на побегушках, что гермеса более чем устраивало, но он знал, что это не сможет продлиться долго.
многочисленные дети были слишком удобным инструментом для его отца, чтобы ими не пользоваться.
оглядываясь назад, гермес не может вспомнить, как добрался до комнаты и умудрился собрать вещи трясущимися руками после того, как на ужине зевс объявил о том, что подыскал ему хорошенькую невесту из одного дворянского рода, ведь гермес уже достиг двадцати трех лет, самое время для свадьбы, на которую подходящим подарком он считает место королевского писаря, раз уж сам гермес не проявляет особых талантов, оно как раз ему подойдет.
гермес может вспомнить только то, что ему физически стало сложнее дышать, и он с пугающей ясностью осознал: пора. либо он уходит сейчас, либо будет связан по рукам и ногам до конца своих дней.
он заставляет себя замедлиться и сделать глубокий дрожащий вдох, понимая, что если руки будут так трястись, то ничего хорошего не выйдет. передышка помогает сосредоточиться, он с небольшой паузой стягивает с шеи шарф, ощущения себя непривычно голым, и упаковывает его в сумку последним, поверх небольшого свертка с ценным содержимым, являющегося, пожалуй, одной из самых важных частей всего плана, после чего запирает двери в свою комнату и для надёжности подпирает ее кушеткой и парой тумбочек.
гермес замирает посреди спальни, окончательно берет себя в руки и лезет под кровать, чтобы достать запасную одежду и плащ, в которых всегда ускользал из дворца, и невесело хмыкает, надеясь, что это в последний раз, потому что по своей воле возвращаться он точно не планирует.
гермес в нерешительности останавливается перед столом, но все же достает два листа бумаги. по крайней мере, минимум, который он может сделать — это объясниться перед артемидой и дионисом. может быть, только может быть, его побег сможет придать его сестре смелости, достаточной, чтобы порвать оставшиеся связи с отцом и уйти в леса со своей подругой охотницей, о чем она так мечтала, но все, что ему останется после ухода — молиться об этом; дионис… расстроится, но поймет.
гермес быстро царапает два коротких письма с разными пожеланиями и одинаковыми просьбами беречь себя, небрежно складывает их, не утруждая себя найти конверты и бросает взгляд в окно. сумерки уже опустились. он позволяет себе окунуться в последний раз в ощущение тепла и уюта собственной комнаты, после чего с силой расслабляет плечи, решительно отсекая все оставшиеся сомнения, и проскальзывает в окно, скользя вперёд по узкому парапету, как делал это уже десятки раз, лишь немного меняя маршрут, чтобы заглянуть в комнаты сначала диониса, потом артемиды, и оставить послания, радуясь, что их как обычно нет на месте.
а дальше уже дело техники: пройти тенью мимо стражи, протиснуться в небольшой лаз в саду внешнего двора, добежать до города и пересечь его быстрым шагом до самой окраины, скользя по переулкам как можно более незаметно; переводит дыхание только у последнего постоялого двора, за которым полноценно начинается дорога. гермес щедро платит за лошадь, успокаивая звоном монет беспокойство хозяина, обещая оставить ее у первой же гостиницы в соседнем городе, и скачет всю ночь, практически загоняя бедное животное. ему действительно жаль — но он не может подавить волнение полностью, нервы заставляют его двигаться все дальше и быстрее.
так проходит и наступивший день, и следующая за ним ночь, после которых гермес ранним утром заставляет себя замедлиться достаточно, чтобы перевести дух и перекусить, лениво вытягивая ноги, чтобы дать отдохнуть ноющим конечностям, и опираясь на мощный ствол дерева. он игнорирует усталость и потребность во сне — видят боги, ему приходилось терпеть и похуже, — скользя взглядом по уже видимым очертаниям владений брата его дражайшего отца, кого гермес не опасался не смотря на суровый характер. в худшем случае аид, узнав каким-то образом о его побеге, вызовет к себе и потребует объяснений, и гермес очень сомневался, что до этого дойдет. формально правители состояли в союзных отношениях, но на деле, помимо географического препятствия в виде огромного озера с тремя крупными островами, их разделяло глубокое равнодушие, а со стороны дяди аида — еще и нежелание общаться и быть связанным с олимпом в принципе каким-либо образом.
гермес подтягивает ноги к груди, думая о цели своего путешествия, находившейся аккурат у ближнего края озера, о которой кроме имени «харон» и нескольких слухов он ничего толком и не знает. говорили, что он может достать практически все, что угодно, покровитель незаконных сделок, сбытчик украденного, жуткий человек, с которым лучше не связываться и даже не думать о том, чтобы обмануть; его прозвали лодочником, потому что помимо всего прочего он помогал добраться до островов или самого тартара тем, кто не хотел светиться на более официальных переправах и был готов заплатить за это.
гермес скользит взглядом по сумке. что же, либо харон будет заинтересован в сотрудничестве, либо он сможет заплатить ему достаточно, чтобы укрыться на одном из островов. элизиум всегда пользовался большой популярностью, так что.
гермес поднимается с усталым вздохом, на секунду сожалея о том, что пришлось отказаться от лошади на последней части пути, но понимая, что потом ее просто некуда будет деть, и отправляется дальше.
добирается до озера он уже в глубоких сумерках и проклинает практически безлунную ночь, потратив час на поиски лавки харона, но сумев отыскать только небольшую пристань с привязанной к нему лодкой. гермес замирает в раздумьях, играя в гляделки с мирно покачивающимся на воде скифом, но уставшее ноющее тело решает за него, сообщая, что либо он укрывается в этой лодке, либо падает прямо здесь, на пристани.
гермес все же решает, что утром будет проще договориться с хозяином, чем искать скрытое от случайного взгляда место для ночлега, и забирается в скиф, используя сумку как импровизированную подушку, а плащ вместо одеяла. и практически мгновенно засыпает.
гермес всегда спит чутко, не смотря на усталость, поэтому тут же подскакивает, как только слышит какой-то человеческий шум, не успев полностью прийти в сознание. и, не поймите его неправильно, из-за своего роста он привык смотреть вверх, но насколько высоких людей гермес еще не встречал. даже когда он встаёт рядом после своего неловкого фиаско с протянутой ладонью, стирая лишние сантиметры из-за пребывания до этого в лодке, ощущение особенно не меняется — мужчина все еще потрясающе высок и широкоплеч.
гермес делает то, что у него получается лучше всего — говорит, заполняя тишину раннего утра, не встречая никаких протестов хозяина лодки, любезно провожающего до магазина харона, и затыкается только тогда, когда понимает, что хозяин лодки и есть харон. лодочник.
боги, это даже звучит глупо. и как он только раньше не догадался?
харон перемещается так, что становится хоть на чуть-чуть лучше видно его лицо, в которое гермес с любопытством вглядывается, коротко, понимая, что пялиться довольно грубо. его пересекает несколько шрамов, искривляя рот и резкие четкие черты лица, что, впрочем, ничуть не портит общий облик, а смотрится очень органично, особенно учитывая весь его образ; глаза харона, кажется, такие же бледные, как и его кожа, странного и красивого оттенка, который гермес видит впервые — но как бы он ни был заинтересован, ему приходится отвести взгляд и вернуться к цели своего визита.
когда харон пожимает ему руку, гермес чувствует облегчение, смешанное с довольством от того, что харон согласился на сделку. его рука большая и холодная, такая же холодная как и многочисленные кольца на ней, но гермесу нравится. он не задерживает прикосновение, предлагая обсудить некоторые детали, но еще какое-то время чувствует ощущение своей руки в чужой, стараясь не зависать на движениях пальцев харона, когда тот делает знаки пока объясняет, но получается это едва-едва.
гермес знает, что ему еще многое нужно сделать, но, боги, как он счастлив быть здесь, в небольшой темной лавке, с симпатичным и не таким уж пугающим, как говорили слухи, владельцем, занимающимся едва ли наполовину законным бизнесом, а не в холодных высоких удушающих стенах дворца.
гермес действительно счастлив.
***
харон и гермес неожиданно легко находят общий ритм, чего на самом деле ни один из них не ожидает, но где-то между врождённой взбалмошностью гермеса и глубоко укоренившейся хмуростью харона зарождается любовь к совместной работе и понимание того, как они дополняют друг друга.
гермес в какой-то момент берет на себя бо́льшую часть поставок, дав харону больше времени на то, чтобы работать в магазине и добраться наконец до всех дел, до которой ранее не доходили руки, взамен получая возможность знакомиться с новыми людьми и убалтывать всех несчастных, кому повезло оказаться с ним на одном из паромов по пути к ближайшему острову — элизиуму — благо, путь был недолгим. сами острова, соединенные многочисленными мостами, разительно друг от друга отличались, но гермес полюбил их все.
в одну из поездок по поручению харона — срочная доставка, скоропортящиеся продукты, вас понял, босс, вы же знаете, быстрее меня не найти, все будет в порядке, — гермес знакомится с владелицей кафе эвридикой и тут же продается с потрохами за любое блюдо в меню. они сходятся с первой встречи, одинаково яркие улыбки и пестрые цвета.
— ради всех богов, умоляю, выходи за меня, — стонет гермес, невнятно и набитым ртом, но эвридика только звонко хохочет.
— к сожалению, я замужем за одним дураком, — она фыркает, вытирая руки о цветастый фартук, но ее лицо неуловимо смягчается.
— о, счастливейший из мужей, — с излишней драмой вздыхает гермес, прикладывая руку к груди, отчего эвридика снова смеется и дает ему в дорогу лепешек, которые он потом делит с хароном, забравшись на прилавок и болтая ногами, пока пересказывает события дня, одновременно выуживая свой небольшой улов — мешочки с деньгами, украшения и стебельки цветов, растущих только в асфоделе. гермес заполняет пространство пустой болтовней, все еще приятно удивленный, что харон против этого совершенно не возражает, размышляя, появится ли у него кто-то, на кого он с любовью, как эвридика, будет закатывать глаза и мечтательно улыбаться, глядя в окно, ожидая чужого возвращения.
монеты оставляет себе гермес, украшения харон прячет, чтобы потом осмотреть повнимательней и продать, а цветы следующие две недели стоят в простой темной вазе на одной из полок позади прилавка, пока харон не кладет их осторожно меж книжных страниц, а гермес не заменяет новыми.
однажды гермес практически вваливается в лавку, пугая уже выходящего посетителя, сразу же поспешившего убраться куда подальше. в отличие от его повседневного, слегка растрёпанного образа, он мокрый насквозь — вода уже не стекает с мокрых волос и одежды, но рубашка плотно липнет к телу, а штаны становятся еще уже, отчего харон старается не смотреть вниз — ему и так достаточно вида красиво очерченных линий сильных рук и груди. что примечательно, сумка и небрежно засунутый в нее шарф, практически сухие.
волосы гермеса спутались и прилипли ко лбу, придавая ему очаровательный плутоватый (больше, чем обычно) вид, но он даже не пытается их поправить, вместо этого гермес торопится добраться до харона ближе и ткнуть ему практически в лицо ладони, сложенные лодочкой. точнее то, что находится на них. кого.
на харона с крайне флегматичным видом смотрит обычная сухопутная черепаха, медленно моргая и, кажется, ничуть не обеспокоенная своим нынешним положением.
— представляете, босс, только-только я схожу с парома после пары крайне быстрых и удачных поставок, решаю чуть пройтись вдоль озера, как вижу эту малышку! посреди воды, на крохотной кочке — наверное, уснула там, близ берега, а потом случился прилив, хорошо, ее совсем не затопило, ну я и скинул шарф с сумкой, полез ее доставать, а там в одном месте, оказывается, яма, в которую я с головой нырнул, но, спешу тебе сообщить, крайне быстро сориентировался, и достал сначала из воды ее, а потом себя. правда она красавица? я назвал ее челли! нам просто необходимо, жизненно важно оставить ее здесь, она будет нашим талисманом и твоим собеседником, когда меня не будет рядом! так ты, босс, точно не заскучаешь.
в груди харона разливается тепло, когда он слышит «нашим», это короткое слово, объединяющее их, согревает его изнутри, и он не указывает гермесу, что справлялся один уже много лет, не обращая внимания на скуку и одиночество. вместо этого харон осторожно берет черепаху, гладит приятный на ощупь панцирь и садит ее на прилавок, который она начинает исследовать под любопытным взглядом гермеса.
— надеюсь, это означает, что ты со мной согласен, а не то, что челли теперь один из товаров, — хихикает гермес, глядя на закатывающего в притворном раздражении глаза харона, довольный тем, как высокий мужчина осторожно обращается с черепашкой, размером, наверное, с одну его ладонь. гермес давно заметил, что харон не особо любит пользоваться ростом, данным ему природой, скорее привыкший сутулиться, чтобы быть поближе к людям. за исключением, конечно, тех случаев, когда попадаются крайне наглые клиенты — тогда харон может и весло прихватить, от чего гермес в абсолютном восторге.
— надеюсь, что у тебе где-нибудь завалялось что-то, что можно скормить челли, потому что мне надо бы добраться до своих вещей, переодеться, — гермес наконец убирает назад челку, морщится от ощущения мокрой одежды на теле и разворачивается, чтобы уйти, но его останавливает крепкая рука на плече.
— а? босс, ты что-то хотел? — он оборачивается через плечо, читая «как далеко ты остановился?» с жестов харона. — недалеко, тут минут сорок шагом, а моим темпом и вовсе двадцать.
но этот ответ харона, кажется, не устраивает, потому что он хмурится и неодобрительно качает головой.
— «ты заболеешь», — указывает он и слабо дергает за мокрую прядь волос, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, из-за чего гермес чувствует, как его уши почему-то теплеют, и он спешит отмахнуться.
— да брось, все будет в порядке, я очень редко болею, — харона явно не устраивает его ответ, судя по тому, как он еще сильнее хмурится, но гермес старается просто побыстрее убежать от ситуации и мыслей о руках харона на нем, списывая это на затянувшееся одиночество, игнорируя уже начинающуюся дрожь. он пытается аккуратно выбраться, но у харона, видимо другие планы: он просто подхватывает гермеса на руки, игнорируя его немужественный тонкий вскрик, и несет в заднюю часть лавки, к широкой лестнице, поднимается на второй этаж.
гермес, не заходивший туда ни разу, быстро пересматривает свое решение смыться как можно быстрее, вместо этого вертя головой из стороны в сторону, стремясь окинуть взглядом как можно больше, потакая своему любопытству.
потолки, как и внизу, высокие, все выполнено в темных тонах, а каждый свободный (и не очень) уголок завален огромным многообразием предметов — от статуэток до ковров и декоративной посуды.
пунктом назначения оказывается небольшая спальня, служащая одновременно кабинетом, с широкой кроватью, на которую харон и усаживает гермеса, кидает ему на голову полотенце, показывает, чтобы он позаботился о своих волосах, и выходит из комнаты.
гермес, уже успевший заскучать по ощущению сильных рук, поднявших его так, словно он ничего не весит, принимается сушить волосы и одновременно осматривать спальню внимательнее, до тех пор, пока не появляется харон со стопкой одежды и тут же вежливо исчезает, веля ему переодеться.
— каков джентльмен, — фыркает гермес, с интересом рассматривая предложенные вещи, явно не принадлежащие харону — мягкие штаны с вышитыми на них облаками, немного узкие ему в бедрах, теплые красные носки и такая же теплая темная туника, рукава которой ему приходится закатывать, как, впрочем, и штанины. гермесу интересно, чьи это вещи, выглядящие чистыми и достаточно старыми, но он решает пока не спрашивать.
вскоре возвращается харон вместе со стеганым пледом и чайником. гермес поднимается ему помочь, но его решительно останавливают, на что он закатывает глаза, но послушно садится обратно на кровать. плед быстро накидывают ему на плечи, закутывая, а затем настойчиво заставляют забраться с ногами и устроиться в изголовье кровати.
напоследок харон вручает ему сильно пахнущий травами чай, и выглядит из-за этого насколько довольным, что гермес не может не рассмеяться. от чужой искренней заботы ему теплее больше, чем от самого чая. харон устраиваться рядом в кресле, со своей кружкой чая, снимая шляпу и жестом спрашивая, нужно ли гермесу ещё что-то.
— все хорошо, босс, обслуживание на высшем уровне, — шутит гермес, чтобы не заплакать, слишком тронутый его добротой и доверием. он не может вспомнить, когда в последний раз ощущал их в полной мере — возможно, когда еще жива была его мать.
гермес встряхивается, отгоняя хандру, возвращаясь к реальности от легкого прикосновения харона.
— а, ты что-то хотел?
— «если позволишь», — показывает харон. — «с твоего исчезновения прошло почти два месяца, но»…
— но меня никто не ищет? — подсказывает гермес, зарываясь посильнее в плед, и довольно выдыхает, довольный разливающимся по телу теплом. харон кивает, неловко сцепляя руки вокруг кружки. без шляпы волосы закрывают часть его лица, и у гермеса чешутся руки от желания прикоснуться с тонким светлым волосам, убрать их за ухо, но он сдерживается, вместо этого кутаясь в плед еще сильнее, оставляя снаружи только лицо и руки с чаем.
— потому что, мой дорогой друг, мой отец не верит, что хоть один из его множества детей сможет отказаться от жизни во дворце и хоть как-то прожить вне ее, — хмыкает гермес, вспоминая пару писем, полных ругани и беспокойства, смешанным с облегчением, написанных артемидой с несколькими короткими вставками диониса. — должно быть, он все еще думает что в скором времени я несчастно вернусь обратно и смиренно приму свой долг, но, пожалуй, мне придется его огорчить.
гермес зубасто изгибает рот в редкой злой улыбке, но все впечатления смазывает зевок, из-за чего харон весело хмыкает.
— ну, мой добрый лодочник, не смейтесь, это был долгий день, — ворчит гермес, сползая по изголовью. харон качает головой и забирает из его рук кружку, чтобы он не опрокинул ее случайно. — короче говоря, через пару недель до моего отца может и дойдет, что я не собираюсь возвращаться, но к тому времени отыскать меня будет слишком сложно, а артемида — помнишь, я о ней рассказывал? моя дорогая сестра, настолько же склонная к разговорам, насколько я сам — к медлительности, будет уже далеко на севере вместе со своей милой подругой. я надеялся, что после моего исчезновения она тоже решится, наконец, на побег из того проклятого места, и так и случилось… ну а дионис — это дионис.
гермес хихикает, скатываясь в сплошное бормотание, засыпая, но внезапная мысль заставляет его распахнуть в ужасе глаза:
— боги, я забыл о челли! разве я теперь не самый худший отец на свете? — ноет он, делая слабую попытку вылезти из пледа, но его останавливает харон, делая знак, что с ней все в порядке, она накормлена и устроена в импровизированном домике.
— ну разве ты не чудо, — со всей искренностью говорит гермес, тронутый до глубины души.
харон отмахивается, под волосами не видно как краснеют его уши.
— не маши на меня, все я правильно сказал, — гермес показывает ему язык, изо всех сил борясь со сном. — я, кажется, сейчас усну, и я сомневаюсь, что ты решишь меня куда-то переложить, но если ты будешь спать где-то кроме этой кровати, то я буду очень зол, потому что, большой человек, очень вряд ли, что ты поместишься еще где-то кроме этой огромной кровати — если у тебя, конечно, не запрятана еще одна в этом огромном количестве вещей, чему я, на самом деле, не особо бы удивился, тут и человек потеряться может…
харон послушно выслушивает все его бормотание и кивает, хоть и не без колебаний.
«ну правда чудо», — с нежностью думает гермес, и это — последняя его связная мысль перед тем, как он отключается, уже не чувствуя, как его осторожно укладывают удобнее.
наутро гермес просыпается хорошо отдохнувшем (давно он не спал на хорошей кровати), как обычно, с первыми лучами. что необычно, так это ощущение чужого тела рядом, от которого гермес откатился, когда ему стало жарко.
он открывает глаза, чуть щурясь от света, пролезшего через щели в тяжелых шторах, стягивает носки и разворачивается обратно к харону, обрадованный тем, что он еще спит — сегодня, видимо, утро не для дел с лодкой, — и возможностью украсть этот момент только для себя.
лицо харона во сне гораздо более мягкое и открытое, чем обычно; волосы разметались по подушке, гермес и в хорошие дни с трудом удерживает руки при себе, что уж говорить про нынешний момент, когда он не может отказать себе в том, чтобы накрутить на палец некоторые пряди и легко поиграть с ними. его взгляд падает на шрам, прослеживает его, и гермес с улыбкой думает, что будет, если он прикоснется к нему.
когда он встречается глазами с хароном, его улыбка становится только шире, а сонный взгляд харона превращается в подозрительный.
— эй, почему ты так смотришь? я даже ничего пока не сделал, — смеётся гермес, на что харон только иронично поднимает брови, смотря на свои волосы в его руках.
гермес закатывает глаза, отпускает прядь и легко стукается виском о плечо харона.
— да брось, старина, я действительно ничего не делал, — фыркает он, наслаждаясь отсутствием какой-либо неловкости, но не может удержаться. — не успел.
его щелкают по носу, и гермес решает, что пора вставать, он и так лежал практически неподвижно дольше, чем обычно мог вынести.
— ну, думаю мне нужно проведать челли и хоть как-то отблагодарить тебя, мой дорогой лодочник, за то, что не дал мне вчера отправиться домой и замёрзнуть по дороге. как ты смотришь на то, чтобы я взял на себя завтрак?
***
гермес наслаждался темпом их отношений, что на него, вообще-то, не очень похоже, но он думает, что все в порядке, если это харон.
гермес все чаще задерживается допоздна, рассказывая истории, услышанные мельком ото всех, кого он встретил, слухи, гулящие в королевствах, передавая приветы от эвридики и орфея, недавно наконец вернувшегося к ней, отчего она сияла ещё ярче, чем обычно, заполняя тишину непрекращающимся потоком слов, который харон неизменно внимательно слушал.
гермес (возможно, с чуть излишней драмой) распахивает двери, твердо намеренный предложить харону сделать что-то еще кроме милых дружеских посиделок, потому что серьезно, это бесконечно прекрасно, но он знает, что они могут лучше, когда видит за прилавком впервые за все это время кого-то, кто… не харон. и тут же замирает, подозрительно щуря глаза на свернувшегося клубком в старом кресле, которое он, вроде, видел где-то в кладовке, парня, сонно гладящего, вытянув руку, челли.
— ты не харон, — обвиняюще указывает гермес, только чуть-чуть сожалея о своем тоне, но, эй, незнакомец трогает челли, он может быть немного оборонительным по этому поводу.
— очень хорошее замечание, правда, — щебечет незнакомец, убирая руку от челли. — но позволь заметить, ты тоже не харон!
гермес фыркает и подходит ближе, сразу потакая своему любопытству, да и незнакомец, кажется, очень забавный и не особо представляющий угрозу со своими пушистыми, похожими на облако волосами, тонкими руками и толстым красным одеялом, одетый в тунику, которая кажется гермесу смутно знакомой.
он запрыгивает на прилавок, поворачиваясь боком к парню и беря на руки челли, ласково в приветствии поглаживая ее панцирь.
— ну, если у тебя были сомнения, это тоже не харон, это челли, — заявляет гермес, отчего незнакомец хихикает, закрывая рот руками.
гермес только собирается спросить наконец его имя, когда из заднего помещения выходит ещё один парень, одновременно и похожий, и непохожий на первого, с хмурым выражением лица, широкими плечами и сплошь траурными цветами в одежде.
— гипнос, ты не видел, — он прерывается, видя гермеса, и хмурится еще сильнее, из-за чего гермесу становится жутко жаль его красивое лицо.
— второй не-харон, — он в преувеличенном удивлении поднимает брови, гипнос, как он узнал, снова хихикает.
— что? я, не, я танатос, — парень перестает так сильно хмурится, когда его сбивают с толку. — а вы, простите? клиент?
— я гораздо лучше — профессиональный партнер харона, знакомого всем нам, гермес, а вот кто вы двое? — гермес наконец отпускает челли, гордо ушедшей к листьям капусты на другом конце прилавка.
— так вот кто растянул мои штаны! — восклицает гипнос, всплескивая руками.
— гипнос, — шипит на него смущенный танатос, но уже поздно.
— прошу прощения? — растерянно, но заинтересованно интересуется гермес.
вместо каких-либо объяснений гипнос распутывается из клубка собственных конечностей и одеяла и встает на кресле, чуть покачиваясь в процессе — краем глаза гермес замечает, как танатос обеспокоенно дёргается, — показывая босые ступни и те самые штаны с облаками, в которых гермес был в ту первую ночь у харона.
выше колен штанины, и так чересчур свободно сидящие на худых ногах гипноса, растянуты еще сильнее. гермес переводит взгляд на свое бедро, по толщине сравнимое с двумя бедрами самого гипноса вместе, и понимает, что да, его вина тут определенно есть.
— я ни в коем случае не злюсь, — щебечет гипнос, аккуратно складываясь обратно в кресло и заворачиваясь в одеяло с поразительной эффективностью. танатос облегчённо выдыхают. — думаю, в ином случае мы бы узнали, что у харона кто-то есть только на вашей свадьбе! харон бывает очень скрытным, не помогает, конечно, и то, что мы редко видимся. и после предоставления улики у него не осталось путей отхода!
гермес смеется, но не поправляет его насчёт статуса их отношений, гораздо более заинтересованный в том, о чем харон рассказал им.
— мы младшие братья харона, — запоздало объясняет танатос, подходя ближе, неловко складывая руки на груди.
— огромное удовольствие встретиться с вами, — широко улыбается гермес, и заговорщически наклоняется к гипносу. — так? что же наш добрый лодочник говорил обо мне?
— о, он был прямо-таки неприлично болтлив, — вновь хихикает гипнос, наклоняясь к нему в ответ — гермес его уже обожает. танатос рядом выглядит как человек, разрывающийся между тем, что ему нужно сделать.
в конце концов ему не приходится выбирать, потому что в магазин заходит харон. он окидывает взглядом открывшуюся ему сцену, задерживаясь на озорно выглядящих гипноса и гермеса, застывших с одинаковыми выражениями лиц, и со вздохом показывает: «спелись». танатос приобретает виноватый вид.
— ну, мой дорогой друг, в который раз убеждаюсь, что у вас потрясающее чувство времени, — фыркает гермес, спрыгивая наконец с прилавка. — так, неужели я стал твоим грязным секретом?
харон смеряет его невпечатленным взглядом, молча протягивая пакет, означающий работу для гермеса.
— брось, это почти подло вот так уходить от ответа, — ноет тот, но забирает посылку без возражений, укладывая ее в сумку. — мы к этому еще вернёмся!
гермес шутливо грозит пальцем, на что харон смиренно кивает, и прощается с его братьями.
— очень приятно было наконец познакомиться, — кричит ему вдогонку гипнос, пока танатос просто вежливо машет рукой.
гермес возвращается уже глубоко в сумерках, но раздумывает ровно семь с половиной секунд, после того, как сходит с причала, пойти ли к харону или дождаться завтрашнего дня, прежде чем встряхнуться и легким бегом направиться к лавке.
в это время она уже закрыта — поэтому гермес даже не пытается стучаться, а идет к задней стороне дома и запрокидывает голову. свет в окне горит. отлично.
поймите правильно, гермес очень уважал личное пространство харона, но тут уж ситуация особая и срочная, поэтому он с помощью небольшого разбега цепляется за карниз и ловко забирается по выступающим камням. подъем занимает у него около двух минут, после чего он с довольным лицом стучит костяшками пальцев в окно харона, пугая его.
ну, может и не совсем пугая, но харон определено вздрагивает, прежде чем резко развернуться. гермес ребячливо машет рукой и любуется видом харона в темной потертой рубашке, подходящих к ней штанах и с волосами, небрежно завязанными в простой низкий хвост.
даже через окно видно, как харон со смирением вздыхает, давно привыкший к его выходкам, и идет открывать окно, впуская незваного гостя. гермес с изяществом приземляется на пол и улыбается. он понимает, что совершенно не боится возможной (хоть и маловероятной) неудачи. и ему действительно хочется спросить харона о том, что он рассказывал гипносу, но это может подождать, сейчас главную роль играет немного другая тема разговора.
— прекрасный вечер, не правда ли? было бы ужасно грустно проводить его в одиночестве, тебе так не кажется, мой дорогой лодочник?
харон нисколько ему не верит, но кивает на второе кресло у небольшое стола, стоявшее туда с тех пор, как гермес начал задерживаться у него после работы. но вместо того, чтобы просто сесть, он протягивает руку, переплетает свои пальцы с пальцами харона и тянет его к креслу, усаживая харона первым и, с небольшой заминкой из-за того, что он не хотел расцеплять их руки, забираясь следом на его колени.
— босс. харон. это просто чтобы быть предельно ясным, — свободной рукой гермес небрежно обводит их положение. — ну, и чтобы быть более-менее на одном уровне глаз, ты все еще чертовски высокий. я же обещал сегодня днем, что мы к этому еще вернёмся, да?
харон, застывший до этого, неуверенно кивает, автоматически укладывая свою свободную руку на бедро гермеса, что тот категорически одобряет.
— ты знаешь, что мне нечего предложить, кроме самого себя, — он пожимает плечами. — но ты мне очень, очень нравишься и…
у гермеса не получается продолжить, потому что слова на его губах заменяются на чужой рот. харон целует его так, как занимается любым делом в своей жизни — медленно, основательно и целенаправленно, очень быстро выбивая все связные мысли из его головы. гермес чувствует, что задыхается, но он не променял бы это ни на одно сокровище мира.
когда они отрываются друг от друга, а гермес пытается отдышаться, прижимаясь ухом к грудной клетке харона и с наслаждением слушая частое биение его сердца, харон берет его ладонь и пишет на ней: «этого достаточно. тебя более чем достаточно».
очень редко в жизни гермеса наступают моменты, когда он не может подобрать слов, но ему приходится признаться, что это — один из них. поэтому гермес просто его целует.